Timeline

Чимин не спешит лихорадочно отвечать на сообщения, полученные от Юнги. Нет, торопиться нельзя, потому что иначе им этот замкнутый круг никогда не разорвать. Он перечитывает всё написанное ещё раз, как будто ищет какой-то подвох, неправоту, фальшь — и удивляется сам себе. Как он может ставить под сомнения чувства Юнги? Это же Юнги. Его Юнги. Но его ли? Последние события жизни, последняя ссора — всё показывает Чимину обратное. То, как чужое имя срывается с губ, как срабатывает защитный рефлекс, как тянешься к истинности в самые мрачные и тяжёлые моменты своего существования, тянешься к этой связи за защитой. И Юнги был прав: за пониманием Чимину не к нему. Они не истинные, поэтому им никогда не будет суждено полностью понять то, что чувствует другой. Было глупо просить у него это, ждать комфорта, когда Юнги сам утопает. Было необдуманно требовать его помощи, когда даже не знаешь, в чём именно она нужна. Нет. Торопиться нельзя, как бы ни тосковало сердце и не ныли в теле кости. Нельзя снова бросаться в это со всем, что есть, чтобы в итоге выгореть дотла. Нужно время. Точных рамок Чимин не даст. Он даже не уверен, что время вообще поможет и подскажет ответы на решение этой ситуации, но это кажется, единственным, что у них с Юнги есть. Юнги просил у него тишины, одиночества, пустого пространства для размышлений, и теперь Чимин чувствует, что ему тоже нужно это. Нужно время.

давай поужинаем вместе

дома

в семь часов

Чимин отправляет сообщение на свой страх и риск. Прошлый их совместный ужин закончился не самым удачным образом, щедро нашпигованный кучей обидных слов, вогнанных занозами в грудь. Но в этот раз Чимин решает быть рациональным, несмотря на то, что боль так или иначе всколыхнёт все внутренности, стоит ему лишь увидеть Юнги. Они же… Они же всегда были вместе. Они всегда любили друг друга. Ещё несколько месяцев назад Чимин и представить себе не мог свою жизнь без него. Он не умеет без него, просто не знает как. Юнги был всем, и часть Чимина горько плачет по тому времени. Но сегодня для них обоих уже всё не так, как бы они ни пытались сопротивляться действительности и по собственной воле старались держать разум в неведении, надев розовые очки. Юнгиево «я до сих пор выбираю тебя» больше не чувствуется правдой, и это ужасающая истина, которая выводит солёную горячую жидкость на уголки глаз и вынуждает оскалиться в слезах. В это теперь сложнее верится. Ёбо♥: хорошо Ёбо♥: я приду к семи У Чимина есть время до семи часов вечера, чтобы успокоиться и остудить ум, подумать над тем, что хотелось бы сказать, и подобрать слова. «Новые, сильные «мы». Чимину бы хотелось. Очень сильно бы хотелось верить в это, но только время покажет, будет ли это так. Образы Тэхёна и Чонгука застряли внутри них слишком глубоко, и есть опасения, что с корнем их не выдернуть. Разве это вообще возможно? Возможно забыть эти океаны в Чонгуковых глазах? Тепло его кожи, вкус его поцелуев? Ж е л а н и е, которое питаешь к нему? Чимин бросает осторожный взгляд на беспорядок собственного рабочего стола, тянется подушечками пальцев к губам. А воспоминания ярко подкидывают картинки того, как ещё час назад Чимин был опрокинут на поверхность на лопатки, а Чонгук нависал над ним, заключив тело в клетке расставленных рук. Рот мальчишки касался шеи, небрежно, но мягко мазнул по Адамовому яблоку, вернулся к линии челюсти, а затем снова накрыл губы Чимина. Его едва не разложил на столе двадцатилетний пацан, и в тот момент внутри Чимина не теплилось ни одной мысли о сопротивлении, о неправильности их действий. Он был готов отдаться своему истинному прямо здесь, перейти с ним черту, спрыгнуть в пропасть. Он был готов предать всё, во что верил раньше, до встречи с ним. Он был готов, потому что это Чонгук — его соулмейт. Он хотел этого. Хотел этой ласки, каждого прикосновения, каждого поцелуя, каждого мягкого полу-стона. Он. Хотел. Чонгука. И правда заключается в том, что, сейчас, когда из кабинета Чимина даже успел выветриться неброский аромат Чонгукового геля для душа, он всё ещё хочет. Он хочет. Он хочет Чон Чонгука. Господи боже. Чимин уже знает: злой, колючий, холодный взгляд может быть и доверчивым, невинным, растерянным, даже мягким. И он хочет видеть этот взгляд почаще. Хочет, чтобы Чон Чонгук мог доверять ему, потому что Чимин никогда в жизни его не обидит. Хочет быть здесь для него, защищать от всего мира. Хочет врасти в него, слиться с ним, чтобы не только одна на двоих душа, но и тело. Подготовить речь к приезду Юнги не получается, как бы он ни пытался. Мысли блуждали по воспоминаниям, цеплялись за чувства, за ощущения, за эмоции. За штиль. Грозы Чонгука не гневали воды Чиминовых морей, когда они целовались. Импровизация — вот, что остаётся, когда наступает тот самый момент встречи с Юнги. — Здравствуй, — приветствие выходит нейтральным, бесстрастным, а последовавший за этим поцелуй от Юнги в щеку — больше формальным, чем выказывающим близость между ними. Понять его можно: они не то чтобы примирились после той ссоры, поэтому, да, эта доля неопределённости заставляет быть лишний раз осторожным. — Я принёс вино. Чимин бы выпил, но ему нужно рассуждать трезво. Возможно, он выпьет позже, в одиночестве. Возможно, он напьётся от грядущего горя так, чтобы сознание совсем отключилось, и за закрытыми веками не оказалось никого: ни Юнги, ни Чонгука. Только желанная пустота. — Здравствуй, — Чимин возвращает ему тем же тоном, скорее деловым, чем интимным. — Спасибо. Проходи. Пророненное кротким, но утвердительными голосом «проходи» больше не звучит, как приветствие дома. Юнги больше не проводит здесь ни ночи, ни даже дни, до конца предпочитая изолировать себя от общества на период своего недуга. Атмосфера не тяжёлая, но и лёгкости в ней нет. Есть что-то ощутимо натянутое, холодное, чужое в том, как они смотрят друг на друга. И после такого взгляда фраза «я по-прежнему выбираю тебя» кажется ещё более иррациональной и неправдоподобной, словно Юнги отчаянно пытался солгать самому себе. Но Чимин понимает. Ему тоже хочется продолжать лгать и настойчиво игнорировать действительность, ведь пока что это единственный выход, как они оба могут сохранить это их хрупкое «мы». Но как надолго их хватит? — Как твои дела? — Юнги интересуется у него негромко, отведя резко смутившийся взгляд куда-то в сторону, чтобы