Timeline

«Я не обязан тебя понимать». Какой чёрт дёрнул Юнги за язык сказать это? В конце концов именно п о н и м а н и е всей ситуации должно быть чем-то важным, чем-то крепким, чем-то, что наоборот их сплотит, а не приведёт к разъединению. Чимин был здесь, рядом, когда Юнги распадался в новых ощущениях после встречи с Тэхёном. Он был здесь, поддерживал, а чем ему отплачивает Юнги? Он не имел в виду то, что выпалил тогда в сердцах. «За пониманием тебе к Чон Чонгуку». Хотелось сделать больно чисто из ревности. Чисто из той мысли, что любимого человека целовал кто-то другой. Как сам Чимин так спокойно принял это? Как принял тот факт, что чужие губы касались Юнги? Юнги, например, в щепки захотелось разнести всё вокруг, уничтожить весь мир. Так как? Разве, это нормально? Он пробовал несколько раз написать Чимину, иногда извиняясь, иногда желая продолжить тот их колкий и незаконченный разговор на том же нерве, том же огне, той же агрессии, мании собственничества.

прости

ты так и не сказал, что чувствуешь к нему

катись к своему Чон Чонгуку

извини меня, я идиот

я тебя люблю

тебе понравилось с ним целоваться?

я сожалею обо всём, что сказал

я был на эмоциях

а если вы потрахаетесь

ты тоже скажешь, что «это просто случилось»?

