Timeline

Наверное, стоило раньше прийти сюда, хотя Юнги имеет огромные сомнения насчёт того, будут ли ему тут рады хоть когда-нибудь. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда, верно? Это место выглядит таким же, каким всегда оказывается во снах Юнги: тот же забор и калитка в узеньком невзрачном переулке с плотной застройкой, тот же старый и давно просевший фундамент помещения, которое Тэхён зовёт своим «домом» — с трещинами в стенах и неоновыми лампами во дворе. Юнги держит над собой чёрный зонтик, собирает в кулак остатки решимости, чтобы наконец-то постучать по ржавому покрытию ворот у придомовой территории. Ладонь встречается с металлом. Глубокий вдох и медленный выдох. Теперь уж точно отступать некуда. Если Чонгук сейчас здесь, не стоит рассчитывать на то, что он включит в себе даже жалкое подобие гостеприимства. Он тут же развернёт Юнги в направлении, в котором тот и пришёл, однако попробовать стоит. Ему нужно научиться общаться с братом Тэхёна, нужно познакомиться с его мамой — это часть принятия этого мальчишки. Это время для исправления ошибок, чтобы наконец всё было сделано правильно, так, как и должно быть. Наконец хлипкую, но заедающую дверцу ему отпирает хрупкая женская фигура, в которой Юнги безошибочно узнаёт маму своего истинного и Чон Чонгука. Тяжкий труд и длительное отсутствие отдыха сильно старят её осунувшееся лицо. Женщина выглядит гораздо старше своих лет; в волосах, заплетенных в небрежную косу, виднеются седые прядки. Юнги бегло встречался с ней и в коридорах госпиталя, в котором содержится Тэхён, но не был эмоционально готов к разговору с ней. — Господин Мин? — вне сомнений, она знает, что перед ней — истинный её старшего сына. Просто дрожь в её голосе выдаёт признаки удивления от встречи. — Что… Что Вы здесь делаете? — Добрый вечер… Я… — Юнги обнаруживает себя на том, что мешкает, стоит им установить зрительный контакт. — Простите, что я пришёл к Вам так поздно и без приглашения. Наверное, мне вообще не стоило. Простите, что потревожил Вас… Мама Тэхёна дарит ему тень грустной улыбки в ответ. — Всё в порядке… На самом деле, я ждала, что Вы однажды придёте, — она делает шаг в сторону, чтобы создать пустое пространство и пропустить гостя внутрь территории. — Прошу, проходите. — Спасибо, госпожа. Юнги знает о ней немногое: её зовут Хван Хисун, у неё нет высшего образования и постоянной хорошей работы. Однако она неизменно остаётся отличной мамой, отдавшей всё ради благополучия своих детей. Юнги видел это в воспоминаниях Тэхёна. Она горячо любит своих сыновей, и это полностью взаимно. Юнги даже немного завидно; между ним и его собственными родителями никогда не было тёплых и близких отношений, поэтому чувство чего-то «семейного» появилось лишь тогда, когда они с Чимином съехались и начали жить под одной крышей, как родные друг другу люди. — Простите, в доме немного холодно, так что можете не снимать пальто, — с предупреждением приносит она извинения. — Это не самое лучшее место для принятия гостей, но уж как есть. Пойдёмте. — Всё в порядке, спасибо, — он скромно кивает в понимание, силясь немного унять приступы её тревожности и неудобства. Кому здесь на самом деле должно быть неловко, так это ему, Юнги, ведь это он сейчас внедряется в чужое пространство непрошеным гостем. — Чай? Кофе? — её тон остаётся нейтральным и слегка отстранённым, но при том не теряет своего напряжения. Юнги понимает. Он и не ждал радушия. — Ещё у меня немного припасено виски. Думаю, виски будет как раз кстати, если Вы не за рулём. — Я не за рулём, — комментирует Юнги тихо, оставив обувь в тесном и тёмном коридоре дома. Так странно. Так странно находиться здесь в реальности, а не в одном из своих снов. Ничего не меняется. В этом месте всё, как прежде. Условия жизни здесь оказываются ещё хуже, чем представлялось, но есть и доля уюта, которая заключается в каких-то вещах и энергетике пространства. Изо рта Юнги выходит пар, однако ему совсем не холодно, ведь сама атмосфера тут как-то согревает. — Значит, виски. Хван Хисун исчезает за дверным проёмом, ведущим на кухню, и в последствие до ушей Юнги начинает доноситься звон бокалов. Сам он осторожно осматривается, как будто до сих пор не знает, что, где и как находится здесь. Обшарпанные стены обклеены фотографиями — обычными, распечатанными; Тэхён и Чонгук появляются на них чаще их мамы. Юнги подходит поближе к одному из снимков и принимается детально разглядывать фото, на котором ему улыбается ещё совсем маленький Тэхён. Их с Юнги разница в возрасте составляет одиннадцать лет, и исходя из того, что на изображении Тэхёну примерно четыре года, сам Юнги в то время был уже проблемным подростком, влюблённым в Пак Чимина. — Он у меня красивый, да? Мой старший сынок, мой ТэТэ, — раздаётся у Юнги за спиной. Он не намеревался глазеть на снимки так увлечённо, но то, что его поймали на горячем, заставляет кончики ушей порозоветь от стыда. — Простите, я отвлёкся… — Всё в порядке. Это всего лишь снимки. Вы можете смотреть на них, сколько захотите, господин Мин, — спокойно, даже буднично отвечает ему Хван Хисун. — Эти фотографии многое для меня значат. В прошлом мы далеко не каждый день имели возможность запечатлевать моменты нашей жизни, так что для меня каждая фотография имеет особую ценность. На том фото, которое привлекло Ваше внимание, моему старшему мальчику четыре года. Это был его день рождения. Он всегда был славным, тихим и послушным ребёнком. Моим благословением. Моим чудом. Я очень рано осталась одна, и со мной происходило много плохих вещей, но затем появился он, Тэхён. И в жизни снова появились краски, благодаря ему. Юнги опускается за стол, на котором уже стоят два стакана и бутылка алкоголя. На самом деле, он сюда вовсе не пить пришёл, но если это сейчас нужно маме Тэхёна, то он составит ей компанию. Вкус спиртного горчит и жжётся в горле, и он не имеет ничего общего с настоящим выдержанным виски, однако Юнги никак это не комментирует, чтобы не испортить момент. — Как… Как Вы поживаете? — вопрос глупый, он знает об этом, но выходит как-то само собой. — Простите… Странно с моей стороны спрашивать о таком. Очевидно, что Вы не можете быть в порядке. — Прозвучит ужасно, но человек привыкает ко всему. Чонгук очень помогает мне держаться. Я не знаю, что бы я делала без Чонгук-и, если честно. Не было ни дня, чтобы я не тосковала по Тэхёну. Не было ни дня, чтобы я не умоляла богов о том, чтобы они вернули мне моего сына. Я пытаюсь держаться изо всех сил, пытаюсь находить причины для радости, для улыбок. Тэхён бы точно не хотел видеть меня в расстроенных чувствах, ведь в этом весь Тэхён: никогда не создаёт другим проблем, всегда молчит о том, что его тревожит. Моё маленькое солнышко… Я так сильно тоскую по нему и жду его возвращения… Юнги поджимает губы, осторожно размышляя над тем, чем ему ответить. Пальцы то и дело играются со стеклянным сколотым бортиком пустого стакана. — Я не могу представить, каково Вам. — Не можете, — её слова звучат малость резко, взгляд делается колючим и пронизывающим, но затем женщина выдыхает и смягчается. — Вы не можете, господин Мин, ведь Вы не отец, у Вас нет детей. Вы не наблюдали за тем, как Ваш ребёнок наступает на те же грабли, что и Вы. Вы не видели, как разбивается его сердце, как от него отказывается его же истинный. Я не желала Тэхёну той же участи, которая постигла однажды меня. Для меня как для матери видеть слёзы своего ребёнка — самая болезненная вещь на свете. Это больнее всего, что можно себе вообразить. Больнее, чем то, что ты оказываешься не нужной своему истинному. Он вырос весь в меня, верящий в чудо, верящий в сказку, даже если ничто в нашей жизни вовсе не