не идти на зрительный контакт. Чимин не спешит отвечать, старается анализировать язык тела своего возлюбленного, по возможности интерпретировать то, что слова никогда не смогут передать. Это больно. Больно понимать, что человек, которого ты любишь больше всего в этом мире, смотрит на тебя уже иначе. Но ещё больнее — понимать, что и сам больше уже не смотришь на него так, как делал это раньше. Любовь к Юнги чувствуется, как привычка. Часть каждодневной рутины, и именно это разбивает Чимину сердце. — Нормально, — ответ выходит односложным. Наверное, начинать разговор с того, что Чон Чонгук вминал Чимина в его же рабочий стол, будет не самым лучшим способом пойти на контакт и наладить общение. — Не без сложностей, но нормально, — добавляет он, чтобы не звучать сухо и грубо. — А как твои? — Я солгу, если скажу, что у меня всё хорошо. Это не так. Но я не хочу сейчас говорить о своих проблемах, я здесь не для этого. Прежде всего, я хотел ещё раз извиниться перед тобой за тот наш разговор. Знаю, я сделал это в сообщениях, но за такое нельзя просить прощения текстом. Чимин, я сожалею о тех словах, которые сказал тогда на эмоциях. — Нет, — Чимин останавливает его где-то на середине тирады речей раскаяния. — Нет. Ты… Ты был прав в том, что говорил тогда, Юнги. — Я не был прав. — Возможно, ты подобрал не самые мягкие слова для этого, но в порыве гнева ты тогда говорил от чистого сердца. Нам с тобой никогда не понять того, через что мы в одиночку проходим, — ведёт плечом Чимин, невзначай играясь с ножкой наполненного вином, но так и нетронутого бокала. — Возможно, нам действительно не стоит ждать понимания. За этим нам не друг к другу. — Чимин… — Юнги произносит его имя на шумном вымученном выдохе, но после этого больше ничего не говорит. Взгляд, ранее направленный на Чиминово лицо, опускается на блюда на столе, которые никто так и не принялся пробовать в ходе ужина. — Ты действительно по-прежнему хочешь быть со мной? — Что это за вопрос вообще? — Юнги удручённо вскидывает бровь, словно не понимает заданного вопроса. — Это обычный вопрос, Юнги. Ты написал в сообщении, что хочешь дать нам ещё один шанс. Я хочу знать, что тобой руководило в тот момент, когда ты отправлял мне это. — Я люблю тебя. Что ещё мною может руководить, кроме любви? — Юнги резко осанится и снова возобновляет зрительный контакт. — Страх? Неопределённость? Привычка? — Чимин принимается перечислять вероятные причины. — У меня нет сомнений в том, что ты любишь меня, Юнги. Но твоя любовь ко мне больше уже не та, что прежде. Я чувствую это. Я вижу это. Ты можешь бояться потерять меня. Ты можешь бояться неопределённости, в которой оказались наши отношения. Ты можешь ненавидеть саму мысль о том, что наша любовь друг к другу больше похожа на привычку, чем на любовь. Юнги молчит, лишь напрягает челюсть, как будто силится оспорить всё сказанное, но что-то внутри запрещает ему выразить протест словами. Чимин, так и не найдя интереса в еде, позволяет ужину стынуть в тарелке, несколько нервно зажимая в дрожащих пальцах подол ткани своей рубашки. — Я люблю тебя, — повторяется Юнги, словно это единственный его щит. Чимин знает это. То, что было между ними, не проходит так быстро. Это оставляет огромный след, если не глубокую травму. — Ты больше не хочешь быть со мной? — Юнги интересуется негромко, не позволяя агрессии взять контроль над своими эмоциями. Не хочет быть с ним? Одно время это было всем, к чему Чимин стремился. Это казалось идеальным планом на будущее, их совместное будущее, где они остаются вместе до конца их дней, вдвоём держась за руки и встречая старость. Нет, Чимин все ещё любит Юнги, однако, самая важная информация начинается после слова «но», а всё, что идёт до него, теряет свою силу. Чимин поднимается из-за стола, а затем подходит к нему вплотную и накреняется корпусом, чтобы лицо оказалось близко к лицу. Юнги смотрит на него в упор: сначала проглаживает взглядом знакомые, выученные наизусть губы, а затем возрождает зрительный контакт. Чимин усаживается на колени Юнги, закидывает руки на его шею; он делал так множество раз, чтобы давно прекратить смущаться, но сейчас всё чувствуется так, словно он впервые касается незнакомого человека. — Поцелуй меня, — голос негромкий, но требовательный. — Здесь и сейчас, я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Юнги даёт себе мгновение, прежде чем повиноваться и накрыть его губы. За всё время, которое они состоят в отношениях, они целовались столько раз, что и не сосчитать. Они знают каждый миллиметр тел друг друга, вкус поцелуев, привычки в хватке и прикосновениях. Кончик языка углубляет интимный акт, толкается через кромку зубов и проникает в чужой рот. Физическая связь между ними крепчает, тело становится ближе к телу, но вот эмоционально они расходятся ещё сильнее. Этим поцелуем Чимин хотел проверить не только ощущения Юнги, но и свои тоже. Всё иное. Выученное наизусть касание кажется чужим и далёким. Физически они близки, но эмоционально они дистанцируются друг от друга. Чимин чувствует это по своим ощущениям. Видит это по глазам Юнги, когда они отстраняются. — Чувствуешь? Не лги мне, что не ощутил этого, Юнги. — П-почему?.. — Юнги опускает рассеянный взгляд в никуда. — Я люблю тебя… Я… П-почему? Почему я больше не чувствую к тебе того, что было раньше? Почему? Я же… Я же всё ещё люблю тебя. Я не знаю, каково это — без тебя, я… Чимин поднимается с его колен, разрывая физический контакт, и придвигает стул поближе, чтобы сесть рядом. — Скажи мне честно: что ты чувствуешь к Тэхёну, Юнги? Юнги приоткрывает рот, словно из него вот-вот вырвется поток объяснений, однако он закрывает его обратно, чтобы дать себе время как следует подумать над этим и не торопиться с выводами. — Много всего. Я чувствую к нему так много всего, что я даже не знаю. Я не могу определить эти чувства. Я не могу избавиться от них, заткнуть их, убить их в себе. Всякий раз, когда я думаю, что мне это по силам, всякий раз, когда я убеждаю себя в том, что это пройдёт, я падаю в него ещё глубже. Я не хочу этого, но это происходит. Я действительно влюбляюсь в него, — Юнги устало закрывает лицо руками, трёт пальцами уголки глаз. — Я просто ужасный человек. Я обещал тебе, что мы будем вместе, что я найду решение, как справиться с этим, но вместо этого я ловлю чувства к другому