Юнги так и не отправляет ни одно из сообщений, ещё не решив, каких чувств в нём больше: обиды и ревности или раскаяния и сожаления. По крайней мере, он был честен с Чимином, сказав, что не знает точного ответа на то, есть ли у него к Тэхёну чувства, а вот Чимин, в свою очередь, решил умолчать о том, что у него на душе в отношении Чонгука. Крик о помощи, впрочем, был очевиден, ведь это «ты нужен мне» сказало Юнги всё, что должно было сказать. Но как он может помочь Чимину, когда не способен помочь даже себе? Когда всеми силами пытается душить в себе чувства к другому человеку? Юнги действительно должен был хотя бы понять его, а вместо этого он снова выбрал стратегию концентрации на своих проблемах. Какой же он дурак. «Вот тебе и «мы». Становится дико больно, как только вспоминаешь, в каком тоне Чимин это произнёс в конце их совместного ужина. Не так он должен был закончиться. — Вы в порядке? — осторожно и ненавязчиво, хотя и достаточно прямо интересуется у него доктор Чон. — Выглядите неважно. Юнги отрывает свой расфокусированный взгляд от стены перед собой, окидывая помещение торопливым взором, чтобы понять, где он. Те же больничные стены, уже ставшие привычными аппараты, которые передают жизненные показатели Тэхёна. И он, всё так же неподвижно лежащий на больничной койке. Кико, составившая компанию Юнги вместе со своим мужем и доктором Чоном, тоже поворачивает голову в сторону истинного Тэхёна. — Простите, — немного пристыжённо мямлит Юнги. — Я задумался и ушёл в себя. Хосок дарит ему обеспокоенный вопросительный взгляд, но ничего больше не говорит, решив не давить. Юнги и так очень непросто здесь находиться, и это понимают все. Всё, что связано с Тэхёном, является для него глубокой эмоциональной травмой. Катцу стоит немного в стороне, у койки, так и глядит на тело Тэ безотрывно. Однажды он и сам был на его месте, бродил между жизнью и смертью, а теперь имеет возможность созерцать всё это со стороны. — Ты… — несмело уточняет у него Юнги, подойдя поближе. — Ты помнишь что-то, когда был таким? Как это происходило для тебя? Чувствует ли что-то Тэхён? Знает ли он, через что пропускает Юнги? Катцу принимается формировать мысль на японском, и его соулмейт тут же оказывается рядом, чтобы обеспечить перевод его ответов: — Ничего, — проговаривает Кико. — Катцу говорит, что ничего не чувствовал, пока я проживала каждое его воспоминание. Когда он очнулся, когда выбрал жизнь, он долгое время не понимал, почему я вдруг воспылала к нему чувствами. Последнее, что он помнил по пробуждению, — мне было всё равно на его судьбу, потому что я была помолвлена с другим человеком. Катцу замолкает, а Кико продолжает делиться с Юнги уже своими воспоминаниями: — Признаюсь, это едва ли не сломало меня. Я рассталась со своим бывшим женихом ещё до того, как Катцу пришёл в себя. Это было правильно ввиду того, что я была влюблена уже в другого. С каждым воспоминанием я влюблялась в Катцу всё сильнее и уже не могла этого отрицать, — девушка нежно берёт своего истинного за руку, бросив на него влюблённый взгляд. — Ты не знала, проснётся ли он, и всё равно предпочла чувства к Катцу, а не своего живого жениха? — Юнги не хотелось бы звучать так неосторожно и лезть в чужую жизнь, однако это просто не даёт ему покоя. Он не понимает. Он не понимает, как так можно. Как можно поставить на кон всё из-за любви к кому-то, кто может никогда так в себя и не прийти. — Дело не в том, кто был живым, а кто на грани настоящей смерти, господин Юнги. Я послушала своё сердце, а в нём была та настоящая любовь, искренняя, сильнейшая, такая, которую я не чувствовала к своему жениху, которого я на самом деле тоже любила, просто это была другая любовь. Даже если бы Катцу предпочёл умереть, это не изменило бы мою точку зрения. Он — моя жизнь. Он моя Душа. Он мой истинный. Я никогда не чувствовала ничего сильнее, чем тяги к нему. Даже если бы он выбрал смерть, я бы не изменила своей риторики. Он моё всё, и оставался бы всем, даже если бы его не стало. Я верила, что он вернётся ко мне, — Кико подносит руку к своим губам и оставляет на тыльной стороне его ладони чувственный поцелуй. — И он вернулся. Катцу что-то нежно шепчет жене, и Юнги слегка тушуется, будучи свидетелем чего-то столь интимного, личного, предназначенного явно не для его глаз. — У нас с Катцу ушло время на то, чтобы он поверил, что я по-настоящему с ним, что я выбираю его. Было непросто, но если бы мне сказали пройти через что-то подобное ради того, чтобы снова увидеть его улыбку, ощутить его тепло, почувствовать, как вновь запустилась наша с ним метка, я бы сделала это. Юнги не уверен, что настолько самоотвержен, как Кико. Пройти через всё это снова? Пережить всё заново? Да он едва вытягивает первый раз, злясь, отчаиваясь, распадаясь, крошась вдребезги. Видеть, как страдает Тэхён, невыносимо. Согласился ли бы Юнги пережить это снова? Р а д и Т э х ё н а. Он не готов дать ответ на этот вопрос. Есть очень много вопросов, на которые он не имеет ответов, и пока что поиск их вгоняет Юнги в самое настоящие противоречие, когда ставишь под сомнения всё, что знал об этой жизни. Ещё никогда прежде Юнги не был настолько потерян и сбит с толку. — Я могу спросить… Как отреагировал Ваш бывший жених? — Юнги не уверен, что ему стоит интересоваться чем-то настолько личным. Это не его дело, да и в конце концов люди реагируют по-разному. Катцу положительно кивает, как будто он в полном порядке с тем, чтобы его жена вспоминала бывшего возлюбленного. Это было до него, и он полностью уважает её прошлое. Главное, что он сам её настоящее и будущее. Она выбрала его, предпочла истинность. — Расставание с ним было одной из самых болезненных вещей в моей жизни, — чистосердечно признаётся ему Кико. — Но во всяком случае, не больнее воспоминаний Катцу, которые я видела во снах. — Как и Вы, как и доктор Чон, я не могла контролировать то, что со мной происходило, от этого не было лекарства. Хиро, мой бывший жених, понимал, что сомнамбулическая изоляция отдаляет нас, как бы на начальных этапах мы ни старались делать вид, что всё было хорошо. Выходит, Чимин и Юнги обречены? У них действительно нет будущего? — Истинность заставила Вас разойтись? — Нет, — она отвечает немного резко, малость грубо, а затем смягчается. Во всяком случае, похожие вопросы задавал ей и доктор Чон, пока изучал её случай заболевания сомнамбулической изоляцией. Это нормально, нормально, что Юнги интересуется. Его можно понять, он всеми силами пытается удержаться за отношения с Чимином, которые трещат по швам. — Это был мой осознанный выбор. Он дался мне нелегко, но не было ни дня, чтобы я о нём пожалела. Я действительно любила Хиро, но моя любовь к Катцу сильнее. Это не работа метки, ведь очень долгое время, пока не запустился снова таймлайн, мы не чувствовали больше связи друг с другом. Я люблю Катцу просто за то, что он Катцу. Мой Катцу. Я начала влюбляться в него, находясь в его воспоминаниях, и продолжила, когда он вернулся ко мне. Юнги находит взглядом Тэхёна, изучает его жизненные показатели на дорогой аппаратуре. Физически он полностью пришёл в норму, все операции прошли успешно, даже шрамов от них не осталось. Все сломанные кости срослись правильно. Доктора говорят, что, в случае, если он придёт в себя, ему больше не понадобятся очки. Он больше не будет ненавидеть себя за внешность. По крайней мере, Юнги хочется верить в то, что обновлённый Тэхён, мечтавший снять очки, наконец сможет взглянуть на себя в зеркало без гадливости, что он полюбит себя. — Вскоре Хиро встретил своего истинного, когда уехал в Америку. Он остался там, со своим соулмейтом по имени Джоуи. Мы с Хиро всё ещё поддерживаем связь и поняли, что отпустить один другого было самой правильной вещью, которую мы смогли друг для друга сделать. Эмоционально травмированная после сомнамбулической изоляции, я вряд ли смогла бы стать Хиро хорошим партнёром по жизни, если бы мы решили дальше продолжать наши отношения. С Джоуи Хиро выглядит счастливее, чем со мной. С ним он открыл в себе что-то, чего не было, пока мы были в отношениях. Я искренне рада тому, что в его жизни есть любящий человек, и теперь он может отпустить свою боль. Мы все. — Значит, это был ваш с ним выбор — разойтись? — Так точно. — А метка? Как ваша с Катцу метка смогла снова запуститься? — настаивает Юнги на пояснении. Кико отворачивает рукав блузки, чтобы продемонстрировать неоновые цифры таймлайна, и Катцу с мягкой улыбкой принимается делать то же самое. Линии времени выглядят так, словно никогда и не останавливались, совершенно здоровые, идущие в унисон. Как это возможно? — Я тоже был в шоке, — признаётся Чон Хосок, всё это время ни разу не перебивавший их и дающий Юнги возможность разузнать то, что ему было важно, из первых уст. — И тоже не мог найти этому логическое объяснение. Сомнамбулическая изоляция формируется на последнем, что могло объединять соулмейтов, на последнем уцелевшем меридиане. Кико кивает его словам и добавляет уже от себя: — Катцу согласился работать с доктором Чоном, чтобы продолжить исследование. Шло время, и мы с Катцу просто становились всё ближе друг к другу. И в какой-то момент, когда мы полностью смирились со всем, начали жить вместе как пара, мы проснулись от того, что линия времени снова двинулась дальше. — Но как это возможно? Что её запустило? — задаёт следующий вопрос Юнги. — Любовь? — с лёгким придыханием на мягком фальцете проговаривает Кико. — Мы с Катцу считаем, что это любовь. — Как доктор я не считаю, что просто «любовь» исцелила меридианы связи. Но у меня есть несколько предположений о том, что близкая энергетика тел взаправду повлияла на восстановление