было на это похожим. Я желала этого. Я хотела для него и Чонгука только всего самого лучшего. Я их мама в конце концов, и я отдала им весь свой мир, и отдала бы даже больше, если бы у меня это было. Так что да, Вы не можете себе это представить. Юнги опускает виноватый взгляд куда-то вниз, чувствуя, будто не заслуживает права смотреть в глаза Хван Хисун. Он так виноват перед ней. Он так виноват перед Чонгуком. Перед Тэхёном. — Но я тоже не смогу представить, каково Вам, господин Мин, — её взор осторожно перемещается на его руку, где под рукавом пальто скрывается выцветшая метка. — Я видела руку Тэхёна. Я знаю, что Ваш с ним таймлайн остановился. Я могу лишь догадываться, сколько боли испытывает соулмейт, когда теряет свою половинку, даже если их не объединяли любовные отношения. Вы тоже потеряли его, — её слова вынуждают Юнги рефлекторно опустить ладонь на своё запястье и легонько потереть то место, где располагаются неподвижные цифры метки. — Возможно, Вы не питали к нему тех чувств, которые он от Вас ждал, но Вы тоже потеряли его, Юнги. — Я… Я словно потерял часть себя, когда с ним произошла та авария, — Юнги пытается подобрать слова, чтобы описать то, что у него на душе. — Всё хорошее, всё светлое, всё доброе, всё, что делало меня живым, ушло вместе с ним. Я… Я такой пустой внутри, словно ходячий мертвец, — утешительные слова заставляют глаза Хван Хисун покраснеть от нахлынувших слёз. — И мои чувства к нему… Они никогда не были полностью безответными. Я не стану скрывать, что не желал нашей с ним встречи, что моя жизнь была расписана до мелочей, и Тэхён в неё не вписывался. Я не стану лгать Вам о том, что не хотел его рядом. Я планировал отказаться от него ещё до всего, это казалось мне правильным. Это казалось единственным выходом, как я мог оставить все вещи в том положении, в котором они были — привычные и выверенные. Но затем я встретил его, и с тех пор он так и не покинул моих мыслей. Думаю, часть меня влюбилась в него ещё тогда, как только запустилась наша с ним общая линия времени. — Господин Мин… — она проговаривает своё обращение к нему на беспокойном выдохе. — Мне… Мне безгранично жаль, что я всё осознал так поздно. Я хочу… Я хочу, чтобы Вы знали, что Тэхён не был отвергнут мною полностью, даже если я постарался всё сделать официально и причинил ему тем самым боль. Он нужен мне. Он важен для меня. И я хочу попросить Вашего благословения на то, чтобы исправить свои ошибки, когда он вернётся ко всем нам. Я хочу быть рядом с ним так, как не был раньше. Я больше ни за что не отвернусь от него. Хван Хисун молчит, просто продолжительно изучает его взглядом, словно пытается уличить его во лжи или сомнениях. Юнги тоже удивляется тому, насколько уверенным звучит его голос, словно он уже полностью разобрался в себе и принял все необходимые решения. Словно спутанная нить чувств наконец ровная и прямая, без узлов. Словно всё просто и легко. Что, конечно же, абсолютная неправда. — Я очень признательна, господин Мин, — спустя какое-то время, пока новая информация уложится в голове, наконец проговаривает Хван Хисун. — Но моё благословение вряд ли что-то изменит, потому что только Тэхёну выбирать. Только он может знать, что чувствовать и кому давать второй шанс. Но я буду уважать его выбор, каким бы он ни был. И мы даже не знаем, придёт ли он в себя. Я стараюсь жить так, словно всё хорошо, словно врачи дают оптимистические прогнозы насчёт состояния моего мальчика, и он вернётся ко мне в скором времени. Но верить в это с каждым днём становится всё сложнее. Я не опускаю руки, как и Чонгук. Я никогда не сдамся. Но это не зависит исключительно от моей воли или от денег семьи Ким, которые поддерживают Тэхёну жизнь и проплачивают его нахождение в госпитале. То, в каком он сейчас состоянии, не назовёшь жизнью. Мы не знаем, когда он вернётся к нам. Мы не знаем, вернётся ли он к нам вообще. Физически он цел, он должен был давно уже прийти в себя, так что никто не понимает, почему он до сих пор такой. Юнги сильнее зажимает выцветшую метку пальцами и делает тяжёлый выдох. — Я знаю, — принять это решение было очень непросто, ведь очень немногие знают о состоянии Юнги. Однако мама Тэхёна имеет право знать. Она должна знать, от чего зависит жизнь её сына. — Я знаю, почему он не просыпается, госпожа Хван. — Что?.. — Мы… Мы, в некотором роде, до сих пор связаны с ним по единственному уцелевшему меридиану нашего таймлайна. Этого ничтожно мало, чтобы метка продолжала фиксировать время, но этот последний меридиан — единственный канал, через который я до сих пор могу чувствовать Тэхёна. — Ты чувствуешь его? Тэхён… Он жив? — Хван Хисун достаточно внезапно осанится, голос звучит взволновано. — Мне… Мне сложно дать на это точный ответ. Я сам до сих пор пытаюсь понять, как это работает, — он делает паузу, чтобы осознать, насколько внимательно она его слушает. — Пробуждение Тэхёна не зависит ни от молитв, ни от операций, ни от лечения в целом, хотя это было однозначно необходимо, чтобы вернуть в нормальное состояние его тело. Оно даже не зависит от времени. Оно не зависит от Вас или Чонгука, или даже от меня. Только Тэхён может решить, когда вернуться к нам и вернуться ли вообще. — Откуда ты это знаешь? — Есть… Есть очень редкая болезнь под названием «сомнамбулическая изоляция». Юнги делится с ней всем, что сам узнал от доктора Чона. Он рассказывает ей о снах, стараясь упорядочить свои шумные мысли в слаженную и конструктивную речь. Обсуждение этого с кем-то другим помогает ему понимать суть этого недуга ещё лучше. Эмоции на лице мамы истинного Юнги нестабильны: она испытывает то тревогу, то скептицизм, то даже страх, а затем снова недоверие. — Я знаю, в такое сложно поверить. Я сам до конца не верю в то, что со мной происходит. Я не выбирал это, но уж как есть, — объясняется перед ней Юнги. — Я понимаю, как это звучит. Когда доктор Чон рассказал мне об этом впервые, я был в таком ужасе и панике, что даже не описать словами. Лекарства от этого нет, и я не могу по желанию остановить эти сны — кто был бы счастлив услышать такое? Но эти сны — важная часть принятия Тэхёна как моего истинного. — Ты сказал, что эти сны — воспоминания Тэхёна, — всё ещё с трудом понимая природу сомнамбулической изоляции, медленно уточняет женщина, — но как ты можешь быть уверенным в том, что это происходило в реальности? — Вначале я задавался тем же вопросом, — Юнги лаконично кивает, прекрасно понимая, к чему ведут её сомнения. — Но затем я стал сопоставлять детали снов и факты реальности. Старый сигаретный ожёг на руке Тэхёна — я был в том воспоминании, когда он получил эту травму. Это сделали другие мальчишки из школы, когда он был ещё маленьким мальчиком. Я также неоднократно бывал в этом доме как часть воспоминаний Тэхёна, — он окидывает стенки помещения беглым взглядом. — Я знаю, что одно время Вы были тяжело больны, и Чонгук с Тэ, совсем ещё дети, заботились о Вас, как могли и умели, — он ненадолго запинается, чтобы удостовериться в том, узнаёт ли женщина в его словах правду, и что-то в её стремительно побледневшем лице даёт Юнги понять, что она начинает ему верить. — Я знаю. Я сам, даже если мне об этом сказали, подтвердили, что это всё действительно воспоминания, сомневался. Ровно до того, пока события не достигли момента нашей с ним встречи, и я не увидел самого себя в его воспоминаниях. Со стороны. Тэхён действительно проводит меня по самым болезненным мгновениями его памяти. — Значит, Тэхён сам выберет, жить ему или умереть, как только ты увидишь последний сон? Юнги делает небольшой кивок головы в подтверждение её слов. — Я просто зритель в этих снах. Что бы я ни делал, мне не достучаться до Тэхёна. В