человеку. Я… Я ужасен. — Ты не виноват, — Чимин осторожно обхватывает его запястье, принимается поглаживать. — И если ты ужасен, тогда я буду ужасным вместе с тобой, ведь я тоже нарушаю свою клятву. Я тоже клялся, что мы всегда будем вместе. — Ты влюбляешься в Чонгука? — Юнги произносит чужое имя с болью, словно вот-вот подавится от горечи. — Мы… — Чимин улыбается, но в этой улыбке нет ничего радостного или счастливого. — Мы с ним эмоционально связаны. Я чувствую, когда он расстроен, когда он зол, когда ему больно… Он будит во мне что-то такое, чего я никогда не испытывал, будучи с тобой. Я люблю тебя, Юнги. Ты моя первая любовь, мой первый мужчина. Но, как бы я ни пытался убеждать себя, как бы я ни внушал себе, я больше не тот, что прежде. И ты уже не тот, что прежде. И мы не вернёмся к тому, кем были до всего. — Ты влюбляешься в Чонгука, — подтверждает для себя Юнги ровным тоном, стараясь не вестись на эмоции. — Я не могу отменить это, ровно как и ты. Это просто есть. Оно растёт в моей груди. В тот вечер, когда мы крупно поссорились, ты очень задел меня мыслями о том, что я могу быть способным изменить тебе. И ужасающая правда состоит в том, что это едва ли не произошло. Я едва ли не изменил тебе с Чонгуком. В тот момент, когда он касался меня, я не думал о тебе. Я думал о нём. Юнги отвечает не сразу, словно пытается переварить услышанное. Возможно, их отношения уже не те, что прежде, но это не значит, что всё это не доставляет ему боль. — Всё… Всё хорошо, — слова звучат обманчиво, словно Юнги опять пытается заставить себя в них поверить. — Это истинность. Я тоже думаю о Тэхёне, мне тоже иногда хочется прикоснуться к нему. — Я больше не хочу оправдывать свои поступки истинностью, Юнги. Я хотел этого. Я хотел другого мужчину, — с нажимом процеживает Чимин. — Я хотел, чтобы он разложил меня на моём же рабочем столе. Чтобы он вошёл в меня и трахнул, а затем кончил с моим именем на своих губах. Я хотел нагнуть его тоже. Хотел сделать своим. Я хотел этого. Я хотел Чонгука. — Тебе незачем повторять это ещё раз. Я прекрасно услышал тебя с первого раза. Ты сам сказал, что в итоге ничего не было. Желания — просто желания. Какой реакции ты от меня ждёшь? — Ненависть? Презрение? Я больше не заслуживаю тебя, Юнги. Я не заслуживаю «нас». И это правда. Чимин ужасный человек. Но кто вообще хороший? — Ты готов простить мне абсолютно всё? — А ты мне не готов? А ведь Чимин готов. Готов простить ему чувства к Тэхёну. Готов простить то, что его мужчина желает кого-то другого. Видит сны уже не о нём. И он точно знает, что со временем его простит и Юнги. Оправдание — истинность. Её легко обвинить во всём и снять с себя любые обязанности. Притвориться, что помешательство временно, что всё вернётся на круги своя рано или поздно. Но, разве они уже не пытались? Чувства к другим людям растут, когда между ними двоими гаснут. — Юнги, я думаю, нам нужно расстаться, — предложение вылетает из Чимина быстрее, чем он успевает окончательно прийти к этому умозаключению и примириться с ним глубоко в сердце. Оттого боль кажется непередаваемой. — Ты взаправду хочешь быть с Чонгуком? — Я сейчас ни с кем не хочу быть, — тут же защищается Чимин, аргументируя своё предложение. — Я ненавижу себя за то, что хочу его. Я ненавижу себя за то, как больно это делает тебе. И я не могу отрицать того, что мне самому не больно, потому что ты влюблён в другого человека. Я не могу отрицать того, что это не разрывает меня изнутри, что я не ревную, что уродливая и тёмная часть меня хочет, чтобы Тэхён никогда не возвращался к жизни и оставил тебя в покое. Но это случилось, Юнги, и время вспять никому из нас не вернуть. Я хочу этого ради себя. Мне нужно. Мне нужно время и пространство. Или я свихнусь между тем, что чувствую к тебе и тем, что чувствую к Чонгуку. Я сойду с ума. Поэтому я сейчас ни с кем не хочу быть. Только с самим собой. Юнги смотрит на него молчаливо, поджимает губы. В глазах Чимина становится мокро, уголки глаз начинает неумолимо печь. Ну вот, он обещал себе, что не расплачется. Пришлось прибегнуть к жестокости и применить ядовитые слова, чтобы Юнги понял его. Пришлось надавить на больное и сообщить ему открыто, что Чимин желал кого-то другого. Ведь они взаправду могли бы простить это друг другу, попробовать перешагнуть через этот ком и попытаться продолжить жить так, словно ничего и не стряслось. Они оба могут быть прекрасными лжецами, но как надолго их хватит? Ведь чувства есть. Есть сердце, которое разрывается на ошмётки по прошлому, теперешнему и будущему. По двум людям, которые делят мысли, делят душу, делят нутро. Он любит Юнги. Очень сильно. Он любит его настолько сильно, что готов отпустить. Но он увлечён Чонгуком, его молодостью, его дерзостью, его молниями и буйными ветрами в глазах, его болью. Чимин никогда подобного раньше не испытывал. Баланса больше не существует. Если он продолжит балансировать, он грозится уничтожить всё, в том числе и самого себя. — Я тоже не знаю, каково это — без тебя, Юнги. Но мне нужно узнать. — Я тебя услышал… — спокойно проговаривают в ответ. Что? И это всё? — Это всё, что ты сейчас мне скажешь? — Чимин бесшумно роняет слёзы на свои колени. — Мы… Мы расстаёмся, а ты мне говоришь, что просто «услышал меня»? — Мне нужно на тебя кричать? — Юнги вытягивает руку к его лицу, бережно утирает его слёзы пальцами. Даже после всего, что было сказано, он остаётся ласковым в том, как относится к Чимину. — Ты хочешь, чтобы я сорвался на агрессию? Не думай, что твоё решение не откликается во мне. Я хочу разорвать весь мир сейчас и оспорить всё сказанное тобой. Я хочу пойти и переломать Чонгуку руки за то, что он касался тебя, вырвать ему язык, которым он смел тебя целовать. Но разве это что-то поменяет? Поменяет то, что мы испытываем к ним? Это твоё решение. Тебе нужно пространство. И я люблю тебя достаточно сильно, чтобы уважать это. Я не причиню тебе ещё больше боли. — Значит, ты согласен с тем, что нам необходимо разойтись? — Часть меня никогда не будет с этим согласна, Чимин, — достаточно грубо отрезает Юнги. — Не думай, что я мечтал об этом. Что сделать это оказывается для меня так легко. Не думай, что я искал повода, чтобы разорвать наши с тобой отношения. Я до последнего хотел быть слеп к действительности. Я до последнего верил в наше «мы». — Я знаю… — Чимин