таймлайна, — поясняет Хосок. — Энергетика тел? — переспрашивает Юнги, не совсем поняв, что под этим подразумевалось. — Интим. Секс. Соитие. Называйте это, как хотите, господин Мин. Истинные, в том числе, должны быть друг другу любовниками. Должна быть синергия. Вы с ним как один организм. Оу. Спать с Тэхёном — последнее, о чём Юнги мог бы подумать. Особенно ввиду того, что мальчишка прошёл через изнасилование. — Нам с Катцу пора, если Вы не возражаете, — вежливо обращается к ним Кико. — Но мы остаёмся на связи. Вы всегда можете позвонить нам, Юнги, — девушка дарит ему маленькую обнадёживающую улыбку, пока её муж осторожно касается неподвижной руки Тэ своей. — С ним тоже всё будет в порядке. Верьте в это. Будьте сильным ради него. Если бы одной лишь веры хватало… — Если не ради него, так ради себя, господин Юнги. Мы с доктором Чоном здесь, рядом с Вами. Любой выбор всё равно делать только Вам. — С-спасибо, — глухо благодарит её Юнги севшим голосом. Она понимающе берёт его за руку, удерживая небольшой физический контакт какое-то время, а затем они с Катцу оставляют его и доктора Чон одних в палате Тэхёна. Ещё несколько мгновений выдерживается тишина; Хосок не осмеливается заговорить, давая Юнги возможность переварить услышанное. Юнги же безотрывно глядит на Тэхёна, на лице которого покоится кислородная маска. Его волосы отрастают, чёлка достаточно длинная, чтобы прядки скрывали лоб. Если бы не такие ужасные обстоятельства, загнавшие Тэхёна сюда и сделавшие его рабом реалий, Юнги мог бы сказать, что мальчишка Ким очень даже красивый, когда спит. — Я думал, что однажды выцветший, остановившийся таймлайн уже нельзя запустить, — наконец вокализирует свои мысли Юнги. — Я тоже, — соглашается с ним Хосок. — Но природа метки никогда не перестаёт нас удивлять. — Это уж точно. — У Вас точно всё хорошо? — обеспокоенно интересуется у него Хосок. — Мне хотелось бы сказать, что да, но тогда я солгу, — пожимает плечами Юнги. — Поделитесь, что Вас беспокоит? — Он, — Юнги мягко кивает в сторону Тэхёна. — Он? — То, что он делает со мной. Как на меня влияет. Общаясь с Кико и слушая её историю, я чувствую себя каким-то обречённым. Я обречён на Тэхёна. Обречён на чувства к нему. Она сказала, что это был её выбор, и я понимаю, что чертовски боюсь оказаться на его пороге. Я чертовски боюсь подойти к той черте, которая окончательно разорвёт мои отношения с Чимином. Я не готов к Тэхёну. Я даже не знаю, что чувствую к нему. Он ворошит во мне что-то очень глубокое, первобытное, такое, чего не двигал во мне Чимин. Но я люблю Чимина. Очень. Мы поссорились на днях, и я поступил с ним, как дурак, сказав те вещи, которых не имел в виду. Мы с ним отдаляемся. Я чувствую это. Я пытаюсь ухватиться за него всем, чем могу, но он словно выскальзывает из моих пальцев. Я ревную его к его же истинному, боюсь, что однажды истинность всё-таки победит над желанием сердца. Что, если Кико просто сдалась? Что, если она просто перепутала всё? Что, если её чувства к её бывшему жениху всё-таки были настоящими? Что, если истинность всё-таки затмила ей голову? Вдруг это связь из безысходности? Я не хочу этого, Хосок. Я понимаю, что, как раньше, уже не будет, и Тэхён всегда будет частью моей жизни, частью меня. Но я не готов к нему, а он ко мне. Он влюблён в мой образ, но едва ли знает меня самого. Он влюблён в саму мысль о том, чтобы иметь кого-то, кто будет его греть, любить, понимать, держать в этом чёртовом страшном мире. А я влюбляюсь в него-настоящего. Я вижу его и начинаю чувствовать столько всего… И больше всего мне хочется сейчас услышать, что это не любовь. Я просто имею к нему сильную эмоциональную привязанность. — Если Вам будет оттого легче, можете считать это сильной эмоциональной привязанностью, Юнги. В конце концов, пока Вы не разберётесь в себе, это то, чем Вы можете объяснять все эти чувства. Тэхён будет и дальше продолжать затрагивать в Вас самое глубинное, ни Вы, ни я, ни Кико, ни даже Чимин не сможем на это как-то повлиять. Это природа истинности. Юнги подходит поближе к Тэхёну касается пальцами его запястья, находит выцветшую метку, неоновые цифры которых погасли. — Если бы… Если бы Ваша Мун выбрала жизнь, Вы бы… — он прикусывает губу, ступая на опасную территорию чужой боли. — Вы бы выбрали жизнь с ней? — На самом деле, я много думал об этом, Юнги. Разумеется, я не мог не винить себя в том, что боролся за неё недостаточно. Недостаточно желал того, чтобы она вернулась к жизни, вернулась ко мне. У меня, в свою очередь, не было никого рядом, кто мог бы мне подсказать, как действовать, как поступать. Финальное решение было за ней. И даже если я влюблялся в неё во снах, которые видел, моей любви всё равно было недостаточно для неё. В её жизни не было никого, ради кого она захотела бы вернуться. В жизни Тэхёна, кроме Вас, есть любящие его люди, его семья. Он не чувствует Вас, не знает, что Вы влюбляетесь. А если и не влюбляетесь, так развиваете к нему глубокую эмоциональную привязанность, которой всегда сторонились, пока он находился рядом, ж и в ы м и здоровым. Только ему выбирать, вернуться ли к свету или кануть во тьму. Только ему выбирать жить или умереть. Только Вам, Юнги выбирать, любовь ли это или просто сильная эмоциональная привязанность. Только Вам выбирать, быть с ним или остаться с Чимином. Каждый делает свой выбор. Кико его сделала. Катцу его сделал. Я сделал и моя Мунволь. Вы и Чимин тоже сделаете его. И его сделает в конечном счёте Тэхён. — Я не хочу, чтобы он умирал, — в глазах щиплет от пелены слёз. — Он так молод, у него впереди целая жизнь. Он должен нормально влюбиться, вне метки, вне представлений о том, что на истинности клином сошёлся весь мир. Его столько всего ожидает. Его ждёт семья. Он должен очнуться. Я тоже. Я тоже этого жду. — Я тоже желаю Тэхёну вернуться в жизнь. Он действительно очень молод. Я надеюсь, ему хватит сил справиться со всеми своими травмами и двинуться дальше, чтобы продолжать жить, — Хосок добросердечно кивает, глядя на Тэхёна. — Вы не могли бы… Не могли бы ненадолго оставить меня с ним? Я хочу поговорить, — просит у него Юнги. — Без проблем, — легко и непринуждённо улыбается ему в согласие доктор Чон. — Я подожду Вас за дверью. Двери больничной палаты практически бесшумно закрываются за Хосок, а Юнги удобнее располагается рядом со своим соулмейтом, переплетая их пальцы. — Мне снилось, как мы встретились… Ты помнишь это? Помнишь тот вечер, Душа моя? — мягким и тихим голосом вопрошает Юнги. — Я видел твои воспоминания. Я видел себя твоими глазами. Знаешь, будь я тобой, никогда в такого, как я, не влюбился бы. Ты создан для большего, Ким Тэхён. Ты умный, честный, добрый. Ты искренний, потрясающий. У меня не было возможности заметить в тебе эти качества. Я не разрешал себе присматриваться к тебе. Я не подпускал тебя ближе, чтобы не потерять контроль. По мне, наверное, этого не было видно, но я отдавал много сил и энергии, чтобы сопротивляться метке. Это практически вынудило меня ненавидеть тебя. Я ненавижу тебя за всё то, что начинаю чувствовать. Я ненавижу тебя, Тэхён. Я ненавижу себя за ту боль, которую доставил тебе. Я ненавижу нас. Ненавижу, потому что есть часть меня, которая жаждет этого. Жаждет тебя рядом со мной. Жаждет твой взгляд, твоё касание, твой голос. Жаждет, чтобы ты вытеснил собой всё, что я знал об этой жизни. Жаждет, чтобы мы были вместе, как того хотела Вселенная. Ты всё ещё думаешь обо мне так? Ты всё ещё считаешь, что я — дар Cудьбы? Часть меня отчаянно жаждет твоего прощения, твоих ласковых рук. Во снах у меня нет возможности к тебе прикоснуться, нет возможности поговорить с тобой, достучаться до тебя. Но мне так хочется… Он нежно поглаживает кожу Тэ подушечкой большого пальца. — Всё сыплется из моих рук. Мы с Чимином поссорились… Не знаю, зачем говорю это тебе, да ещё и о нём. Как глупо, правда? Двое моих самых близких людей. Ты и он. Мой истинный и мой возлюбленный… Ему больно говорить со мной о тебе. Тебе больно, когда речь заходит о нём. Я на распутье. Между двух огней. С тлеющими чувствами к нему, которые усиленно пытаюсь раздувать до состояния былого огня. С искрой чувств к тебе, которую я хочу погасить, чтобы она не успела вспыхнуть. Я люблю его, Тэхён. Очень. Я хотел провести с ним свою жизнь. Никогда и не предположил бы, что в моём сердце может иметься место для кого-то ещё. Мы были детьми, когда познакомились. Мы были друг у друга всем первым, и я просто не представляю, как это — без него. Но сейчас я влюбляюсь в тебя. С каждым сном, каждым словом, каждой болью, через которую ты прошёл, и теперь ведёшь меня следом. Ты становишься по-настоящему дорог мне, волнуешь мою душу так, как никто другой, кроме тебя, не может. Метка ли это? Прошу, скажи мне, что это всё метка. Что всё в порядке, что я не схожу с ума. Скажи, что я просто слишком впечатлителен, что на самом деле просто придумал себе то, что ты проникаешь под мою кожу. Скажи, что это закончится. Скажи, что я не спятил. Я не знал живого-тебя достаточно, чтобы скучать, но, чем больше я узнаю о тебе во снах, я понимаю, что моя тоска по тебе растёт в геометрической прогрессии. Юнги сидит рядом с неподвижным телом, не выпуская Тэхёновой руки из своей. — Ты должен вернуться не ради меня. Я не заслуживаю этого после всего, после той боли, которую я тебе доставил. Ты покажешь мне ещё, я это знаю. Ты проведёшь меня в ту самую ночь, когда я едва ли не потерял тебя, и я должен буду смотреть на результат своих действий. Мы должны быть сильными, моя Душа. Борись за себя. Ради своей матери. Ради брата. Вокруг тебя даже больше любящих тебя людей, чем ты думаешь. Вернись к жизни, умоляю.