конце концов, эти сны — воспоминания о прошлом, а прошлое никому из нас не исправить. Но как бы мне хотелось дать ему знать, что он не одинок в своих страданиях. Что есть те, кто его любят и ждут. — Мне… Мне так жаль, что это с тобой происходит… — Нет, — мягко перечит ей Юнги. — Это мне жаль. Мне жаль, что Вам с Чонгуком и Тэхёном пришлось пройти через все эти вещи. Мне жаль, что я не был рядом с Тэхёном тогда, когда был ему нужен. Я предал его доверие, я разбил его сердце. Череда моих поступков и слов, отчасти, и привела его туда, где он находится сейчас. Если таков мой путь искупления, я должен пройти его. Хотя бы ради себя. Я хочу заполучить ещё один шанс и заслужить его любовь снова. Я больше никогда в жизни не обижу его. Он — моя Душа. Хван Хисун по-матерински накрывает ладонь Юнги своей, в уголках её сухих губ закрадывается маленькая улыбка. — Спасибо, господин Мин. Это… Это многое для нас значит. Для меня как для матери. — Если я могу Вам помочь хоть с чем-нибудь… Прошу, дайте мне знать. — Я буду иметь это в виду, благодарю. На какое-то время атмосфера наполняется воздушной тишиной, словно им обоим нужно время, чтобы всё переварить и разложить в голове по полочкам. Юнги внимательно оглядывается, как будто в любую секунду здесь может появиться Чонгук. — Переживаете о Чонгуке? — интуитивно строит догадки мама мальчишки Чон. — Мы… Мы не в самых лучших отношениях с Чонгуком, — чистосердечно делится с женщиной Юнги. — Мы познакомились не при самых лучших обстоятельствах. Думаю, он меня ненавидит, и последнее, чего бы мне хотелось, это триггерить его неприязнь ещё сильнее. С большой вероятностью он вряд ли будет счастлив увидеть меня в своём же доме. — Чонгука в принципе сложно впечатлить, ему почти невозможно понравиться, так что не воспринимайте близко к сердцу, господин Мин. Если Вы решительно настроены насчёт Тэхёна, у Чонгука рано или поздно просто не останется выбора, кроме как взять и смириться с тем, что Вы — часть жизни его старшего брата, — Хван Хисун невзначай ведёт плечом, слегка покачав головой. — Однако, если Вы так переживаете о его реакции, то можете выдохнуть. Чонгук не здесь. Он гостит у Пак Чимина. Гостит у Пак Чимина. Требуется всего несколько слов, чтобы приутихнувшая боль напомнила о себе с новой силой. В груди Юнги снова обнажается сквозная дыра. Кусочек его сердца отсутствует, его навсегда вырезали расставанием. Юнги тихий в своей реакции на информацию о местоположении Чон Чонгука, но не зря говорят, что глаза — зеркало души. Они выдают Юнги со всем дерьмом только так, сразу же. Одного взгляда на него будет достаточно, чтобы всё понять. — Вы… Вы об этом не знали? — осторожно уточняет Хван Хисун нетвёрдым голосом, словно только осознала, что надавила на что-то очень больное. — Мы… Мы с Чимином больше не вместе. Чем чаще начинаешь это говорить вслух, тем больше начинаешь с этим свыкаться. Больше не существует это их «мы», а Юнги теперь не имеет права на ревность. Их дороги разошлись, и нужно уважать это. Нужно уважать то, кого выбирает Чимин, ведь в конце концов, быть может, они с Юнги больше не вместе, но просто так по щелчку пальцев чужими люди, любившие друг друга половину своей жизни, тоже не становятся. Юнги до сих пор волнует то, как Чимин переживает их расставание. Лучше он не будет надумывать себе всякое о нынешней роли Чонгука рядом с бывшим возлюбленным. Он не знает истины, да и она — больше не его сфера ответственности. Разум понимает, что сделать это — отпустить — было правильно. Теперь главное, чтобы и сердце с этим примирилось, до сих пор кровоточащее и израненное. — Мне жаль, господин Мин. — Это… Это было правильно для нас обоих, — Юнги выдавливает из себя то, к чему шёл эти несколько дней. Это так жестоко — влюбляться в тех, кто никогда не будет по-настоящему твоим. — Я не могу любить сразу двоих. С каждым сном я влюбляюсь в Тэхёна всё сильнее, и это неправильно по отношению к Чимину. Я также знаю, что он увлечён Чонгуком, и метания между мной и ним терзали его душу. Мы с Чимином пытались жить так, словно никого другого, кроме нас, не существует. Давали друг другу так много шансов, которые проваливались раз за разом, что буквально сбились со счёта. В итоге у нас так и не получилось балансировать между истинностью и чувствами друг к другу. Разногласия, ревность, недопонимания и процветающее в груди нечто к своим соулмейтам — всё это было таким явным, что не замечать или игнорировать эти знаки стало просто невозможно. Наши отношения переросли в привычку. Так что мы оба пришли с ним к решению последовать за волей Вселенной, как это задумывалось изначально чем-то большим, чем мы все вместе взятые. Но от того, что Юнги это осознаёт, боли меньше пока что не становится. Слишком живо ещё, слишком свежо, слишком хорошо помнится их расставание. Они так и не поговорили с тех пор, и Юнги не уверен, что они готовы. Нужно время, чтобы п р и в ы к н у т ь. Нужно время, чтобы научиться жить по-другому. По-другому страшно. По-другому неизвестно. Но если раньше казалось, что «по-другому» не существует, то они с Чимином уже его для себя открывают. — Я влюблён в Вашего сына, госпожа Хван. Я не отступлюсь от сказанного мною Вам здесь. Мне потребовалось отпустить того, кого я считал любовью всей своей жизни, чтобы увидеть и осознать это. Мне потребовалось потерять своего соулмейта, чтобы принять его. Мне больно без Чимина, это так, и болеть будет ещё долго, потому что я искренне любил его, и до сих пор люблю, и всегда буду любить, наверное. Но тот, без кого я не смогу жить — Тэхён. Если Чонгук тот, кто нужен Чимину сейчас, я не стану им мешать, несмотря на то, что чувства к нему всё ещё хотят разжечь в моей груди мятеж в протест решениям. Рано или поздно это пройдёт у меня. Тэхён — вот, что мне важно. Я хочу сконцентрироваться на том, чтобы загладить свою вину перед ним. Если нужно будет ждать — я подожду. Если нужно будет прожить с ним в воспоминаниях ту самую ужасную ночь, поставившую его жизнь на грань, я проживу её вместе с ним. Если он хочет меня наказать, я приму это. Но я буду здесь ради него. Я буду с ним ради себя. Мама мальчиков несколько продолжительных мгновений просто смотрит на Юнги в упор, а затем молчаливо совершает утвердительный кивок. Юнги не нуждается в комментариях своих выводов и решений. Ему даже не нужна чья-то жалость, потому что от неё ему ни горячо, ни холодно. Что Юнги, что госпожа Хван неожиданно вздрагивают от доносящегося с улицы шума. О ворота территории со стороны узкого переулка словно разбивается стекло. Слышны возмущённые возгласы, которых полностью не разобрать из-за закрытых окон. — Что… Что происходит? — Хван Хисун сковывает оцепенение, её голос неистово дрожит от страха. Юнги подходит к окну, осторожно сдвигая в сторону старые дырявые занавески. Полной картины он не видит, но отдельные фрагменты позволяют ему всё же сложить два и два. В воздухе то и дело шныряют дроны-полицейские, громогласно вещающие предупреждение голосом искусственного интеллекта. «Немедленно прекратите шествие. Повторяю: немедленно прекратите шествие». Агрессивно настроенная толпа законченных фанатиков проносится улицей. Их марш выглядит далеко не самым мирным, если учесть, что один из участников швыряет в дрон самодельным коктейлем Молотова, и тот разрывается на осколки после возгорания. — Господи! — Хван Хисун прикрывает в ужасе ладонью рот. — Что там такое? Юнги тут же отходит от окна, когда за оградой раздаётся внезапная стрельба и крики. Он мягко хватает женщину за предплечье, чтобы увести её подальше от источника шума. Юнги касается наручных умных часов и задаёт Сандэй команду передать ему последние новости, творящиеся