чувствует себя крайне ужасно. От слёз у него начинает болеть голова. Юнги не может держаться в стороне от того, как всё ещё близкий для него человек крошится прямо у него на глазах. Объятия, вопреки поцелуям, всё ещё кажутся тёплыми, надёжными и крепкими. Он обхватывает Чимина руками, позволяя выплакаться тому у себя на плече. — Прости… — Чимина просто кромсает на лоскуты в хватке любимых рук. — Прости меня… Прости. — Мне нечего тебе прощать. Я люблю тебя, — шепчет Юнги, едва держась. — Я сделаю всё для твоего счастья. — Я… Я люблю тебя… Прости! Юнги знает. Он знает, что Чимин любит его. Всегда любил. Всегда будет. Только теперь это уже другая любовь, другие чувства. Чимин плачет так сильно, что совсем скоро остаётся вовсе без сил и присыпает себя на диване, свернувшись на руках Юнги в позе зародыша. Лицо во сне бесстрастное, но по-прежнему опухшее и покрасневшее. Нос наконец-то втягивает воздух, пробившись после рыданий. Юнги не шевелится, лишь бережно гладит чёрные Чиминовы прядки и смотрит куда-то в неопределённую точку пространства опустошённым взглядом. Он тоже без сил, тоже выгоревший, вот только сон не принесёт ему желаемого забвения, не заберёт его ноющую боль, не подарит облегчение. Осторожно высвободившись от тяжести тела Чимина и покинув диван, он находит на подлокотнике плед, которым бережно накрывает мирно спящего мужчину. Юнги опускается перед ним на корточки, мягко касается щеки и какое-то время всматривается в черты любимого лица. Он подаётся вперёд, чтобы оставить крохотный поцелуй на лбу Чимина. — Ты тоже меня прости. Господи, это действительно происходит? Он до конца пытался быть сильным для Чимина, не показывать ему, насколько плохо ему сейчас. Но теперь, когда Чимин спит, когда его грудная клетка размеренно поднимается и опускается от вдохов и выдохов, больше не содрогаясь от рыданий, Юнги наконец до боли закусывает свои губы и скалится от злых слёз. — П-прости меня… Я… Я не желал для нас такого финала. Я хотел… Я хотел любить тебя до конца своих дней… Прости меня… Я… Я не держу свои обещания… Б-береги себя, хорошо? Я тоже попробую. Я… Я люблю тебя, Чимин. Юнги торопливо утирает мокрые щёки, но это слабо помогает остановить поток слёз и успокоиться. Он поднимается со своего исходного положения на ноги и отходит на шаг. Будет лучше всего, если он уйдёт. Ночь близко, как и новый сон-воспоминание. Нужны силы, чтобы пережить ещё один кошмар, который покажет ему Тэхён. Юнги уходит, не оглядываясь, — слишком больно. Двери закрываются за ним без шума.

***

Юнги хорошо помнит, как пытался уверовать, будто их встреча ничего для него не значила. Он помнит, как он пытался обмануть себя, Чимина и всех остальных, что появление в его жизни Тэхёна не принесло за собой никаких изменений. Он помнит. И пока он пытался притворяться, будто ничего не происходило, Тэхён искренне поверил в то, что у них могло что-то с Юнги быть. Юнги только сейчас видит, что для мальчишки значило то их свидание. Он предпочёл Юнги, даже если получил травмы, едва ли не угодив под колёса машины на своём дурацком велосипеде. Вот, как это произошло, вот, как он разодрал себе ладони и сломал свои очки тем вечером, снова разбившим секретарю Киму сердце. Юнги опускается рядом с ним среди нескольких других встревоженных прохожих, предложивших Тэхёну отвезти его в больницу после падения. — Тэхён, — звать его по имении бесполезно, но это не значит, что Юнги оттого прекратит пытаться. Его рука находит дрожащую руку старшего брата Чон Чонгука, бережно касается, однако мальчишка вовсе не чувствует того, что сейчас Юнги рядом. Да и с чего бы? В оригинальном воспоминании Тэхёна Юнги не было рядом. Он не был перед ним на коленях, встревоженно осматривая на предмет других повреждений. Он не был рядом, чтобы не дать этому случиться в принципе, защитить свою Душу. — Может, подвезти куда? — С-спасибо, я сам… Со мной всё в порядке, — даже сейчас, находясь далеко от понятия «в порядке», с осколками стекла, загнанными глубоко в ладони, он находит в себе силы улыбаться людям, не оставшимся равнодушными к тому, что с ним произошло. Его едва ли не сбила машина, а он, дурак, думал только о Юнги в тот момент. — Я должен… Я должен встретиться с Юнги… Он же ждёт меня… Я не могу не прийти… Юнги соврёт, если скажет, что ждал этого свидания так же пламенно, так же сильно, а от того его начинает мутить, тошнить от самого себя, прошлого-Мин Юнги, ещё больше. Всё, о чём он думал в тот день, как бы поскорее отшить Тэхёна, вычеркнуть его из своей жизни, чтобы всё было, как прежде. — Я ужасен, — он проговаривает вслух, наблюдая за тем, как Тэхён шатается на нетвёрдых ногах с разбитыми коленями в попытке подняться. Падение с велосипеда разрушило его настроение, но вовсе не сломало его планы. Даже с окровавленными руками, изрезанными осколками стекла, он продолжает направляться к обусловленному месту встречи, словно он о себе вовсе не беспокоится. Юнги помнит: Тэхён боится высоты, а не боли. Ноющие порезы кажутся чепухой перед надобностью использовать летающий кар. Ранок в его жизни было получено много, чтобы привыкнуть к боли, в отличие от количества раз, когда ему приходилось садиться в дорогостоящую воздушную машину, парящую на высоте небоскрёбов. Юнги хочется спрятаться хоть за чем-то; всё ещё непривычно видеть самого себя в чужих воспоминаниях со стороны, всё кажется, будто его же копия вот-вот развернётся и найдёт его взглядом, посчитав иррациональной ошибкой реальности. Но та версия его тоже никак не реагирует на присутствие здесь настоящего Юнги, как бы тот ни пытался дёргать за руку и взывать к своей копии. Лицо этого Юнги ровное, он хорошо помнит, как отчаянно он боролся со смущением и интересом в этот момент. В конце концов, этот Юнги — тот самый Юнги, который обречён наблюдать за своими же прошлыми действиями сейчас. Одна и та же личность. Он помнит ход собственных мыслей. Но вот живой блеск влюблённых глаз Тэхёна он в тот момент не позволял себе замечать. — Добрый вечер, господин Юнги. — Здравствуй, Тэхён. — Ты в порядке? Выглядишь бледным? — уточняет у него Юнги-из-воспоминаний-Тэхёна. — Очевидно, что нет, болван, — обращается к себе Юнги, покачав головой. — Его всего трясёт, ты не видишь? Хочется ругать себя за каждое неверное слово, каждое неверное действие, взгляд. Но прошлое уже не исправить. Юнги