***

Пф. Ни-за-что. Чимин думал, что Чонгук собирается быть паинькой? А ведь он действительно намеревается заставить его пожалеть, заставить начать проклинать весь мир за то, что его истинный — именно Чонгук. Это просто уже дело принципа. Он не имел право распоряжаться его жизнью, решать такие важные вопросы без его ведома и согласия. Конечно же, он никогда на подобное не согласился бы, но есть и та, адекватная, аналитическая часть его, которая пытается подсчитать на воображаемом калькуляторе все плюсы работы на Пак Чимина. 1. Появилось с в о б о д н о е время, которое он может провести за отдыхом, с мамой или за ещё одним визитом к Тэ; 2. Его ставка взаправду финансово раза в два выше, и теперь он может позволить себе то, о чём думать раньше было непозволительно; 3. Его спина, руки и тело не могут прекратить говорить ему «спасибо», потому что в работе на Пак Чимина нет сложных физических нагрузок; 4. Чимин близко, он в доступе протянутой руки — весь деловой, важный, крутой, — так что бери и души из ненависти, бери и целуй от переизбытка чувств, расшатывающих всю грудь. Стоп. Нужно перестать думать о его губах, о близости, об опасном блеске в глазах, грозящемся сожрать Чонгука с потрохами. Он, на минуточку, на миссии «Как выбесить из себя Пак Чимина», а мысли о том, чтобы угреться в его руках, не совсем уместны при осуществлении данной задумки. Чимин же всё равно не примет мер, верно? Он втянул Чонгука в это, так что пусть теперь терпит. Чонгук опаздывает специально, с гаденькой улыбкой угощает сам себя мороженым, пока в стороне остывает заказанный Пак Чимином кофе, который нужно было приобрести в определённой кофейне. Чисто из вредности и упрямости Чонгук отправился в другую и взял совсем не тот напиток: вместо латте на кокосовом молоке оказался чёрный эспрессо. Крепкий, как Чонгукова ненависть. Он усмехается, когда слышит от Джисона, помощника господина Пака, что-то типа: «Это просто неслыханная дерзость!». Да. Чонгук именно такой. Такой. Он продолжает быть таким, когда его ребяческую и шаловливую вольность Чимин встречает улыбкой и глотком того самого крепкого кофе, который он не заказывал. Он взаправду выпьет это? Что по-настоящему неслыханно, так это Пак Чимин, ведущий себя так, словно ожидал от Чонгука подобного поведения. Вау. Он всё готов стерпеть? Чонгуку выдаётся шанс проверить границы терпимости своего ненаглядного истинного снова, когда Чимин отправляет его за ланчем. Чонгук даже и не думает осторожничать с перевозкой еды, поэтому, когда он оказывается опять в офисе и с самодовольной улыбкой протягивает Чимину его заказ, еда в пакетике к тому моменту теряет любую привлекательность. Что нужно было с ней ещё делать, чтобы она выглядела так? Чонгук на неё задницей сел? — Вы просили ланч, господин Пак. Бон аппетит, козёл. Кушать подано. Чимин стреляет в него колючим взглядом, недовольно рассматривая свой испорченный салат. — Принеси мне другой, — господин Пак откидывается на спинке стула, скрестив на груди руки. Хочешь другой? Будет тебе другой, ты, старый гном! Чонгук не кивает, выходит из кабинета Пак Чимина молча, добираясь до лифта, чтобы снова оказаться на парковке. Компания снабдила Чонгука дорогим рабочим мотоциклом, но лучшей вещью, пожалуй, осталось то, что ему не выдали никакой дурацкой рабочей униформы. Только биометрический ключ-карту в виде пропуска. Никакого идиотского комбинезона и неудобной куртки. — Принести ему другой, — цедит Чонгук сквозь зубы со злорадным смешком. — А тот есть не захотел? Переводчик продуктов чёртов. Он уже надевает защитный шлем на голову, находясь у входа в основной офис, когда краем глаза замечает чей-то силуэт рядом с собой. — Я могу Вам помочь? — тон его голоса отстранённый, нейтральный, далёкий от приветливого, но в нём нет ни гонора, ни неприязни. Чонгук недоуменно хмурится, окидывая взглядом незнакомца: ему на вид где-то под пятьдесят, хотя незаурядная потрёпанная одежда и небрежно взлохмаченные волосы лишь прибавляют ему возраст. Высокий, ростом с Чонгука. Нос средней ширины и гармонично сочетается с остальными чертами лица, особенно подчёркивая большие выразительные глаза. Тонкая верхняя губа, под которой красуется родинка. Они с Чонгуком выглядят едва ли не идентично, с тем лишь отличием, что их разделяет двадцать лет возрастной разницы минимум. Поразительное сходство с этим мужчиной наталкивает Чонгука на определённые мысли. Не может быть. Это не может быть он. Мама, конечно, часто говорила, что Чонгук внешностью весь в своего отца, но чтобы настолько… Он похож на ту версию Чонгука, у которого жизнь пошла под откос, который навечно застрял в районах трущоб и постоянно находится в бегах, спасаясь от ежедневных проблем. Чонгук никогда не видел его и запретил себе интересоваться даже его именем. Однако он понимает, кто перед ним, даже до того, как старший мужчина принимается говорить: — Здравствуй, Чонгук-и. — Откуда Вы знаете моё имя? — сухо уточняет Чонгук, напрягшись. — Как же мне не знать имени собственного сына? — хмыкает радушно незнакомец. — У меня нет отца, — цедит в ответ Чонгук холодным тоном. Сердце внутри его груди даёт на бис концерт симфонического оркестра, в голове начинает пульсировать. Чонгук весь поджимается, будучи вообще не готовым к такой встрече. Он вычеркнул из своей жизни желание хоть когда-нибудь встретить второго своего создателя; ещё ребёнком он прекратил в этом нуждаться, считая своим отцом местные улицы. — Конечно, есть, Чонгук-и. Твоя мама не говорила обо мне? Меня зовут Чон Минчжун, я твой папа. — Я не спрашивал, — ровно ведёт он, недоверчиво косясь на своего отца. — Мне неинтересно, кто Вы. У меня нет отца, а способность спариваться и нести потомство ещё не делает Вас им. — Какой ты грозный, суровый и сильный, — мужчина пытается перевести всё в шутку, чтобы сбавить градус напряжения. — Весь в меня. Красивый, умный, дерзкий. Взял лучшее. — Слава Богу, что бросать беременных женщин с маленькими детьми на руках я от Вас не перенял, — закатывает глаза Чонгук, продолжив язвить. Чон Минчжун отшатывается, удручённо потупив взгляд. — Понимаю, ты в праве злиться на меня… — Злиться? Да мне всё равно на то, кто ты. У меня нет отца. Нет папы. Только мама и старший брат, — огрызается Чонгук, начиная и впрямь вестись на провокации. — Что тебе нужно? — Просто хотел увидеть тебя… — Увидел? — цокает языком Гук раздражённо. — А теперь отойди, мне нужно работать. — Ты не уделишь мне ещё несколько минут своего времени? Пожалуйста?.. Мы можем, скажем, выпить чего-нибудь? — с надеждой в голосе просит его мужчина. — Какую часть из фразы «мне нужно работать» ты не понял? У меня нет времени. И я не пью на смене. — Просто позволь своему старику угостить тебя кофе, Чонгук. Не будь ко мне так строг, прошу. Я дико переживаю, — а затем он громко и надрывно кашляет до образования пелены слёз в уголках уставших глаз. Чонгук почему-то не может отыскать в себе силы отказать ему, и им движут отнюдь не забытые семейные чувства, это что-то другое. С этим человеком его ничего не связывает. Абсолютно. Он никто ему, какими бы громкими фразочками в стиле «я твой папа» он тут ни расшвыривался. Но… — Просто… Просто позволь мне угостить тебя кофе, прошу, — кряхтит он на сорванном охрипшем горле. Пак Чимин ведь подождёт свой салат, да? Не уволит же он Чонгука, когда сам захотел, чтобы он на него работал? — Я дам тебе десять минут, — с твёрдым льдом в голосе отвечает Чонгук. — А затем мы разойдёмся так, словно никогда не встречались. — Спасибо, сынок. Они заходят в первую же кофейню, которую хорошо видно из окон здания офиса Чимина. Цены здесь не самые дешёвые, но Чонгуку грех жаловаться. Не его была идея с угощением. И подумать только: первое, что ему когда-либо купил отец, это чёртова чашка кофе. Он старается ничем не выказывать, что нервничает, что всё нутро гудит. Горячая чашка капучино просто обжигает пальцы, а боль немного отрезвляет, дарит чувство заземления. — Как твоя жизнь, сынок? Хочется запретить ему так называть Чонгука. Хотя, десять минут можно как-то и потерпеть, наверное. По их истечению они разойдутся, и Чонгук постарается всё это забыть. В его семье нет отца. Ни у него, ни у Тэхёна. Только мама. Только она имеет право так к нему обращаться. — Сойдёт, — отвечает он односложно, не размениваясь на искренность. — А как мама? — Сойдёт, — он повторяет последнее брошенное слово снова, избегая зрительного контакта с Чон Минчжуном. — Я слышал о Тэхёне… Мне очень жаль, Чонгук, — мужчина умело давит на больное, и к сожалению здесь уже не используешь это будничное «сойдёт». Он провоцирует на что-то конструктивное, большее, а у Чонгука на это нет ни желания, ни эмоционального ресурса. Последнее, что ему нужно, обнажить душу перед кем-то, кто зовёт себя его отцом, но никогда эту роль в жизни так и не играл. — Я не хочу говорить о них. С тобой. Ты никто для нас. Никто для меня. Так что просто пей свой кофе. У тебя, кстати, осталось семь минут. Может, вместо того, чтобы размениваться на лесть и жалость, ты расскажешь мне, что ты по-настоящему хотел от меня? Мужчина меняется в лице, и именно так, можно легко определить, что прошлые эмоции оказались напускной фальшью. Его не интересует на самом деле мама. Не интересует, как поживает Тэхён. Чонгук с первых мгновений взаимодействий с ним не позволял себе обманываться этим, однако стоит признать, что это всё равно здорово полоснуло по сердцу. Ему не стоило ожидать от этого мужчины настоящего сочувствия, но это не означает, что травма не станет формироваться где-то внутри него. — Дело в том, Чонгук-и, что у меня больше никого, кроме тебя, нет. Ты моя плоть и кровь… — начинает лаконично и с драматичной ноткой Чон Минчжун. Чонгук заходится в холодном наполовину истерическом смехе, смешанном с горьким сарказмом. — Что? Ты освоил презерватив? Я у тебя единственный? — Я говорю правду, Чонгук… — Мне плевать. Будь я у тебя один или будь у меня по твоей линии хоть двести братьев и сестёр, — перебивает его мрачным тоном Чонгук. — Ты не мой отец. У меня его нет. Так что ближе к сути. Минут осталось всего пять. Если тебе нечего сказать больше, давай просто молча допьём кофе и закончим всё это. У меня много дел, Чон Минчжун. — Постой, Чонгук… Прости… Я… Я действительно хотел увидеть тебя, — мужчина всё не покидает попыток удержать внимание, даже нервно, словно его толкает в спину время, инициирует небольшой физический контакт, коснувшись плеча сына. Брат Тэхёна, хоть и получил от него в угощение кофе, но всё же не осмеливается отпить его, сделать хотя бы глоток. Воздух тяжёлый, с пылью смеси металлов, которая оседает где-то в легких. — Понимаешь, сынок, мне не к кому обратиться, кроме тебя. Некуда пойти… — Для того, чтобы было, тебе не нужно было вести себя, как мудак, и бросать маму беременной. Бросать Тэхёна, пускай он и не твой родной сын. Бросать меня, — резко перечит ему Чонгук, воспалёно отзываясь на каждое слово. — А теперь ты ждёшь, чтобы тебе подали стакан воды на старости лет? Он и сам не понимает, почему не может просто держать себя в руках, почему так важно ответить чем-то колким, болезненным, агрессивным. Ему хочется, чтобы у Чон Минчжуна болело, чтобы он закипал в сожалениях. Обидно даже не за себя, а за маму. Каждый мужчина, с которым она была, в итоге оставлял её одну: отец Тэ, Чон Минчжун и даже её собственный истинный. Она тащила Чонгука с братом на себе. Одна. Это единственные мужчины в её жизни, которые никогда от неё не отвернутся. Её мальчики. — Тебе незачем быть таким жестоким со мной, Чонгук. — Незачем? Жестокости я научился у тебя, Чон Минчжун. Яблоко от яблони. Так что не томи и говори, что тебе нужно от меня. И без этих «ты у меня один во всём мире». — Чонгук, я в беде. — Вообще не мои проблемы, — холодно, на нулевом эмоциональном диапазоне твердит Чонгук. — Сынок, я должен денег одним людям… Ты не мог бы?.. Не мог бы помочь своему старику? Деньги. Ах, вот оно что. Всё дело в них. — Понятно, — с небольшой оттяжкой во времени спокойным, ровным тоном подытоживает Чонгук. — С этого нужно было начинать. Деньги. М. Прощай, Чон Минчжун. Чонгук отставляет в сторону свой кофе, который так и не тронул, и спрыгивает со своего стула, чтобы уйти отсюда, когда чувствует хватку на своей руке. Она крепкая и делает больно, оставит после себя синяки. — Пусти, — Чонгук рычит низко, глядя на то место, где вокруг его запястья сжалась отцовская рука. — Ты не понимаешь! Выслушай меня! — повышает голос мужчина, лишь схватив Чонгука за руку ещё сильнее. — Не трогай меня, — ещё более злостно выпаливает Чонгук. — Убери от меня руки. — Не создавай сцен, Чонгук, — шипит Чон Минчжун. — Чего тебе стоит дать мне немного денег? Ты работаешь на престижной работе у этих богатеньких ублюдков. А мы семья. Ты должен помочь мне. Я твой отец. — Я ничего. Тебе. Не должен. А сейчас отпусти меня, иначе я сломаю тебе кости, — предупреждает его с опаской Чонгук. — Щенок! — разъярённо бросается на него мужчина. — Ты как с отцом своим разговариваешь? Думаешь, поднялся, и теперь имеешь право угрожать мне? Да кто ты такой? Без меня тебя бы даже не существовало! Какой наглый! Забыл своё место? Дай мне чёртовы деньги! — Пользовался бы презервативом, меня бы не было! Я не просил меня заделывать! И у меня нет отца! Ты никто для меня! Внезапно за руку Чон Минчжуна хватается кто-то ещё и с силой скручивает её у него за спиной, вынудив подавиться воздухом от боли. — Пусти его, — убийственно грозно звучит голос Пак Чимина у его уха. — Или кости тебе сломает не он, а я. Только тронь моего соулмейта — и я заставлю тебя жалеть, что ты вообще существуешь. Чонгук глядит на него широкими глазами в изумлении. Он никогда не видел Чимина таким злым. По-настоящему злым, как будто тот способен пойти ради него на убийство. О господи.