в городе. Репортаж, ведущийся в прямом эфире, повисает в воздухе объёмной голограммой на обозрение. Транслируемые кадры показывают стычки мятежников с городской полицией, пылающие машины и множественные акты вандализма. Юнги уже ранее видел лозунги, которые гордо несут повстанцы на плакатах, он слышал уже однажды их агитационные девизы и видел самоутверждённую символику, которую они наносят на здания голограммой. Эти люди переворачивают автобусы, выбивают окна киосков и магазинов, устраивают демонстративные поджоги и нападают на случайных прохожих, нанося вред обычным мирным жителям. Все дистрикты старой части Сеула охвачены уличными боями и перестрелкой. «Око Закона призывает всех граждан оставаться дома и не выходить на улицу. В старых не реконструированных районах ведётся специальная операция по зачистке адептов фанатичного церковного культа, критикующего власть и выступающего агрессивно против медицинской индустрии по вмешательству в природу таймлайна. Каждую минуту полицией регистрируются массовые задержания и обращения пострадавших. Власти Сеула вводят в городе чрезвычайное положение и комендантский час». Юнги думал, что ничто сегодня уже не потрясёт общественность больше, чем утреннее объявление о помолвке Ким Намджуна со знаменитой оперной певицей Хвасой. Он сыграл с Джином на опережение и придал огласке своё предложение руки и сердца, сделав это публичным действием, новости о чём крутили на всех каналах с самого утра. У Юнги не нашлось времени на звонок хоть одному из братьев Ким, несмотря на то, что явно был им двоим нужен. Однако у него не было бы никакого решения этой ситуации. Всё, что он мог бы для них сделать, — выслушать, как и всегда. Но всё утро он настраивал себя на встречу с мамой Тэхёна и Чонгука, поставив свои потребности и проблемы на первое место. А теперь это — переворот фанатиков, нападающих на все медицинские учреждения, в которых оказывают услуги по видоизменению метки. Они стреляют по прожекторам, транслирующим 3D рекламу, агитирующую к операции и разрушающую, по их мнению, план самого Бога. Юнги направляется в коридор торопливым шагом и принимается толкать старый деревянный комод в сторону входной двери, перекрывая выход. — В Вашем доме есть оружие? — он быстро берёт себя в руки, а вот мама мальчиков всё ещё растеряно моргает вслед его действиям. — Госпожа Хван? — А… К-кухонные н-ножи? — Где они? Юнги заранее извиняется, что начинает вести себя так, словно он здесь хозяин. Но медлить нельзя. Он никому не разрешит зайти в этот дом. Он никому не разрешит причинить вред этой женщине. Его движения торопливые, но методичные: он пересматривает полку за полкой, тумбочку за тумбочкой, пока его взгляд неожиданно не натыкается на зияющее дуло пистолета, припрятанного в картонной коробке из-под макарон. Какая ирония: этот же пистолет однажды был направлен на него самого Чон Чонгуком. В ту самую роковую ночь, когда он окончательно потерял Чимина. В магазине находится три патрона. Что ж. По крайней мере, теперь Юнги может быть уверен, что в ход пустить при случае можно будет не только блеф. Чонгук взаправду собирался его убить той ночью? — Откуда?.. Откуда здесь пистолет? — металлическим, но всё же вибрирующим от шока голосом выпаливает Хван Хисун. — Это… — Это Чонгука, — Юнги отвечает ей короткими словами, точными, как тот выстрел. — Я потом всё объясню. Госпожа Хван, пока я рядом, Вам ничто не угрожает. Верьте мне. Она недоверчиво, но почти беспомощно протягивает к нему руку с округлившимися от смеси замешательства и нарастающей тревоги глазами. Звуки с улицы всё ещё беспокоят слух и не позволяют хоть немного расслабиться. Юнги сосредоточен. Он держит маму Тэхёна за руку, чтобы хоть чья-то близость помогла ей успокоиться, но пока что это слабо спасает ситуацию. Остаётся только ждать, пока всё стихнет.

***

Намджун с задумчивым видом следит за разворачивающимися в городе событиями по новостям. В его расслабленной руке покоится стакан с выдержанным изысканным спиртным — мера необходимости как принятие того, что он сам взял и первым поставил точку. Точку между ним и Джином. Теперь Намджун помолвлен. Ан Хеджин приняла его предложение, и весь светский мир принимается обсуждать это и поздравлять их с громким р а д о с т н ы м событием. Всё было идеально, пока в городе не начались масштабные протесты, полностью перекрывшие собой новости о предстоящей свадьбе младшего сына миллиардера Ким Сониля. Отвратительны две вещи: ложь Хвасе и поздравительная открытка от отца, который в честь события прислал Намджуну букет лилий в знак своей признательности и одобрения. Намджун косится на ненавистные цветы, которые даже не опустил в вазу с водой. Ему отвратительно всё, что связано с Ким Сонилем. Ему отвратителен он сам. Потому что пришлось пасть низко. Потому что пришлось пойти на обман, в который поверит весь мир, но сердце ни за что не поведётся. Но, стоит полагать, что своего он всё же добился, ведь единственный, кто так и не поздравил его с помолвкой, — Сокджин. Его молчание говорит Намджуну о многом: о грядущей буре, об урагане, о взрыве, к последствиям которого он может быть даже не готов. И он думает, что всё-таки не ошибся в том, как решил поступить, когда Сандэй приятным искусственным голосом оповещает хозяина дома, что на пороге его элитного пентхауса оказывается Ким Сокджин собственной персоной. Пришёл поздравить лично? Стоит ли Намджуну готовить бокалы шампанского в таком случае? Красивый в своей злости, очаровательный в своих стремлениях; у него на лице всё написано, а в карманах дорогого костюма вряд ли прячется подарок в честь громкого и важного события. Отнюдь не поздравлений стоит ждать, но Намджун хочет всего, что бы это ни было. Если сегодня к двери его обители Джина привёл гнев, значит пусть будет гнев. Плохая реакция всегда лучше никакой. Это доказывает, что ему не всё равно. — Впусти его, — распоряжается он ровным голосом, и умная программа автоматически отпирает парадную дверь роскошных апартаментов. Стоило подержать его за порогом ещё немного, понаблюдать за тем, как он сгорает в своей ненависти, как томится в отрицании и презрении. Как его распирает изнутри от закипающих внутри него чувств. Такой вид не каждый раз застанешь: безнадёжный, угрюмый, полный боли, но не лишённый того факта, что ему не всё равно. Намджун опрокидывает содержимое стакана залпом и отставляет стеклянный предмет обратно на стол. Нужно набраться храбрости посмотреть Сокджину в глаза, нужно выдержать его порицание и град колючих слов, оставляющих шрамы на душе Намджуна. «Твоё существование ошибка». «Лучше бы ты никогда не рождался». «Лучше не иметь истинного вообще, чем быть с тобой». Что ещё может сделать Намджуну больнее? Что такого сказанного Джином может изничтожить сердце ещё сильнее? — Ты, мать твою, издеваешься? — слова Сокджина — едкий сарказм. Ни «здравствуй», ни «прими мои поздравления». — Какого чёрта вообще, Намджун?! — Какого чёрта что? — с будничной интонацией, стараясь держать себя в руках, интересуется у него младший брат. — М? Говори. Закончи свою мысль. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я! Не делай из меня идиота. — Ты даже вслух это произнести не можешь, — Намджун холодно процеживает, слетев на смешок. — Скажи это: «свадьба». — Да пошёл ты в жопу, Джун! — Сокджин разъярённо хватается за пустой стакан на столе и со всей дури запускает им в своего соулмейта, но промахивается. Хрусталь врезается в стенку и разлетается на осколки. — Пошёл ты нахуй! Серьёзно? Я узнаю об этом из сраных новостей? В лицо мне это сказать было слабо, трус? Намджун не сводит с него глаз, внимательно изучает реакцию: что-то в Сокджине просто трещит и расходится сейчас по швам, вся его выдержка даёт скол. Он держится на последнем. — Мне хотелось увидеть тебя таким. Раздробленным передо мной, возможно, сожалеющим обо всём. Мне хотелось сделать тебе больно. Мне хотелось, чтобы ты стал умолять меня не делать этого. Мне хотелось, чтобы тебе было не всё равно. — И как? Ты получил то, что хотел? — Пока не знаю. Ты мне скажи. — Ты знаешь, что я чувствую к тебе, Джун. Не надо. Не начинай это. Нет. Намджун не знает, потому что Сокджин никогда раньше не говорил этого. — Ты любишь меня? — он спрашивает просто, несмотря на то, сколько понятной только им одним тяжести может поместиться в этом вопросе. — Зачем ты спрашиваешь? — Джин мешкает на нервах, его дыхание неровное, складная речь оказывается на грани заикания. — Затем, что я хочу знать, любишь ли ты меня, Джин. Ответь мне. Ты меня любишь? Здесь только ты и я. Только мы одни. Никого больше. Ни Хеджин, ни Соён, ни кого-либо ещё. Здесь только мы. Прямо тут и сейчас. Будь честен хоть раз в жизни. Ты любишь меня? Подвох вопроса может определить дальнейший курс их взаимодействий, и по лицу старшего из братьев Ким видно, какая ожесточённая борьба ведётся в его голове. — Ты мой брат… Прекрати. Прекрати ставить меня перед выбором. Не смей. Я не могу перейти эту грань. Ты знаешь, — предсказуемо и не впечатляет. Однако Джин проговаривает это так, будто что-то внутри него сейчас рванёт. — А я бы выбрал тебя, знаешь… — Сложно представить себе это, после того как узнаёшь о твоей свадьбе, — мрачно ведёт плечом Сокджин с холодной усмешкой. — Очень убеждает. — Я хотя бы имею смелость сказать это. Я говорил это так много раз, что сбился со счёта. Я не боюсь отца или кого-либо ещё. Я не боюсь реакции общественности. Раз ты принял решение жениться на Соён, то и мне тебя ждать не стоит. Но одно твоё слово… Одно твоё слово — и я стал бы молиться на тебя, поклоняться тебе, словно моему личному Богу. Одно твоё слово — и я отрёкся бы от всего. Потому что в этом мире только ты имеешь значение. И мне плевать, что ты мой брат. — Намджун… — Ты любишь меня? — он по инерции продолжает давить, силясь проверить прочность убеждений Джина. Несколько шагов — и между ними почти нет свободного пространства. Интенсивный взгляд напротив сжигает всё на своём пути, он пробивает сквозные дыры, кружит голову. — Здесь и сейчас, посмотри мне в глаза и скажи это. Если ты любишь меня, я откажусь от всего, я разорву помолвку с Хеджин, я даже вычеркну себя из семьи Ким. Потому что ты важнее всего для меня. Скажи это, Джин. Хоть раз. Позволь мне хотя бы обмануться твоими словами. Разреши хотя бы раз узнать, как это звучит твоим голосом, увидеть, как в признании шевелятся твои губы. Любит ли? Да в пекло такую любовь! Джин задыхается. Умирает от такой любви. Он просто вязнет в Намджуне, его коротит на нём. Всё разумное в нём в какой-то момент просто поднимает белый флаг, силы противостоять этому иссякают. Он устал. Он так устал ограничивать себя, сопротивляться этому, всегда помнить о контроле, всегда держать перед собой щит. Нельзя. Н е л ь з я. — Ска… Его губы накрывают Намджуновы где-то на полуслове. Впиваются с силой, с чувством, со всем, что было, что ждало своего часа, чтобы сбить с ног буквально волной. О таком запрещено было даже думать, не то что исполнять. Глубокими одинокими ночами можно было лишь строить догадки о том, каковыми на вкус могут быть эти губы, сколько жара они смогли бы подарить коже. Держать это в тайне, под строгим секретом от всех. Но вот он здесь, целует того, кого поклялся никогда не целовать. — Ты просто худшее… — выдыхает он с шумным надломом между углубившимися поцелуями. — Худшее, что со мной случалось… Тело отвечает быстрее, чем того хочется разуму, и вот Намджун уже обнимает его руками вопреки здравому смыслу. Обнимает и толкается кончиком языка за кромку зубов, проникая в чужой рот поглубже. Ладони касаются беспорядочно всего, что только стоит у них на пути: мнут ягодицы, оглаживают спину, путаются пальцами в прядях волос. — Я не… Ненавижу тебя… — Я знаю… — Я ненавижу себя… Джин отталкивает его от себя, но после последовавшего интенсивного зрительного контакта, он приникает к Намджуну снова, как с голода. Им невозможно всласть напиться, когда наконец дорвался. Им невозможно вдоволь насладиться, всего кажется ничтожно мало. Лучшее чувство на всём проклятом свете оказывается в его руках, рядом с ним. Рядом с тем, с кем быть так неправильно. Но как же это хорошо. Напряжение его тела, хватка его рук, водоворот поцелуев… Сокджина размазывает тонким слоем от самой крохи этой ласки, а здесь буквально целый фуршет. — Боги… Почему? Почему среди всех людей в этом мире это ты? Почему это ты? Почему ты не можешь быть кем-то другим? Почему Вселенная связала их вместе, поступив настолько жестоко? Её юмор никто не оценил, если что. Это очень и очень злая шутка — любить собственного брата далеко не в самом традиционном смысле. У Сокджина темнеет перед глазами; когда Намджун обходится с ним так властно, начинаешь забывать, кто из них старше. Крепкие руки держат, они делают хорошо, повергая в трепет, в истинный восторг. Одно лишь касание — а внутри по венам растекается ранее неведомая эйфория. Вот, что значит истинность. Ни с кем не будет так же, как с ним. Это уникально. Он, Намджун, уникальный. Джин дышит громко, на грани хрипа, на грани стона, когда беспощадные губы практически с первой попытки обнаруживают все чувствительные места. Они сошли с ума. Они оба предали всё святое. Но как же восхитительно ощущается этот грех… Пряжка ремня щёлкает, а торопливые и ловкие пальцы ныряют под кромку брюк, вынуждая поперхнуться воздухом. Джину кажется, он умрёт здесь и сейчас, в его руках. Растворится в касаниях, в чужом жарком шёпоте «люблю». — Я люблю… Я люблю тебя… Я тебя люблю… Джин не отвечает ему, но порой действия важнее слов. Развёрнутый к Намджуну спиной, он пытается нащупать его лицо заведённой назад рукой, чтобы сыскать ласки губ, от которых теперь просто невозможно оторваться. Безумие чистой воды. Черты больше не существует, когда в его рот толкаются два пальца, смачиваясь в слюне, и давят на корень языка до лёгких позывов тошноты. Сокджин старается дышать, успокоить бешено стучащее колотушкой сердце в груди. — Я ненавижу тебя… — он едва выстанывает по слогам, когда мокрые пальцы протискиваются между ягодиц и толкаются в сжатое отверстие. — Разожмись… — смысла взывать к Намджуну сейчас нет. Он не остановится, пока не совершит задуманное, пока не соединит их и не вплавит Джина в себя, пока не окажется в нём и не оставит внутри свой след. Намджун его не услышит, но что ещё более паршиво — сейчас Сокджин не слышит даже себя, ловя во всём этом искренность. Ловя себя на том, что ему нравится, н р а в и т с я, как пальцы его брата растягивают его, готовят для чего-то большего. Как они толкаются глубоко — длинные и прохладные. Джин припечатывается лицом и грудной клеткой в стенку, когда в него проникает крупная головка. Он давит в горле молодой крик, не позволяя ему вырваться изо рта, и до крови кусает свои губы. Глаза Намджуна тёмные, лишённые чувства рациональности. Существует только это — тепло Джинового тела, узость его задницы и кряхтящие стоны, которые старший издаёт от каждого покачивания бёдер и глубокого, даже несколько грубого проникновения. — Мой истинный, мой соулмейт, — Намджун нежно целует его в затылок в противовес жестоким толчкам. Но Сокджин не чувствует боли. Вселенная всё предусмотрела, всё сделала для них. Даже то, что со стороны может кому-то показаться грубостью, для Сокджина сейчас чистое блаженство. Он давно не был с мужчиной и уж тем более снизу, однако сейчас он принимает