был ужасен в том, как вёл себя со своим предначертанным, даже если пытался делать всё, что казалось ему правильным, «добрым» методом. Методом Чимина. Чувства всё равно были обижены, какими бы ни были слова. — Со мной всё хорошо, спасибо, господин Юнги. «Господин Юнги». Это выворачивает Юнги наизнанку, выкручивает ему все кости и хрящи. Одно лишь это обращение е г о голосом. Как бы ему хотелось хоть раз снова услышать это от него в живую… — А это что? Гордый и упрямый. Скрытный и терпеливый. Тэхён взаправду собирался терпеть последствия падения весь вечер, лишь бы Юнги был рядом с ним? — А… Я испачкался где-то по дороге… — В крови? — Это не… — Ты врёшь мне. Скажи, что не так. Ты сжимаешь рукава своего пальто так сильно, как будто только это помогает тебе не заплакать. Юнги помнит, как после многочисленных уговоров мальчишка наконец-то соглашается с тем, чтобы его отвезли в больницу и оказали помощь. Глупый, он так боялся, что это сорвёт им вечер, что вред себе показался ему настоящим выходом. Юнги пытается осторожно взять его за руку, но взгляд Тэхёна всё равно зафиксирован на Мин Юнги из его воспоминаний. Мальчишку мелко потряхивает, когда они садятся в машину — Юнги опускается тенью на заднем сидении, молчаливо наблюдая за собой-из-прошлого и притихшим от страха Тэхёном на пассажирском сидении впереди. Высота делает город внизу похожим на муравейник, который Тэхён рассматривает с плохо скрываемым интересом. — Люди с такой высоты кажутся такими ничтожно маленькими… Юнги молчал тогда, и молчит сейчас. И пока один из них ведёт машину, другой, сидящий на заднем сидении, не отрывает глаз от своего истинного. Ещё живой, ещё дышащий. Юнги хочется прижаться к нему со спины и обнять. Обнять и заслонить собой от всего мира. Ему так хочется вновь увидеть звёзды в его глазах, всю Вселенную… Поднявшийся ветер уносит декорации салона машины, растворяя на атомы недосягаемый облик Тэхёна в том числе. В следующий момент Юнги обнаруживает себя в просторном коридоре клиники, где Тэхёну оказывают должную медицинскую помощь. — Не думай о больничном счёте, — Мин Юнги из воспоминаний держится рядом с ним, изучает взглядом сеть мелких порезов на руках своего истинного. Осколков больше нет, и кровь тоже остановили, но могут остаться шрамы, если не излечить травмы лазерной регенерацией. — Я не могу позволить себе такую дорогую процедуру, — упрямится Тэхён. — Со мной всё в порядке, заживёт господин Юнги. Стекло вытянули — уже хорошо. После Лим Сумина с Тэхёном случилось нечто похуже стекла в ладонях. Врачи так тщательно пересобрали его тело, что сейчас Тэхён едва ли смог бы узнать себя. Внешне он особо ничем не отличается от себя прежнего, но он перенёс столько операций, что даже трудно назвать точное количество. Лишь бы это только исцелило его душу… — Тебя сейчас пригласят в кабинет для лазерной регенерации, я уже обо всём договорился. — П-почему? — Потому что могу. Ничего не бойся, это безболезненно. Может, немного будет пощипывать. — Я не боюсь боли, — Тэхён отвечает уверенно, но без давления. Ох… Знал ли он тогда, что ему придётся ещё пережить? Подозревал ли он о том, что его ждало? Боялся ли он в тот момент по-настоящему? Когда одиночество и тьма накрыли его разум, раздробили кости? Разорвали его душу? Было ли ему страшно? Белый туман уносит за собой стенки коридоров клиники, и в следующий момент Юнги слышит, как Тэхён бархатно смеётся, играясь пальцами с 5D проекцией снежинок, осыпающихся на их столик в ресторане Amygdala. Он похож на ребёнка, любопытно изучающего всё новое. Юнги тоже незатейливо вытягивает руку, в отличие от своей копии из прошлого, и голографическая снежинка просто проходит сквозь его ладонь, словно его здесь не существует. — Это волшебство… — зачарованно лопочет Тэхён, когда на его палец опускается неоновая бабочка. Он такой красивый сейчас, когда радуется чему-то столь для Юнги тривиальному. Эта улыбка, этот смех, эти искры радости в его больших невинных глазах… Тэхёну идёт быть счастливым. Он то и дело бросает на Юнги взгляды, словно пытается утащить его за собой в любование благами развития виртуальной реальности. И на мгновение Юнги действительно хочется остаться здесь, с ним, ловить языком искусственный снег, наслаждаться этой квадратной улыбкой, слушать, как Тэхён игриво хихикает с очарованием ребёнка. Хочется, чтобы всё остановилось, и они остались здесь навсегда. — Тэхён… — Юнги проговаривает его имя, словно в трансе. Тянется пальцами к губам мальчика, будто силится прочувствовать эту редкую счастливую улыбку, пока его копия из прошлого просто хмуро таращится на своего истинного. Можно? Можно ещё немного побыть с ним здесь, вот так? Посмотреть на него? Налюбоваться им? Надышаться им? Почувствовать его снова? Увидеть скопление сверхновых в его глазах? Можно? Всего одно мгновение ещё, пожалуйста. Всего ещё один миг, когда он так улыбается. Но он знает, что грядёт. Он знает, зачем он, Мин Юнги-из-прошлого, пригласил Тэхёна сюда. — Нам нужно поговорить, — он слышит собственный голос из воспоминаний, но нынешний он отрицательно качает головой: — Нет… — О чём Вы хотите поговорить со мной, господин Юнги? — Пожалуйста, не надо, — взмаливается Юнги к прошлому-себе, но всё равно знает, что это ничего не изменит. Это не исправит того, что произошло. Не исправит того, что звёзды в глазах Тэхёна обречены погаснуть. — У нас с тобой нет будущего, Тэхён. Юнги действительно сказал ему это тем самым вечером. Слова дались с трудом, через силу, ядовитые и болезненные. Метка тоже отреагировала на это — вот, где меридианы их связи начали рваться. Юнги почти уверен, что чувствовал это, ощущал их натяжение и боль, которую доставляли порванные нити. — П-почему? — голос Тэхёна звучит тихо, несмело и надломано. Юнги не сводит с него глаз, наблюдая за тем, как мальчишка перед ним то краснеет от стыда, то бледнеет от неудобства. Исход вечера понятен, он как раз таков, каким Юнги-из-прошлого его и задумывал. Вот только тот Юнги не был влюблён. Того Юнги не волновали чувства его же предначертанного. Он лишь хотел, чтобы всё было, как прежде, до встречи с этим мальчиком. Но, боже, как же больно видеть, как гаснут звёзды в его глазах… Никто не предупреждал, что это разбудит огромнейшую ненависть к самому себе. — Потому что у меня кое-кто есть. Само напоминание о Чимине вставляет