***

Строптивый мальчик. Он серьёзно думал, что его не раскусили? Что не ожидали его вредности и шкодливости? Желания всячески насолить? Чимин был готов к тому, что это произойдёт, потому что Чон Чонгук просто не был бы Чон Чонгуком, прими он свою участь смиренно. Смирение — не про Чонгука. Он бунтарь, и это то, что ломать Чимину в нём не хочется. Крепкий эспрессо вместо латте на кокосовом молоке; мелкий засранец пытается вывести Чимина на эмоции прямиком с самого утра, но стоит, наверное, сказать спасибо, что хоть в кофе он не додумался плюнуть. Вырванные годы и парочка седых прядей с этим говнюком Чимину, похоже, обеспеченны, но, будем честны: он сам на это подписался. Сам же хотел, чтобы Чонгук был здесь, работал на него. На салат, который привёз ему доставкой этот паршивец, даже смотреть нельзя без слёз. Один лишь бог знает, что этот придурок делал с едой, чтобы она оказалась в таком состоянии. Гаденькая улыбка, шкодливый светящийся радостью взгляд… Да Чон Чонгук и впрямь наслаждается плодами своих коварных выходок. Думает, что такой умный? Думает, что понял и обыграл этот мир? Мир, в котором Чимин с т а р ш е его, в котором он опытнее, живёт дольше? Вообще-то у Чимина тоже есть зубы, да. — Принеси мне другой, — помыкает им Чимин, как настоящий босс, расслабленно откидываясь на своём рабочем кресле. Ой, а что такое? Почему лицо такое сразу кислое, а? Нравится играться, люби и правила игры знать. Нравится просто так мотаться по городу? Что ж, это твой выбор, Чонгук. Иди и мотайся. — Он же настоящая заноза! — возмущается Джисон, ужаснувшись чужой дерзости, когда Чонгук покидает кабинет с постной миной. — Господин Пак, Вы точно уверены, что он нужен в персонале? Я понимаю, что он Ваш истинный, но из него не лучший работник выходит, если он позволяет себе столько вольностей. А если он испортит что-то по-настоящему важное? Вмешается в бизнес? Простите, если мои умозаключения прямолинейны и Вы в них не нуждаетесь. Но я не могу не сказать этого. Чимин лишь смеётся в ответ тихонько и очень легко. — Я понимаю, почему он тебе не нравится. Но к этому мальчишке действительно нужен особый подход, и, кажется, я на правильном пути, чтобы отыскать ключ к успешной коммуникации с ним. — Он разрушит тут всё быстрее, чем Вы разберётесь в том, как с ним общаться, — делится с ним опасениями Джисон. — Перестань. Всё не так плохо. — У него нет элементарного чувства вежливости! Как можно разговаривать так с Вами? Никто такого себе не позволяет. Потому что этот «никто» — не Чонгук. Только ему можно. — Ничего, я контролирую это. Или, по крайней мере, Чимин любит этими словами себя так утешать. Что он контролирует, чувствует грань, знает, когда нужно остановиться. Всё это будит в нём такие бурные эмоции, которых он в жизни не испытывал, создаёт ситуации, при которых открываются те стороны, что в себе раньше не замечал. Он поднимается из-за стола с лёгкой улыбкой на губах и подходит к окну малость задумчиво. Из окна его офиса хорошо видно парковую аллею и кучу бутиков на той стороне улицы. Рядом с офисом есть и кофейня, но свой латте на кокосовом он берёт в другом месте. Чимин несколько раз моргает, присматриваясь, ведь кажется, что он замечает в окне кофейни знакомую ему фигуру Чон Чонгука. Погодите. Нет, это действительно он. Сидит в своё рабочее время и пьёт с кем-то кофе. Серьёзно? Это новая попытка достать Чимина или что? — Он совсем охренел? — ругается себе под нос мужчина, круто разворачиваясь на каблуках, чтобы добраться до двери. — Господин Пак, куда Вы? — обеспокоенно бросается за ним вслед Джисон, прижимая к груди планшет покрепче. — Преподать кое-кому урок, — проговаривает он уверенно и твёрдо. Лифт спускает его вниз предательски медленно, но у него хотя бы есть время подумать, что Чонгуку сказать. А и впрямь, что Чимин ему скажет? Это хороший вопрос. Возмущения так много, но ничего на ум так и не приходит. Напугать его грозным взглядом? Очень смешно. Ещё с улицы Чимин замечает, что что-то не так. Лицо Чонгука похоже на камень, холодное, спина держится зафиксировано, жёстко, с небольшим наклоном, явно причиняющим дискомфорт телу. Кофе в его чашке горячий, но он не отрывает от керамической поверхности своих ладоней, и, должно быть, это больно. Рядом с Чонгуком, что-то разъясняя, сидит мужчина, который до невозможности похож на самого истинного Чимина, только на порядок старше. Он вшагивает в кофейню незаметно, во всяком случает, Чонгук настолько скован, отвлечён, настолько находится в моменте общения с этим мужчиной, что появление здесь Чимина он даже не замечает. Они разговаривают между собой достаточно громко, чтобы привлечь внимание других посетителей, и в этих речах мало что имеется от тепла. — Тебе незачем быть таким жестоким со мной, Чонгук, — до Чимина долетают кусочки их разговора. Он внимательно изучает взглядом Чонгука, приходя к мысли, что мальчишка и сам не горит огромным желанием здесь находиться. — Незачем? — слова истинного Чимина резкие, насмешливые, полные иронии. — Жестокости я научился у тебя, Чон Минчжун. Яблоко от яблони. Так что не томи и говори, что тебе нужно от меня. И без этих «ты у меня один во всём мире». Что? Это его отец? Конечно, внешнее сходство уже натолкнуло на подобные мысли, но именно сейчас всё встало на свои места. — Чонгук, я в беде. — Вообще не мои проблемы, — речитативом проговаривает Чонгук. Их отношения вряд ли назовёшь тёплыми. Когда Чимин был в доме Чонгука и Тэ, он не замечал на семейных фотографиях этого мужчины. Он не был частью семьи, даже если произвёл на свет истинного Чимина. Чонгук встречает слова отца с искренним отвращением, стараясь нанести как можно больше вреда своими ответами. Несмотря на то, насколько жалким в своей нужде помощи пытается казаться Чон Минчжун, его глаза не горят искренней радостью увидеть сына. Он явно не от большой отцовской любви здесь. — Сынок, я должен денег одним людям… — так вот, какой у него мотив? Требовать денег? — Ты не мог бы?.. Не мог бы помочь своему старику? Чонгук глядит на него с разочарованием, на несколько мгновений сохраняя молчание. — Понятно, — наконец срывается с его губ выверенным монотоном. Он пытается казаться бесстрастным, но глаза не лгут. Где-то внутри себя Чонгук сейчас задыхается от боли. Даже если этот человек ему не близок. — С этого нужно было начинать. Деньги. М. Прощай, Чон Минчжун. Он оставляет в стороне чашку кофе и уже поднимается со стула на ноги, чтобы уйти, как мужчина цепляется за руку сына крепкой хваткой, а всё напускное благодушие и крошки отцовской «любви» окончательно стираются с его лица. — Пусти, — Чимин слышит, как Чонгук рычит на него, пытаясь выдернуть запястье, однако хватка оттого лишь крепчает. — Ты не понимаешь! Выслушай меня! Чимин дёргается. Нужно что-то сделать. В нём просыпается что-то животное, первичное, какой-то базовый инстинкт, когда он видит, как лицо его истинного перекашивается гримасой боли. Это будит в нём злость, желание укрыть Чонгука от всего, заслонить собой, утопить его в своих объятиях. — Не трогай меня. Убери от меня руки. — Не создавай сцен, Чонгук, — Чон Минчжун оглядывается по сторонам, чтобы увидеть, сколько посетителей наблюдают за разворачивающимся спектаклем. — Чего тебе стоит дать мне немного денег? Ты работаешь на престижной работе у этих богатеньких ублюдков. А мы семья. Ты должен помочь мне. Я твой отец. Какая наглость. Чимин сжимает в кулаке пальцы до побеления костяшек. — Я ничего. Тебе. Не должен. А сейчас отпусти меня, иначе я сломаю тебе кости, — предупреждает его с опаской Чонгук. — Щенок! — Чон Минчжун хватает сына за лацканы куртки, крича близко к Чонгуковому лицу. — Ты как с отцом своим