в себе Намджуна так, словно они занимаются этим каждый день. И секс с предначертанным — высшая степень наслаждения. Это то, что могли создать одни лишь ангелы. — Мой брат. Сокджин кончает формально нетронутым, упираясь лбом в холодную гладь стены, пока Намджун продолжает вторгаться в него, цепко перехватив поперёк талии. «Брат». Правильно. Его трахает собственный брат. Он трахает его и доводит до исступления, и у него фантастически большой, и он ощущается внутри так хорошо. Интересно, схватит ли их папашу инфаркт, когда он узнает, чем таким занимаются его дети? Вся его работа, весь его план держать их подальше друг от друга, рассорить их, шантажировать и сделать из них врагов пошёл насмарку. Они познали друг друга так, как братья не должны. Но они никогда и не были просто «братьями». Намджун добивается того, чего хотел, — оставляет в нём часть себя, — и прислоняется ближе к разгорячённому телу, чтобы отдышаться. Сокджин тупо глядит перед собой, стараясь собраться обратно из осколков. Намджун всё ещё в нём, они всё ещё что-то целое, и пальцы цепляются за пальцы, губы отыскивают губы, чтобы до последнего вобрать в себя всё то, что может больше никогда не повториться. Их таймлайн ещё никогда раньше не чувствовался таким живым, он ещё никогда прежде не сиял так ярко на запястьях. Так спокойно и так хорошо. Так греховно и неправильно. С братом. Сокджин вырывается из его рук кое-как, нашаривая растерянный взгляд разнеженного оргазмом Намджуна. Момент близости разрушен, а ненависть и презрение возвращаются на прежние места. Ему хочется сказать так много всего, но только тишина выразит всё в нужной мере. Только взгляд будет красноречивее любых слов — порицательный и сожалеющий. Намджун хотел сожаления, так вот же оно. Он ненавидит это: Намджуна, самого себя, все эти чувства. Ненавидит то, что это так хорошо и так плохо. Ненавидит то, что нельзя, что это против всех правил морали. Он ненавидит то, что теперь никогда не сможет забыть вкус его губ, тепло его тела, чувство, когда он находится внутри. Он ненавидит то, что ему это понравилось, что он хотел этого, хотел Намджуна так сильно, что это даже не передать. Они действительно сделали это, шагнули в пропасть, перешли черту, к которой больше уже не вернуться. Намджун не пытается его удержать, когда Сокджин торопливо заправляет рубашку в брюки обратно и весьма предсказуемо семенит к двери большими шагами. Только время может теперь подсказать, как им действовать дальше: притвориться, что этого не случилось, и жить в ненависти или пойти против системы и выбрать любовь. Намджун знает наверняка одно: он не хочет забывать то, что случилось сегодня. — Твою мать… — ругается он, зарывшись лицом в свои ладони. Это либо окончательно всё разрушило между ними, либо вывело их отношения на новый, ранее неизведанный уровень. — Твою мать!

***

Чимин осторожно наблюдает за Чонгуком из-за угла комнаты после утренней ранней тренировки и проходит к мысли, что мальчишка Чон похож на неуклюжего, но жутко любопытного ребёнка. Чонгук чувствует себя достаточно окрепшим, чтобы совершить тур по апартаментам «дражайшего» господина Пака. Лофтовое пространство с панорамными окнами, открывающими вид на мегаполис, потолки с LED-панелями, имитирующими смену времени суток или показывающими абстрактные цифровые узоры. Пол из стекловолоконного материала с интерактивными элементами, реагирующими на шаги. Чонгука привлекает всё, с чем он был ранее не знаком. — Ой, — тихонько роняет мальчишка, когда бездумно клацает подушечкой пальца по сенсорному планшету на стенке и случайным образом блокирует городской вид за окном широкоэкранной вставкой пляжа у океана. Разрешение живого изображения настолько высокое, что очень легко обмануться и представить, что ты взаправду находишься на пляже под пальмами. Неужели на Земле всё ещё существуют такие райские нетронутые места, которые до сих пор не испаскудили урбанизация и технологии? Температура в комнате и освещение регулируется голосовым управлением, стены меняют цвет и текстуру в зависимости от настроения и предпочтений хозяина дома. Капсульная зона для сна вмещает в себе систему виртуальной реальности. Мебель здесь достаточно минималистичная, с использованием углеродного волокна, стекла и металла. Встроенные AI-ассистенты помогают адаптировать мебель под пользователя. — Ни фига себе, — под нос бормочет себе Чонгук, наблюдая за тем, как кровать на его глазах трансформируется в рабочее место с парящим столиком на магнитных полях. — Это вообще возможно? — Я смотрю, ты развлекаешься? — Чимин подаёт голос, опираясь плечом на дверной косяк. Кожа после душа ещё сберегает на себе капельки воды, оттого чистая одежда достаточно быстро прилипла к ней. Чонгук густо краснеет, словно его поймали с поличным на совершении чего-то непристойного. — Давно ты там стоишь? — он парирует гордо и неприступно, стараясь удержать самообладание. — Какое-то время. А что? Чонгук отворачивается от него, чтобы быстро побороть приступ смущения и вернуть себе обратно эмоциональную планку стоика. Что такого в его пытливости? Он — человек простой, без наворотов и последних тенденций чудес технологического прогресса. Он никогда не бывал раньше в подобных домах. — Как ты вообще управляешь всем этим? На планшетах столько бессмысленных кнопок, что запутаться можно. — Именно поэтому домом за меня управляет Сандэй, — с губ Чимина это почти звучит как реклама, но уж как есть. — Моя работа — правильно понимать свои предпочтения и задать эти данные в программу. А всё остальное уже дело алгоритмов системы искусственного интеллекта. — Ну да, — Чонгук оглядывается, размениваясь на сарказм: — Сандэй знает количество миллилитров кофе, который ты выпиваешь на завтрак, его температуру и крепость. О, а ещё то, сколько крупинок сахара нужно добавить. И не доведи господь, чтобы на одну крупинку больше. — Можешь смеяться, сколько влезет, но это действительно облегчает жизнь и здорово экономит время, — отвечает ему Чимин, пожав плечами. — Это скучно и есть ощущение, что за тебя живёт жизнь этот ваш «Сандэй», — занудно тянет Чонгук. — А где утренняя суета, от которой дёргается глаз? Где подгоревшие тосты или расплёсканное по всей кухне молоко? Где неудачный опыт ожога кипятком или внезапный порез ножом, потому что ты в спешке, а за одну единицу времени нужно сделать сразу десять дел? Где тут жизнь вообще? Чимин задумывается. Хороший вопрос. Порой кажется, до Чонгука он и не жил вовсе. Стихийный, громкий, человек настроения. Он просто бедствие, которое мутит чистые и выверенные воды привычной Чимину жизни. Но он же — и чистый воздух. Что-то свежее, что-то, чего у Чимина никогда прежде ещё не было. Его бриз. Чонгук подходит к одной из стен, на которой висят электронные фотографии в рамочках. Чимин позволяет ему вольность и даёт зелёный свет любопытству, когда Чонгук тянется пальцами к сенсорной кнопке на раме одного фото и принимается переключать фотографии. — Классно, это похоже на мини-альбом. В этой рамке содержатся семейные фотографии Чимина: загородный домик у озера, мамин сад, множество снимков, сделанных, когда он был ещё ребёнком. — Ты был таким пухлым в детстве, — явно забавляясь от этого факта, комментирует Чонгук. — Посмотри только на эти щёки. — Все дети в детстве пухлые, — Чимин подходит ближе, уставившись на фотографию. — Я начал вытягиваться годам к десяти, а к двадцати полностью ушли детские черты лица. — Да ты просто родился уже старым. Динозавры сразу рождались динозаврами, — пытается пошутить Чонгук. — Однажды ты прекратишь находить что-то весёлое в нашей разнице в возрасте, — Чимин закатывает глаза от напускного раздражения. — Но, кажется, не в этой