ржавый нож в грудь и медленно прокручивает рукоять. В воспоминаниях Тэхёна Юнги и Чимин по-прежнему были вместе. Юнги ещё не успел смириться с их расставанием, не успел принять это, поэтому само «люблю» привносит лишь больше боли к этому чувству. — Долгое время, и я люблю его и хочу провести с ним всю свою жизнь. «Всю жизнь». Ну да. Вот тебе и «мы». — Но… Но я люблю Вас, господин Юнги… — взгляд Тэхёна потушенный, выцветший, серый. Он опускается на метку на его запястье, словно она сейчас исчезнет с его кожи, пропадёт, как только мужчина окончательно от него окажется. — Это пройдёт, — как он мог сказать ему такое? Как мог ни во что не ставить чувства? «Это пройдёт». А у Юнги не прошло. Какой же он дурак. Идиот просто. — Такое бывает, что соулмейты не сходятся. Ты принимаешь влияние метки за свои собственные чувства, — и Юнги искренне верил в это тогда. Но стоит прекратить оправдываться и прикрываться истинностью. Он испытывает к этому мальчику нечто очень сильное и крепкое. Жаль, что так поздно. Жаль, что это никак не поможет Тэхёну сейчас. — Я понимаю, что ты испытываешь, Тэхён. — Вряд ли, господин Юнги, — грустно хмыкает секретарь Намджуна. А ведь тогда Юнги взаправду не понимал. Не хотел знать, что чувствовал Тэхён. — Поверь, всё в моей груди сжимается так же сильно. Разрыв с соулмейтом — это всегда обоюдная боль. Но для Тэхёна Юнги был не просто предначертанным. Он был человеком, которого Тэхён любил самой чистой, самой искренней любовью из всех. — Ты молод. Тебе всего двадцать два. Ты ещё успеешь влюбиться, поверь мне. Сильнее, чем у тебя имеется что-то ко мне. — Просто заткнись, — просит Юнги самого же себя. — Закрой рот. Ты не знаешь его. Ты запретил себе его узнавать. Так что даже не смей говорить о том, кого и как он любит. Замолчи, Юнги. Ты был его всем. Мы были. И это ты виноват во всём. Это всё из-за тебя. Но тот Юнги не видел того, что видел этот. В прошлом он ещё не мог знать. Он не имел понятия о том, что значил для мальчика. Но если бы знал, это бы что-то поменяло? Нет. Нужно было пройти это. Нужно было пройти через его боль. Нужно было увидеть себя е г о г л а з а м и. Вновь увидеть Вселенную во всей его сущности, чтобы понять это. Атмосфера ресторана рассеивается вечерним уличным сумраком. Юнги хорошо знает это место: он уже бывал здесь как в реальности, так и неоднократно в своих снах. Дом Тэхёна. Место, в котором они впервые поцеловались. — Спасибо, что подвезли, господин Юнги. Тэхён держит куски себя вместе просто потрясающе. Его способность не разваливаться на виду у других просто поражает. Казалось, ему было легко делать вид, будто между ними с Юнги ничего не было, когда они встречались в стенах офиса. Но теперь Юнги знает, как глубоко ошибался. Ни одно взаимодействие с ним не оставляло Тэхёна в покое. Он всегда реагировал на это эмоционально, даже если очень хорошо прятал боль за маской спокойствия. — Пустое. Юнги осторожно наблюдает за ними. Он помнит, что произошло тем вечером так, как будто это было лишь вчера. — Думаю… Думаю нам пора распрощаться, Тэхён… Уже поздний вечер… Что? Уже? Впервые Юнги не хочется, чтобы сон заканчивался. Здесь в глазах Тэхёна всё ещё мерцает Вселенная, здесь всё ещё можно услышать его смех, увидеть его живым. Пожалуйста, можно ещё несколько мгновений? Просто вот так? Вспоминать вкус его губ, тепло его тела, робкие касания его рук, то, как он льнул ближе, словно пытался надышаться Юнги от души, на жизнь вперёд, понимая, что больше ему такого шанса не предоставится. Можно ещё немного? Всего мгновение с ним. — Прежде, чем мы попрощаемся, господин Юнги, я могу у Вас кое-что попросить? Я больше никогда Вас не потревожу. Тревожь меня. Проси меня. Вернись ко мне. Будь живым. — Всё, что угодно, — отвечает Юнги так, словно именно этим ответил ему той ночью. Но это, к сожалению, не так: — Чего ты хочешь? — Поцелуйте меня. Поцелуйте меня так, как если бы Вы любили меня. Прошу. Трепет пробегает от кончиков пальцев до самой макушки. Это его первый поцелуй, и он предпочёл подарить его Юнги. Берёг его для него, отдал в руки, которые даже не намеревались беречь и хранить это чувство в памяти. Тэхён заслуживает большего. Он заслуживает нежности, настоящей любви, всех поцелуев в этом мире. — Прости меня, — он приносит извинения перед мальчишкой слишком поздно, отводя взгляд, когда Юнги-из-воспоминаний вовлекает своего истинного в поцелуй. — Прости меня за то, что всё так. Он не покидает Тэхёна, когда его копия из прошлого возвращается к своей машине с пасмурным тяжёлым лицом, а сам Тэхён направляется домой, давясь обидой. Он не покидает его, когда Тэхён рыдает на руках своей мамы, оставаясь безутешным и безотрадным до самого конца. Он не покидает его и опускается на кровать рядом с ним, силясь погладить его по щеке. Тэхён старается плакать бесшумно, думая, что Чонгук, делящий с ним комнату, давно спит, но Юнги виднее. Он знает, что младший брат тихо слушает чужие всхлипы, а затем следуемую за истерикой икоту всю ночь. Юнги лежит на соседней от Тэхёна подушке, а с переносицы, затуманивая зрение, капают на простынь тихие слёзы. Ему так хочется взять его за руку, так хочется отменить все причины его боли. Если бы…если бы он только мог… — П-прости… — он просыпается с извинениями на мокрых и дрожащих от слёз губах. Сон закончился, и звуков голоса Тэхёна больше нет. Больше нет Вселенной в его глазах, мягкой улыбки. Юнги оказывается совершенно один в своём номере, вернувшись в холодную реальность. Кожу щёк щиплет от того, что он плакал во сне. Он даже не отошёл от того, чем обернулся последний разговор с Чимином (и вряд ли это случится в ближайшее время), как его окунуло в новое воспоминание-сон. Везде ужасно: что во власти сомнамбулической изоляции, что в реалиях яви. Везде Юнги чувствует себя мерзко и паршиво. Везде он ненавидит себя. Концентрация боли и отчаяния, и чувств, и тревог заставляет его на мгновение усомниться, желает ли он вообще продолжать жить, но затем он выбрасывает из головы эти депрессивные мысли, приняв холодный душ и смыв с себя эту тяжесть. Он не может поступить так с родителями. Не может оставить Намджуна и Сокджина. Он не может причинить Чимину ещё больше боли и страданий, он же обещал. Он не может оставить Тэхёна. Больше никогда. Он больше никогда не оставит своего истинного, как бы ни было тяжело.