разговариваешь? Думаешь, поднялся, и теперь имеешь право угрожать мне? Да кто ты такой? Без меня тебя бы даже не существовало! Какой наглый! Забыл своё место? Дай мне чёртовы деньги! — Пользовался бы презервативом, меня бы не было! Я не просил меня заделывать! И у меня нет отца! Ты никто для меня! Чимин больше не может это терпеть. Не может смотреть на то, как Чонгук перед ним распадается, крошится. Это испытывает Юнги, когда видит Тэхёна? Чувствует ли он ту же удушающую боль внутри, когда видит его таким? Он хватает Чон Минчжуна за руку, вынудив своим внезапным появлением замешкать отца Чонгука. Этого хватает, чтобы применить болевой захват, которому его когда-то обучил Юнги. Чимин не думал, что ему в жизни придётся кого-то калечить, но у него просто не осталось выбора. А Чонгука в обиду он не даст. Только через его труп. — Пусти его, — Чимин рокочет у его уха, пока мерзкий урод кряхтит от боли и пытается приподняться на носочки, чтобы снизить болевые ощущения в заломленной вывихнутой руке. — Или кости тебе сломает не он, а я. Только тронь моего соулмейта — и я заставлю тебя жалеть, что ты вообще существуешь. Чонгук впадает в ступор, схватившись за воспалённое травмированное запястье. Глаза большие, внезапно невинные, какие-то детские, удивлённые. Конечно же, он не мог ожидать от Чимина чего-то такого. Никогда не вступающий в конфликты Чимин и сам не знал, что способен на это. Это новая сторона его, которая жаждет разбить об пол лицо каждому, кто сделает его мальчику больно. Чон Чонгук его, и плакать он будет только из-за Чимина. Только Чимин имеет право делать ему больно. — Он отказал тебе, так что катись, пока я не вызвал полицию и не донёс на тебя за вымогательство. Все в этой кофейне тебя слышали, так что свидетелей будет достаточно, чтобы ночь-другую ты провёл, как минимум, в обезьяннике. — Сучонок! — мычит Чон Минчжун. Чимин брезгливо отталкивает его от себя, высвобождая его руку, и оказывается рядом со стушевавшимся Чонгуком, храбро встав перед ним, словно рыцарь на белом коне. — Я найду тебя, ты, маленький неблагодарный ублюдок! — мужчина разъярённо бросается угрозами в сторону сына. — Ты ещё пожалеешь, что родился на свет! — А я и не хотел рождаться, тебе ясно? Мир был бы без меня лучше! И без тебя, такого урода! — срывается теперь и Чонгук. — Ты мне не отец! Так что пошёл ты к чёрту! — Мы ещё увидимся, Гук-и, — зло процеживает Чон Минчжун, а затем стремительным шагом вылетает из кофейни на дождливую улицу. Для Чимина становится откровением мысль о том, что Чонгук думал о чём-то подобном. О том, что он представлял мир без самого себя и пришёл к выводам, что он был бы без него лучше. Тогда у Чимина бы не было его. Нет-нет. Нельзя. Они есть друг у друга, и это самое прекрасное, что может быть в жизни. Чувство опоры. Чувство, что тебя держат. — Ты как? — Чимин осторожно инспектирует запястье Чонгука, покраснения опоясали цифру метки, вскоре образуется гематома. Мальчишка не отвечает, взгляд потупленный, ресницы трепещут от смаргивания. Он тихо шипит от прикосновений чужих пальцев к травмированной коже, поджимает губы. Сейчас он максимально беззащитен, даже не отпирается близости Чимина, податливо руководясь чужими движениями. — Пойдём, — мягко проговаривает Чимин, направившись к выходу из кофейни. Чонгук по-прежнему молчит, когда они возвращаются в офис. — Присядь, — Чимин усаживает мальчишку на собственное кресло, прикрыв за ними двери. На столике у окна покоится фильтр с водой и несколько чистых стеклянных стаканов. Налив немного прохладной жидкости в ёмкость, Чимин опускается перед Чонгуком на колени и осторожно вкладывает стакан в руку Чона. — Вот. Выпей это для меня. Это обычная вода. Чонгук, на удивление, слушается его, поймав его обеспокоенный, встревоженный взгляд своим. Может, Юнги был прав? Может, этому действительно сложнее отпираться, чем кажется? Ведь всё происходит как-то само, природно, как будто тело и рефлексы знают всё лучше логики и воли разума. Может, поэтому так сложно, так тяжело? — Как твоя рука? — Я буду в порядке, — впервые в голосе Чонгука нет привычной ненависти. Он шепчет это легко и мягко, как будто до конца так и не придя в себя. — Уверен? Давай хотя бы приложим что-то холодное… — Я в порядке, — повторяется Чонгук, наконец установив прочный зрительный контакт со своим истинным. — Как много ты слышал? — Я не знаю, сколько времени вы разговаривали, так что не уверен, что знаю точный ответ на этот вопрос, — юлит Чимин с непривычки, очень боясь сейчас разрушить нечто хрупкое между ними, возникшее впервые. — Но достаточно. — Это… Это был первый раз, когда мы с ним встретились… — Чонгук, скорее всего, и сам не понимает, зачем рассказывает это Чимину. Но глаза Чимина внимательные, он не перебивает и так тепло держит его за руку. Это греет что-то внутри. Что-то внутри заполняет его пустоту. — Он бросил маму ещё до моего рождения. Я никогда не спрашивал о нём у неё, но сразу понял, кто он, когда мы увиделись. Вау. Я действительно похож на него. — Не похож, — отрезает Чимин сходу. — Ни капельки. — Перестань. У меня его лицо. — Но не личность. Ты не он. — Я понимал, что подошёл он ко мне не из-за большого желания познакомиться. Хотел бы — сделал бы это уже давно. Но… Мне всё равно больно. Почему мне больно? Он никто для меня, его слова ничто, но во мне словно пробили дыру. Так почему? — он спрашивает у Чимина так, будто его истинный имеет учёную степень в сфере психологии и способен разложить всё по полочкам. — Потому что ты хороший человек, Чонгук. Ты добрый, чистый, искренний, умеющий переживать, сочувствовать, любить. У тебя большое сердце. — Нет. Я ничем из этого не являюсь. Я не милый и не добрый, и я не сочувствую людям. — Так думаешь только ты. Но я вижу совсем другое, — мягко усмехается Чимин, позволив себе вытянуть руку, чтобы поправить прядки тёмных Чонгуковых волос. — Что ты видишь? Свой шторм. Свою бурю. Своё море. Свой океан. Вот, что я вижу. Ты мой в каждом своём нерве, каждом вдохе, каждом стуке сердца. Ты мой. — Тебя, Чонгук. Я вижу тебя. Со всеми твоими трещинами. И ты прекрасен для меня. Ты мой. Кто-то стучится в двери, и вскоре на пороге оказывается мама Чимина, заявившаяся без предупреждения с визитом. Вслед за ней в кабинет входит и смутившийся Джисон, заставший своего шефа в позе, которую можно было бы не так понять, если не знать всех тонкостей ситуации. Да и куда там, ведь Чимин стоит на коленях перед сидящим в кресле с разведёнными в сторону ногами Чонгуком, взирает на него снизу вверх, как на бога. Тут будет сложно не додумать детали, которых на самом деле нет. — Кхм, — он негромко кашляет, чтобы лишний раз напомнить о себе, и на этот раз Пак Чимин, обильно раскрасневшийся от стыда, принимается скоропалительно подниматься на ноги и расправлять ткань пиджака. — Господин Пак, к Вам пришла Ваша мама. Да. Это Чимин уже успел заметить. Джисон лаконично откланивается и покидает офис, закрыв за собой дверь. Чимин пытается спрятаться от взгляда пытливых глаз мамы, не осмеливается посмотреть на её скромно улыбающееся лицо. Она с плохо скрываемым интересом рассматривает резко застеснявшегося Чонгука, будучи полностью заинтригованной его личностью. — М-мама? — Чимин слетает на писк совсем не своим голосом. — Ч-что ты тут делаешь? Я… Я думал, ты за городом… — Хотела сделать тебе сюрприз, — мягко проговаривает она. — Имею же я право соскучиться по своему мальчику? Я чему-то помешала? Чонгук берёт ситуацию под контроль первым и, спешно прочистив горло от образовавшегося комка, молвит: — Нет, я уже ухожу, — его речь не совсем внятная, но контекст понять можно. Чужое присутствие словно ошпарило, привело