жизни. — Что ты? Ты обречён на то, чтобы вечность терпеть мои невыносимые шутки, античный ты мой, — смеётся Чонгук, нагловато улыбнувшись. А это… Звучит. Это звучит хорошо — вечность рядом с ним. Да, с идиотскими шутками, старыми, как этот мир, и даже не смешными, но с н и м. — И не все дети такие. Я и Тэ были двумя дрыщеватыми ушмарками в детские годы. Во мне взыграли отцовские гены, и я окреп. А вот он так и остался у меня хрупким созданием. Чонгук переключает внимание на раму с голографическими фотографиями по соседству. И что-то в Чимине вдруг обрывается. Он позволил себе забыть. Он позволил себе отвлечься. Он позволил этому мальчишке унести ту боль, которую стоит, вообще-то, проработать, чтобы она наконец отступила. Со снимка на Чимина смотрит Юнги. Любимый, ласковый, такой родной Юнги, который больше не считается ни одним, ни вторым, ни даже третьим. Он больше даже не его. В груди начинает ныть с новой силой, и стремительно погрустневший взгляд не остаётся незамеченным. Может, Чонгук ничего сейчас и не говорит, но шестерёнки в его голове тоже работают, проворачивая мысли. А где Мин Юнги, к слову? Почему за эти несколько дней, которые Чонгук «гостит» у щедрого и безотказного господина Пака, его великолепный и незаменимый возлюбленный так и не вернулся в свой же дом? Не хочет пересекаться с Чонгуком лишний раз? Хах. И что это за безразмерная тоска в глазах Чимина? — Завтрак на столе, — мрачно сообщает старший мужчина потушенным голосом, резко потерявшим краски. Чонгук лишь недоумённо косится на смену настроения своего истинного, и внутри начинает всё сжимать от нахлынувших эмоций невыразимой печали. Она не его, она сформировалась глубоко в самом Чимине и передалась Чонгуку по меридианам истинности. Хреново больше не иметь личного эмоционального пространства и права на персональные стенания. Но теперь точно уже не скажешь, что не умеешь «читать мысли», когда настроение другого чувствуешь буквально каждой своей клеткой. День Чонгука и Чимина начинается не с завтрака, а с экстренного оповещения Сандэй о событиях в городе. — Мама… — напряжённо и испуганно проговаривает Чонгук, увидев кадры стычек фанатиков с полицией по новостям, открытым на широком планшете у кухонной стены. Громкие лозунги, возгорания, множественные нападения на простых граждан… Демонстрация, естественно, проходит в основном в старой части города, потому что властей в этом месте меньше всего, а отсюда и в сохраняемости и поддержании порядков нет смысла. Он должен найти маму и удостовериться, что она в безопасности. Он должен. — Я за мамой, — объясняется он коротко, словно его решение не подлежит оспариванию. Резкие движения всё ещё отзываются в теле гулкой болью, но Чонгук, откровенно говоря, был в ситуациях и похуже этой. Безопасность мамы — вот, что сейчас первостепенно. — Чонгук… — Не смей меня задерживать, — а Чимин за эти дни даже успел отвыкнуть от того, насколько шипящим и ледяным может быть этот голос. Мягкость Чонгука аддиктивна. — Ты ещё не достаточно восстановился, — аргумент, возможно, не самый весомый, но попытаться стоит. — Мне плевать! Если что-то произойдёт с мамой, я не прощу себе этого. Так что отпусти меня. Наши милые выходные подошли к концу. «Милые выходные»? Он так это называет? «Милыми выходными»? Для него это время значит только это? Просто… «Милые выходные»? Да он смешон! Чимин третирует его взглядом до того, пока не различит в глазах напротив что-то похожее на сожаление о только что так неосторожно пророненных словах. Это на эмоциях, да? Не может же Чимин быть таким глупцом и быть единственным, для кого эти дни что-то значили. Глаза Чонгука холодные, почти враждебные, но за напускной пеленой всесилия есть что-то уязвимое — страх. Телефон в кармане одолженных ему Чимином спортивных штанов вибрирует от входящего звонка, и именно так напряжение между ними сбавляет обороты. Чонгук ныряет пальцами за своим телефоном и без замедления отвечает на звонок своей матери, Хван Хисун. — Мама! Ты в порядке? С тобой всё хорошо? Где ты? — он принимается закидывать её вопросами, не давая времени ответить хоть на один из них. — Скажи, что ты в безопасности! «Чонгук! Чонгук, я в порядке! Я дома. А где ты?» — её голос звучит взволнованно и напряжённо, но Чонгука радует уже одно то, что она цела и невредима. — Мама, забаррикадируй чем-то двери и никого не впускай! Жди меня там, я скоро приду к тебе! «Нет! — отрезает женщина резко. — Нет, Чонгук. Не приходи сюда. На улицах опасно. Где бы ты ни был, пережди всё это. Ты ещё у господина Пака, верно?» Чонгук бросает короткий взгляд на своего истинного, внимательно подслушивающего их с мамой разговор. — Да, я здесь… Но, мам… «Никаких «но», Чонгук». — Но… «Нет, я сказала. Поклянись, что ни ногой не ступишь на улицу, пока всё не закончится. Дай мне обещание, Чонгук. Со мной всё будет хорошо, я… — она запинается и громко сглатывает. — Я не одна». В каком смысле? Всё в Чонгуке напрягается до максимума. Не одна? Тогда кто с ней? «Со мной рядом господин Мин. Он сказал, что защитит меня и никого не пропустит в дом». Господин Мин? Мин Юнги, что ли? Чонгук смотрит на Чимина в упор, чтобы заметить, как тень боли искажает его побледневшее лицо. Что-то здесь нечисто. — Что Мин Юнги забыл в нашем доме? — недовольно уточняет Чонгук, не оценив идеи видеть истинного Тэхёна рядом с мамой. Разве ему можно верить? «У меня к тебе встречный вопрос, — отзывается мама строго и серьёзно. — Чонгук, что в нашем доме делает настоящий, чёрт тебя дери, пистолет?» О боже. Его нашли? Видимо, плохой было идеей прятать оружие на кухне. Мама в последнее время так много работала, что сил хватало лишь на покупку уличной еды, какая уж там домашняя готовка? Нужно было давно вернуть пушку Югёму, да как-то всё забывалось. Дерьмо. Чонгук влип. Он сдавленно выдыхает, зажмуривая веки, и наспех решает, что сказать. Не скажет же он правду, что это тот самый пистолет, которым он грозился убить соулмейта Тэхёна. Мама этого не знает и узнать ни в коем случае не должна. — Я всё могу объяснить. «Да уж, постарайся». — Но позже, ладно? Сейчас передай телефон господину Мин, пожалуйста. «Чонгук, не уходи от темы. Ты легко в этот раз не отделаешься». — Мама, я знаю. Просто… Просто передай ему чёртов телефон! Я обещаю, что всё расскажу тебе, когда всё стихнет. Чонгук знает: мама недовольна, но у неё ещё будет время как следует его пожурить в будущем. Сейчас главное обеспечить её безопасность, даже если для этого придётся пасть к ногам Мин Юнги и просить его помощи. «Это я, Чонгук, — ушей касается ненавистный голос. Голос, который заставляет Чимина замереть и прислушаться. — Твоя мама в безопасности». — Что ты делаешь в нашем доме? «Это действительно всё, что тебя сейчас волнует?» Нет. Чонгука волнует уйма вещей, которые он просто не в силах высказать. Хорошо это или плохо, но ему никак не повлиять на тот факт, что мужчина сейчас там. Возможно, просто в о з м о ж н о, это действительно сейчас на руку. Он пытается держать себя в узде и не поддаться наитию завязать очередной спор, высказав в трубку всё, что думает о Мин Юнги. Но он прав: сейчас не время пререкаться. Мама — вот, что стоит на кону. Он зажимает в кулаке ткань безразмерной футболки и напрягает челюсть, силясь держать под контролем эмоции. Доверить жизнь и безопасность мамы человеку, которого ни в жизни не выбрал бы, является тем ещё испытанием на прочность. — С ней всё хорошо? — голос ледяной, и ответ он получает ничем не теплее: «Даю тебе слово». — Мне плевать на твои слова. Я спросил, всё ли с ней хорошо. «Она в безопасности со мной. Я никого не впущу в дом и не позволю сделать ей больно». — Если… — он с силой поджимает губы до