***

Чон Чонгуку вовсе не хочется зависеть во всём от Чимина и подчиняться исключительно его воле. Он мог сделать так, чтобы Чонгука фактически уволили с прошлого места работы, но хорошо, что, похоже, о подработках то тут, то там этот старый гном не знает. Старый гном. А в тот момент, когда тело Чимина было под его, под Чонгуковым, он вовсе не казался ему ни старым, ни гномом. Он выглядел как мечта, как идеал. Как всё, чего Чонгук может хотеть. Как всё, чего он взаправду хочет. Он может не питать к Пак Чимину высоких чувств, но кто он такой, чтобы отрицать, как тот горяч и красив? Он хочет его. По крайней мере, хотел тогда, в тот самый миг, когда их губы соединились, а чей-то выдох становился чьим-то вдохом. — Дерьмо, — бурчит он, пытаясь прогнать прочь намертво укоренившийся под веками образ своего соулмейта. Сегодня как-то вообще работа идёт так плохо, словно у него руки не из того места. Его разум блуждает, он находится, где угодно, кроме того, чтобы быть в моменте сейчас: либо там, в том воспоминании, когда они едва ли не оприходовали рабочий стол в кабинете, либо в спутанных, но явно тяжёлых и болезненных ощущениях где-то в глубине его души. Чонгук понимает, что эти переживания зародились не в нём, он просто чувствует их тоже вне собственной воли. Они принадлежат Чимину, и, кажется, ему сейчас действительно плохо. Остаётся лишь гадать, что могло заставить мужчину испытывать такие сильные переживания. Часть Чонгука даже хочет бросить всё и позвонить ему, узнать, как его дела и может ли он чем-то помочь, чтобы облегчить эти терзания, забрать часть его боли себе. Они же истинные. Боль Чимина — Чонгукова. Стоит признать, он оказывается достаточно близок к этому, но вовремя останавливает себя. Кто он такой вообще? Они с Чимином в остальном друг другу никто. Разве что… Истинные? Подчинённый и начальник? Недо-любовники? Они никак не друзья, чтобы переживания друг за друга сотрясали всю грудь. Но вот Чонгук здесь, б е с п о к о и т с я. Он и раньше чувствовал эмоции Чимина, но никогда прежде настолько сильные и тоскливые. Просто что у него стряслось вообще? Это напрягает и отвлекает. Это занимает все Чонгуковы мысли — тревога за него, за его состояние. Это злит, потому что Чонгук точно не хочет переживать за Пак Чимина, но всё же переживает. Ладно. Если его спросят, он не переживает. Чимин точно не должен знать о том, какой эффект производит на Чонгука. Не говорите ему, держите это в тайне. Они уже и так непозволительно близки друг к другу, чего никем из них вообще не планировалось. Нельзя дать Чимину знать о том, сколько власти есть в его руках над Чонгуком. Чонгук пытается вернуться к работе, когда слышит у себя за спиной громкий и неприятный свист, изданный, чтобы привлечь его внимание. Он оглядывается, обнаруживая за своей спиной пять крупных тел, среди которых стоит и его затравленный на вид отец, Чон Минчжун. — А ты был прав, Минчжун-а, — неприятно щерится и хмыкает один из мужчин в деловом костюме. Золотая цепь на шее, прилизанные волосы… Он может казаться солидным, но в нём нет ничего по-настоящему богатого. Он просто очередная крыса, которая думает, что выбралась из клетки и поняла эту жизнь. — Твой ублюдок с тобой на одно лицо. — Трудно сказать, что они похожи, пока у его сынка на месте все зубы, — процеживает другой мужчина с сигаретой во рту и битой, перекинутой через плечо. Чонгук не смотрит на них, лишь на Чон Минчжуна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Его папаша грозился ещё одной встречей, и вот она. А вместе с ним, кажется, объявились и те люди, которым он должен денег. — Как ты узнал, что я здесь? — он немногословен в том, что спрашивает у человека, бросившего его ещё до его рождения. — Один мой знакомый работал с тобой в службе доставки, — голос Чон Минчжуна слегка дрожит, когда он принимается пояснять. — Он рассказывал мне о тебе. О том, где ты работал, а затем о том, куда тебя перевели. — Ты всё это время знал, где я? Ты всё время знал, что мне тяжело, и просто смотрел на это? Ты действительно не имеешь права называться отцом, — Чонгук делает шаг в сторону своего биологического папы, но затем отступает назад в опаске; человек с битой в руках опускает её вниз, уродливо рассмеявшись: — Я, конечно, люблю семейные драмы, но сегодня мы точно пришли не за тем, чтобы наблюдать за воссоединением отца и сына. Твой старик должен нам немалую сумму денег, щенок. — Если денег должен он, зачем вам я? — Чонгук пожимает плечами и напрягается. Не похоже, что эти ребята шутят сейчас. — Мне всё равно, как он вам заплатит. Он мне не отец. — О да, — гогочет третий из мужчин, крепко навалившись на бледного, словно полотно, Чон Минчжуна в наигранной дружеской манере. — Твой папаша поведал нам о том, что есть другой, кого ты зовёшь «папочкой». Богатенький такой, знаменитость. Твой истинный. Он поднял тебя из грязи, дал тебе хорошую работу. Что ты делаешь для него, малыш? Сосёшь его член? Раздвигаешь перед ним свои ножки и подставляешь задницу? Он уже трахал тебя? Должно быть, да, раз он так щедро устроил тебя в компании. Чонгук сводит челюсть и зажимает в крепких кулаках пальцы. Он может недолюбливать Чимина, может ненавидеть его. Но чёрта с два он позволит кому-то другому так отзываться о нём. — Может, нам самим проверить, что такого в тебе нашёл Пак Чимин? М? Разденешься для нас? Должно быть, ты так растрахан им, что и биту в себе принял бы. — А не пойти ли вам всем в жопу? — отпирается Чонгук, опасливо