в чувства, вылило ушат воды и хорошенько тряхнуло за плечи. — Чимин-и, не представишь мне своего друга? — осторожно интересуется мама, задерживая пристальный взор на семенящем торопливым шагом к двери незнакомце. Друга? О нет. Их едва ли можно таковыми назвать. — Это Чон Чонгук, мам, — и Чонгук тут же замирает, сразу же оборачиваясь. Смиряет истинного таким взглядом, словно тот лишил его любого выбора, кроме как остановиться и остаться. — Он мой истинный. Кхм. — О? Так вот ты какой? — приветливо и по-доброму встречает его мама, переключая всё внимание на Чона. — Я так рада познакомиться с тобой, Чонгук! Чимин столько о тебе рассказывал! Но то, что ты очень симпатичный, упомянуть забыл. Чонгук, наверное в шоке от самой лишь фразы «о тебе рассказывал». Интересно, что, позвольте узнать? — Мама, — с нажимом просит её прекратить Чимин. Кажется, он уже пробил дно стыда, а сейчас исследует его изнанку. — Но ведь это правда! — её слова заставляют кончики ушей Чонгука порозоветь, робко затрепетав густыми ресницами. — Я мама Чимина, Кан Инро. Чонгук уделяет время, чтобы мысленно метнуть в Чимина нож предательства, а затем, за неимением возможности сбежать, от безысходности немного смягчается и поворачивается к добродушно улыбающейся ему женщине корпусом. — Здравствуйте, — он учтиво кланяется ей, застенчиво поджав губы. Стоит признать, таким уступчивым и относительно мягким Чимин видит Чонгука впервые. Никаких огрызаний, никаких опрометчивых и импульсивных действий. Может, он ещё просто не отошёл от инцидента с отцом, и всё ещё впереди? — Меня зовут Чон Чонгук. Я… Мой соулмейт. — Я истинный господина Пака. — Какой вежливый и прилежный, — оценивающе кивает мама. Что? Вежливый и прилежный? Это она про Чонгука? Чимин сейчас подавится воздухом от смеха, ей-богу. Он душит в себе какое-то странное рвущееся наружу карканье по этому поводу. Чтобы Чонгук, да ещё и вежливый… Умора и только! — Чимин, неужели ты так суров, чтобы даже не разрешить Чонгуку называть себя просто по имени? — ругается недовольно мама. — Мы в офисе, и все должны соблюдать субординацию, — виновато пожимает плечами её сын. — Таковы правила. Да и сам Чонгук хотел, чтобы всё было официально, ничего личного, ничего, что станет для них близким и разрушит ту стену, которая разделяет их. — Даже тогда, когда Вы одни? — она ведёт плечом, пламенно заступаясь за права соулмейта своего сына. Ох, знала бы она, что Чонгук за бестия и сколько нервных Чиминовых клеток он уже убил как своими выходками, так и словами, её мнение бы наверняка поменялось. Этот мальчишка ночной кошмар. Заноза, как обронил Джисон. Врагу не пожелаешь такого истинного. Однако этот несчастный идиот принадлежит Чимину, и он на другого бы его всё равно не променял. Чувствительный, эмоциональный, хитрый, упрямый, своевольный — именно это шевелит самого Чимина, вынуждает прочувствовать вкус жизни. Размеренность, когда этот мальчишка оказывается рядом, говорит прощай. Всё словно на раскалённых углях, с перчинкой. — Мы не так чтобы часто остаёмся одни, мама. — А зря, — заключает она, возвращая своё внимание обратно Чонгуку. — Вам нужно делать это чаще. Чимин обменивается со своим предначертанным быстрыми взглядами, ощущая одну и ту же неловкость. Оба никак это не комментируют, стараясь не давать маме повода зацепиться и своими речами вогнать их в ещё более глубокий конфуз. — Чонгук, ты не окажешь честь к нам присоединиться? — она заговаривает с ним как-то по-матерински тепло и нежно. — К-куда? — уточняет мальчишка дрожащим голосом. К слову, Чимина тоже мучает этот же вопрос. — Я хочу угостить своего сына и тебя мороженым. — Мама, я работаю… — силится остановить её Чимин, однако заведомо понимает, что этот бой им проигран. — И Чонгук тоже. Он как раз должен был доставить мне ланч. — Тогда я угощу вас с ним ланчем. А раз ты всё равно собирался делать перерыв на обед, то найдёшь время и на меня с Чонгуком. Что скажешь? — она оборачивается к мальчишке Чон, интересуясь его мнением. — Ну-у, я… — брат Тэхёна тушуется и неуверенно трёт пальцем свой висок. Чимин не дышит, пока ждёт его реакции. Он вообще не думал, что встреча мамы и Чонгука хоть когда-нибудь состоится. Всё это какой-то сюр, но, раз Чимин познакомился с мамой Чонгука, почему бы судьбе не устроить что-то подобное и с мамой самого Чимина? Похоже, в этой жизни возможно абсолютно всё, надо бы прекратить удивляться уже. — Хорошо, — наконец заключает Чонгук, смиренно качнув головой. — Спасибо за приглашение, госпожа Кан. Что? Он сказал «да»? Чимин давит в себе приступ нервного смеха; стоит успокоиться, ведь это всего лишь совместный ланч, а не предложение сыграть свадьбу. В это верится с трудом, они взаправду спускаются по лифту вниз, и из всех троих происходящему рада, похоже, только мама. Чимин неуютно шкерится в углу, ближе к стёклам, то и дело одаривает Чонгука глубокими молчаливыми взглядами, но тут же отводит глаза, когда его ловят с поличным. Интересно, почему он согласился на совместный с мамой ланч, ведь он вовсе не был обязан делать это. Разумеется, мама бы расстроилась, но какое Чонгуку дело до родственников Чимина? Он ненавидит само Чиминово существование. Мама заводит их в итальянский ресторан неподалёку от здания работы, и пока они ждут заказ, им приносят воду с лимоном, которую Чимин принимается уничтожать на нервах запоем. Чонгук скромно сидит напротив своего истинного и Кан Инро, опустив ладони на коленки, несмело рассматривает неоновое свечение лампочек на задней стенке ресторана. — Что ж, Чонгук, — мама заключает пальцы в замок, подперев им подбородок. — Расскажи о себе. Мне жутко интересно, каков истинный моего сына. — Ну-у… — Чонгук начинает с того, что даёт себе мгновение поразмышлять над ответом. — Меня зовут Чонгук… Мне двадцать лет. Я работаю курьером… — Мне казалось, ты работал в национальной службе доставки, нет? — интересуется она деталями. — Работал, — он соглашается с ней коротко. А потом пришёл один Пак Чимин и без его ведома вынудил работать на него. — Так или иначе, я рада тому, что теперь ты с Чимином, — о нет, она точно не могла сказать это так. Конечно, это она про работу, про что же ещё? — Надеюсь, мой сын будет достойно с тобой обращаться. — Ваш сын… Мил со мной, — слегка заикнувшись от резкого волнения, молвит Чонгук. Мил? Это попытка просто отвязаться от чужого интереса или Чонгук взаправду начинает видеть, что Чимин ему не враг? — Что ж, тогда хорошо! — мама реагирует на это практически с детским очарованием, оставшись весьма довольной такой формулировкой. Да, незачем ей знать о том, какую войну Чонгук объявил Чимину. Незачем ей знать, как искрит, как бьёт током, как колбасит от одного лишь слова, жеста, взгляда. Как в груди разжигается настоящий пожар. — Мне очень радостно, что вы с Чимином встретили друг друга. Я благодарна Судьбе, что она подарила моему сыну такого хорошего человека, как ты, Чонгук. Чимин был так взволнован, когда сообщил мне о тебе. — Мама, — Чимину хочется провалиться сквозь землю от неловкости. — Что? — она проговаривает легко, на мягком смехе. — Пусть знает, как ты себя чувствуешь. Да ему это не нужно. Он не желает знать, как себя чувствует Чимин. И это, возможно, даже к лучшему. — Разве это не так? Вспомни, как эмоционально ты отзывался о вашей с Чонгуком первой встрече. Чонгук, услышав это, давится глотком воды с лимоном до надрывного кашля. — П-простите?! — переспрашивает он шокировано. Наверное, думает, что Чимин мог бы рассказать ей, как это на самом деле произошло. Память восстанавливает события той самой ночи флешбеком. Гроза. Ярость. Пистолет. — У тебя была адресная доставка, верно? — не унимается мама. Молния. Страх. Юнги с дулом у лба. — Чимин как раз возвращался домой, когда вы встретились. Океан в его глазах. 