отступив на ещё один шаг. — Чонгук, просто дай им то, чего они хотят, — требовательно заявляет Чон Минджун. — Закрой рот, — хамит в ответ Чонгук, с холодом льда уставившись на физиономию мужчины. — Минчжун, а твой пацан не пальцем деланный. Он будет посильнее тебя. Интересно, боль он переносит лучше твоего? Может, нам всё же стоит научить его манерам и затолкать в него биту? М? Что скажешь? Чон Минчжуну не дают толком ответить, как один из ростовщиков неожиданно засаживает Чонгуку кулаком в солнечное сплетение, вынудив тут же согнуться пополам и растерять дыхательные навыки. Сразу же за этим деревянная бита с размаху опускается Чонгуку на спину, вырывая из него истошный крик. Он пытается дать сдачи, но боль оказывается настолько сильной, что у него буквально всё белеет перед глазами. Его снова бьют, на этот раз по лицу. Кровь тут же начинает чертить две дорожки от носа по подбородку. — Не трогайте… — он рычит, пытаясь отбиваться от рук, которые тянут его за футболку, силясь её разорвать. — Не трогайте! Уберите от меня руки! — Чонгук… — взывает к нему Чон Минчжун. — Чонгук! — Что скажешь, Минчжун-а? Нам стоит проучить твоего шкета? У него нет никакого уважения к тому, кто его создал. Чонгук обессиленно пыхтит, стараясь не концентрироваться на боли в теле. Удары приходились всюду: по рукам и ногам, по лицу и туловищу, животу и спине. Синяки будут сходить неделями без должного лечения. Его обхватывают за волосы, сжав их плотно в пальцах. Скальп саднит, но это меньшее, что сейчас тревожит его. В карман его джинсов вкладывают визитку. — Я дам тебе три дня, чтобы ты подсобрал деньжат, щеночек. Если через три дня ты не принесёшь нам то, что должен твой папаша, я найду тебя и честное слово трахну твою прелестную задницу битой. Интересно, стоит ли она миллиарда вон? Насколько щедрым будет твой новый богатенький папочка Пак Чимин? Ты уж постарайся, когда в следующий раз возьмешь за щеку его член, ладно? Три дня, Чонгук-и. Его треплют по щекам, словно ребёнка, и оставляют валяться на земле. Какое-то время Чонгук всё ещё смотрит в сторону Чон Минджуна, пока его за собой не уводят эти плохие люди. Его отец сдал его, вынудил расплачиваться за долги, которых Чонгук даже не создавал. Давно его тело так не ныло, давно ему не было так больно, и он даже не имеет понятия, как будет оправдываться перед мамой за своё избиение. Нельзя сообщать ей, что объявился Чон Минчжун. Нельзя тревожить её, ей и так хватает забот о Тэхёне. Нужно что-то придумать, пока эти люди не пришли за ней. Гём. Возможно. Югём чем-то поможет ему. Однако сейчас, когда разум Чонгука оказывается на грани, отнюдь не о Югёме он думает. Чимин. Он сейчас так сильно нужен рядом. Один лишь его ласковый взгляд, одно его волшебное касание — боль Чонгука снимет просто рукой. Он даже не осознает, что плачет, когда дрожащая рука находит в кармане разбитый телефон. Сенсор отвечает не сразу, но номер всё же набрать удаётся. Он не осознаёт, что звонит е м у. Что тянется к нему в самый мрачный момент, когда спасти от этого мрака, от этой боли может только он один. Волшебный. Потрясающий. Его Чимин.

***

Чимин не намеревался брать трубку, когда увидел на экране имя Чонгука. То, что он порвал с Юнги, вовсе не означает, что теперь он может начать что-то активное со своим истинным. Он планировал эмоционально дистанцироваться от всех, чтобы разобраться в себе и привыкнуть к новой действительности. К тому, что Юнги больше не вернётся домой. К тому, что они больше не вместе. Но что-то внутри Чимина находится в диком ужасе, что-то буквально умоляет его о помощи. Он может быть в депрессии после расставания с Юнги, но никак не в таком диком страхе, вопиющем шоке. И вывод напрашивается один: эти эмоции Чонгука. Он в панике, он до смерти напуган. И эти эмоции не поддельные, такое нельзя симулировать. Нельзя обмануть истинность, к которой тянешься, как к спасительной земле. — Что тебе нужно? — Чимин шмыгает носом — недавно снова плакал. — Чего ты хочешь? Если Чонгук всё же шутит, то у Чимина абсолютно нет эмоционального ресурса, чтобы противостоять ему сейчас. «Ч-Ч-Чими-и-ин…» — но одно лишь то, как болезненно, с какой надеждой Чонгук взывает к нему, даёт Паку понять всё: он в беде. Он в беде, напуганный, явно испытывающий физическую боль. — Где ты? Я приеду. Чонгук заикается, называя ему адрес. Просит не бросать трубку, пока Чимин торопливо натягивает на себя, что попало и нашаривает в кармане пальто ключи от машины. Он не в самом лучшем состоянии, чтобы садиться за руль, эмоции так и распирают грудь — как свои, так и его, Чонгука, но бросить Чонгука он не может. И не станет. Он не отвернётся от него сейчас, когда он сейчас так нужен, как бы потом сам Чонгук ни вёл себя, выкачивая из Чимина последние силы. «Н-не у-уходи… Не б-бросай меня…» — Я здесь, и я тебя не брошу, — уверяет его Чимин твёрдым голосом, мча на чуть выше допустимой скорости. — Держись, я уже в пути. Когда он наконец добирается до указанного Чонгуком места, он находит своего истинного на грязной земле, всего избитого, затравленного, с вытянутыми к нему жаждущими тепла руками. — О господи… — Ч-Чимин… Чонгук сейчас вряд ли отдаёт отчёт своим действиям, желаниям и словам. Он не в себе и вряд ли будет рад тому, что сделал, но сейчас это неважно. Сейчас он обхватывает Чимина так, словно от этого зависит вся жизнь. Словно в нём кроется весь покой, все тайны мира. И ему действительно становится легче. — Я здесь. Я никуда от тебя не уйду.