0000:00:00:00:00:00:01. — В-верно, — громко сглотнув, подтверждает данную версию событий Чонгук. — Да, адресная доставка… — В любом случае, я очень рада, что теперь у моего сына есть ты. Иметь человека, способного раскрыть тебя на все сто, понимать тебя, чувствовать тебя так, как никто другой… Это самое огромное счастье, которое может дать нам Вселенная. Чимин отводит взгляд в сторону, потому что Чонгук с м о т р и т, а зрительный контакт с ним сейчас без смущения невозможен. Мама говорит много разных вещей, в которые Чон Чонгук не верит, но стоит его поблагодарить уже хотя бы за то, что он не стремится осадить её материнские мечты. Сам знает, его мама такая же мечтательница, законченный романтик, даже если жизнь обошлась с ней так сурово. Пожалуй, они бы даже поладили. — Я бы хотела как-то увидеть тебя ещё раз, — обращается мама к Чонгуку. — Возможно, Чимин мог бы свозить тебя как-то в наш загородный домик? Да и мой муж будет рад с тобой познакомиться. — Мама! — вспыхивает Чимин возмущённо. — Ну что ещё? — Не нужно смущать Чонгука. Мы… Мы не настолько близки. Мы ближе, чем должны быть. — Я спрашивала у Чонгука, а не у тебя, Чимин-и, — ровно ведёт плечом женщина, после чего одаривает истинного своего сына доброй широкой улыбкой. — Вот что. Подумай над этим, хорошо? Мы правда будем тебе рады, милый. Чонгук кроток и тих в своей застенчивой благодарности. Чимин клянётся, что не имеет понятия, откуда в мальчишке взялась эта благочестивая ангельская сторона. Он же чёртов бес! От острого взгляда до грязного слова. Всё в нём вызывает в Чимине настоящую бурю, с которой не совладать. Он ураган, он шторм, он землетрясение. Самый что ни есть настоящий смерч. Лавина. А ангелы не утаскивают людей в омут. Мама тепло прощается и благодарит Чонгука за то, что он согласился составить ей компанию, когда их небольшой ланч подходит к концу. Они провожают её до машины и молчаливо наблюдают за тем, как летающая конструкция поднимается в воздух. Обратно в офис они возвращаются так же — в тишине, когда никто не осмеливается первым разбить её хоть одним звуком. Чонгук плетётся в кабинет нового босса так, словно у него нет других задач. Словно им нужно поговорить о случившемся, но не находится на то нужных слов, как пытаешься трансформировать чувства во что-то вербальное. Чимин прикрывает за ними двери, резко не зная, куда себя деть от неловкости. Много чего случилось, даже не понять, с чего было бы правильнее всего начать. — Эм, — он на свой страх и риск заговаривает первым. — С-спасибо. За ланч с моей мамой. Ты… Ты не был обязан. — Не был, — коротко кивает Чонгук, осторожно и не спеша подойдя поближе к Чимину. — Но ты был мил с моей мамой, и я просто решил ответить тебе тем же. — Я не был мил. Я был с ней честен. Чонгук смотрит на него внимательно, пристально, куда-то в саму душу. Кончик языка произвольно обводит контур губ, делает их мягкими и увлажнёнными, словно к чему-то готовит. Он очень красивый сейчас, не боящийся близости, с этой родинкой под губой и большими тёмно-карими глазами. Чимин не сразу осознаёт, что почему-то задерживает дыхание, что сердце тяжело толкает изнутри грудь, бьётся об рёбра. В какой-то момент влечение переходит все границы, срывая пломбы, и они оба, поймав синхрон, будучи не в силах совладать со всем этим, тянутся друг к другу руками, притягивая к себе. Поцелуй выходит страстным, горячим, тягучим и пряным, насыщенным на коктейль из кучи противоречивых эмоций. Чимина толкают к бортику стола, его собственные руки находят удобное для себя место, расположившись на чужой шее, тогда как ладони Чонгука деликатно обхватывают его талию, скользят по бёдрам, нащупывают позвонки. Губы мягкие, тёплые, они размыкаются, чтобы язык смог толкнуться в рот, развязно коснуться нёба, кромки зубов. Чимин не выдерживает давления, буквально опускаясь лопатками на собственный письменный стол, пока Чонгук нависает над ним сверху, кусает за острую линию челюсти, с влажным щелчком разорвав поцелуй. Чимин подставляет ему шею в каком-то экстазе, откидывает назад голову, выдавая тихие стоны одним лишь горлом, на выдохе. Очень вскоре нехватка этих губ становится катастрофической для Чимина, и поэтому он касается Чонгуковой щеки, чтобы развернуть его лицо к себе и слиться с ним в новом сладком поцелуе. Наваждение исчезает быстро, практически так же молниеносно, как их двоих и накрыло. Чонгук широко распахивает глаза, трепеща ресницами, в глазах плещутся страх и отрицание, и вот между ними опять строится стена. Чимин дышит шумно и тяжело, обнаружив себя распластанным на собственном столе среди кипы рабочих бумаг и всяких набросков будущих идей на новую коллекцию. — Это… — Чонгук отскакивает от него, словно обжёгся. Слова невнятные, нетвёрдые, заплетающиеся. — Это н-ничего не меняет. Конечно. Конечно, ничего. Чонгук всего лишь целовал его так, словно от этого зависел весь мир. Он всего лишь завалил его на рабочий стол, пока толкал язык в рот Чимина. Ничего не меняет. Совсем. — Да, — на едва различимом полу-шёпоте выдыхает Чимин, приподнимаясь на локтях. Ничего. Ты всего лишь становишься центром моего мира. Чонгук больше ничего не говорит, метнув лишь колючий взгляд в сторону своего соулмейта. Но Чимин уже знает. Эти глаза могут смотреть и по-другому, стоит Чонгуку только захотеть, стоит ему прекратить бояться себя и того, что для него подготовила Вселенная. Эти глаза смотрели иначе, когда они целовались, полные желания и впервые — тепла. Сейчас же — холод, к которому Чимину не привыкать. Он покидает кабинет, оставляет Чимина одного наедине со своими мыслями. Подушечки пальцев трогают губы, а рассудок посещает понимание того, что Чимин сам всего этого хотел. Он хотел Чонгука, хотел другого мужчину, не Юнги. Он хотел, чтобы то, что случилось на столе, не заканчивалось. Он хотел этого поцелуя и касания ладоней к его телу. Хотел чувствовать мальчишку ближе к коже, цепляясь за него так, словно ничего другого в этом мире больше не осталось. И это чувство не описать. Оно больше, чем просто потрясающе. Оно сильнее, чем просто вау. Оно ярче любой сверхновой. Телефон в его кармане вибрирует, и Чимин пытается хоть как-то дисциплинировать свой разум и вернуться к работе, выуживая гаджет пятернёй. Сообщения, которые он получает, оказываются от Юнги, вынуждая липкий ужас сковать все вены. Ёбо♥: наверное, ты не хочешь меня слышать Ёбо♥: но я не могу не написать тебе Ёбо♥: я сильно виноват перед тобой и очень скучаю Ёбо♥: я приревновал тебя к Чонгуку и не смог совладать с собой Ёбо♥: знаю, что это не оправдание Ёбо♥: Чимин, я не имел в виду то, что сказал тебе тогда Ёбо♥: я люблю тебя Ёбо♥: я люблю тебя больше всего на свете Ёбо♥: я выбираю тебя Ёбо♥: здесь и сейчас, я по-прежнему выбираю тебя, Чимин Ёбо♥: что бы это ни было, я хочу бороться за нас, за тебя Ёбо♥: с твоей поддержкой я справлюсь со всем Ёбо♥: и хочу быть рядом с тобой, чтобы и ты справился со своими невзгодами Ёбо♥: ты сказал, что контролируешь всё это Ёбо♥: и я верю тебе, я доверяю тебе Ёбо♥: я сказал, что не понимаю тебя Ёбо♥: но я понимаю Ёбо♥: я понимаю тебя, как никто другой Ёбо♥: прости, что не произнёс этого тогда, за ужином Ёбо♥: думаю, я боюсь потерять тебя Ёбо♥: я не знаю, каково это — быть без тебя Ёбо♥: мы справимся со всем Ёбо♥: скоро это закончится, и мы по-настоящему сможем преодолеть всё Ёбо♥: это не будут прежние «мы» Ёбо♥: их нет Ёбо♥: но это будут новые «мы» Ёбо♥: новые «мы», в которых я верю Ёбо♥: новые, сильные «мы» Губы ещё не остыли от ласки, как сердце разбивается на мельчайшие осколки. — Ю-Юнги…