того, их тонкая кожица трескается, и наружу проступает капелька крови. — Если с ней что-то случится… Хотя бы волос с её головы упадёт… «Чонгук, я не позволю никому причинить ей вред». Но причинить вред Тэхёну ты позволил. Тебя не было рядом, когда над ним надругались в клубе. Ты отказался от него. Так с чего тебе верить? «Я не прошу тебя поверить мне. Это не то, что можно просто так попросить. Но я защищу твою маму даже ценой своей жизни». Чонгук вздрагивает; Чимин мягко касается его запястья, поглаживает косточку подушечкой большого пальца, и этот акт нежности просто выбивает к чёрту все подпорки, на которых держится его злость. Он ненавидит это. Он ненавидит то, что рядом с Чимином презирать этот мир хочется немного меньше. Рядом с ним приходит внутренний покой, расслабление. Но если он позволит себе расслабиться и потерять бдительность, как он сможет продолжить контролировать все аспекты жизни, как раньше? — Береги её, — выдыхает он, наступив гордости на горло. Не то чтобы у него в принципе было много опций альтернативы. Он пообещал маме, что будет в безопасности и не сунется на улицы, да и, объективно говоря, несмотря на весь мужественный настрой, его тело действительно ещё слабо после последней взбучки, а новая может закончиться для него ещё хуже. Он достаточно импульсивен в своих решениях, из него плохой стратег и хитрец, поэтому честность и поспешность выводов всегда будут его камнем преткновения, создающим немало проблем. «Я обещаю». Они там, а Чимин с Чонгуком здесь. А и впрямь, что привело сегодня Мин Юнги туда? Чонгук не уверен, что будет в порядке с этим, но, видимо, ему придётся смириться. Чимин, инициировавший физический контакт к его запястью, сильно влияет на ход его ненависти, и внутри Чонгука всё ещё остаётся спокойно, даже когда прикосновение разрывается, а Чимин торопливо прячет от него своё лицо. Что происходит? Почему Мин Юнги не здесь? Почему за всё время он так ни разу и не появился тут? — Чимин? — он осторожно взывает к мужчине, который стоит к нему спиной и одиноко обнимает себя за подрагивающие плечи. Он что, плачет? — Чимин… — Всё… Всё хорошо… Какая ложь. Он думает, Чонгук слепой? Даже люди с дефектами зрения поняли бы, что что-то не так, просто услышав расстроенный голос. Чонгук пытается соединить все ниточки догадок в один клубок ответа, и каждая мысль так и тянется к одному единственному имени. «Мин Юнги». Что он сделал, чтобы заставить Чимина плакать? Ещё до происшествия с Чон Минчжуном Чонгук ощущал в душе эту щемящую тоску и боль, и вот они сейчас здесь, ощущаются так живо. Почему Чимин такой грустный? Почему он плачет? — Чимин, посмотри на меня. Но Чимин лишь уворачивается от касания, когда Чонгук вытягивает к нему руку, чтобы дотронуться до плеча. — Чимин. — Что ты хочешь от меня услышать? — наконец он поднимает на мальчишку Чона заплаканные глаза со слипшимися в треугольники мокрыми ресницами. — Поговори со мной, раз уж я всё равно тут заперт с тобой. Что произошло? На тебе всякий раз нет лица, когда ты слышишь его голос или видишь его фотографии. Его. Имя называть даже не нужно, чтобы оба понимали, о ком идёт речь. — Это тебя не касается, — Чимин огрызается на инстинктах, жалея сохранить при себе хотя бы остатки приватности. — Может, и нет. Но меня бесит то, что я чувствую твою тоску. Мне бы хотелось её не испытывать. Мне бы хотелось не чувствовать то, что чувствуешь ты, но уж прости, что так вышло, что мы сраные соулмейты, — эмоционально отзывается Чонгук. — Я, типа, пытаюсь тут помочь тебе. Я не хочу быть перед тобой в долгу. Он… Он, всё-таки, как-никак, спас ему жизнь, а это кое-что да значит. Почему-то последние слова больше расстраивают Чимина, чем оказывают ему необходимую поддержку. Его взгляд делается болезненно-отчуждённым, а голос — практически бесстрастным. — Ты мне ничем не обязан. Чонгук понимает, что оступился и выбрал не ту тактику. — Постой, — он внезапно бросается за Пак Чимином вслед и ловит его руку, чтобы остановить от движения. — Пусти, — шипит Чимин, пытаясь выпутаться из рук, которые начинают заключать его со спины в объятия. — Чонгук, отпусти меня. — Я… Я не могу. Что значит это твоё «не могу»? — Я… Меня злит видеть тебя таким, — он пытается найти что-то рациональное в своих действиях, но всё, что он по-правде может, — лишь прижимать Чимина к себе и не позволять ему уйти. — Я сам не знаю, почему. Чонгук так долго удерживался от привязанности, от чувств. Он почти уверен, что никогда не был по-настоящему влюблён, и даже то, что происходит между ним и Чимином, как-то слабо похоже на всеми описываемое «светлое чувство». В этом нет романтики. В этом нет чего-то прекрасного. Однако он почему-то не может взять и оторваться сейчас. Это не любовь, нет. Он обещал себе, что не упадёт в Пак Чимина. Тогда почему его до скрежета зубов выводят слёзы, пролитые по ком-то другом? Последнее, чего бы ему хотелось, — испытывать чужую боль от разбитого сердца. — Поговори со мной, Чимин… Грудь Чимина сотрясается от всхлипов. В какой-то момент он обнаруживает, что бесполезно брыкаться в хватке Чонгуковых рук, и просто обмякает в них. — Почему Юнги ни разу так и не вернулся домой за все эти дни? — Чонгук осторожно подводит его к ответу тихим голосом. — Потому что он больше не вернётся сюда… — Чимин отвечает ему ещё тише. Не вернётся сюда. Они… Они разошлись? — Он бросил тебя? — Я его. Что-то внутри Чонгука — что-то властное, собственническое, что-то ревнивое — злорадно ликует. Он пытается не возгордиться этим фактом, потому что поводов для гордости от чужого горя мало. Их вообще нет. Не время искать в этом бессмысленную победу. Не время думать, что всё это исключительно его заслуга. Сердце Чимина не лжёт — он любил его. Очень сильно. Однако всегда появляется это «но», да? — Тогда почему ты плачешь? — Потому что скучаю? Потому что всё ещё люблю? Потому что мне больно? Потому что я думаю о нём? — Чимин шморгает забитым носом, ладонями утирая мокрые щёки. — Я не знаю. — Но, если ты его любишь, зачем отпустил? Если бы Чонгук любил так сильно, он бы ни за что не пошёл на это. — Потому что любовь к нему теперь ощущается иначе. А ещё… Ещё потому, что есть ты. Моё море. Мой штиль. — Потому что отпустить его было правильно. Потому что… Потому что есть ты. Чимин прижимается к нему так, словно больше нет ничего в этом мире, словно Чонгук — спасение. И сейчас Гуку хочется им стать. Он знает, что пожалеет об этом в будущем. Он знает, что это полностью противоречит его убеждениям. Он знает. Но ему хочется быть здесь для Чимина. Держать, отменить все причины его слёз. Чимин успокаивается в его объятиях, возобновляет ровное дыхание и мягко откидывает на его плечо голову, приподняв подбородок. Чонгук понимает, что абсолютно неправильно сейчас хотеть поцеловать его, особенно зная, что мысли Чимина сейчас не о нём. Глаза старшего мужчины ещё покрасневшие и припухшие, но смотрит он на Чонгука так, словно чего-то ждёт. Их сближение медленное, осторожное. На губах при робком поцелуе всё ещё чувствуется соль слёз. Он ничего из этого не планировал: ни объятий, ни сеанса психотерапии, ни тем более поцелуя. Чимин медленно поворачивается к нему всем телом, позволив ладоням заскользить по изгибам собственного стана. Их близость лишь растёт, становится смелее, и вот в поцелуях уже появилась глубина. Это странно: ещё мгновение назад он явно плакал по ком-то другом, но сейчас прижимается к Чонгуку так, словно никого другого, кроме него, не существует. Чувственность перерастает в страсть, с которой почти невозможно справиться. Они оба слабы перед этим — перед истинностью и друг перед другом. Тихий и лёгкий стон тонет в поцелуе, пальцы касаются чужого тела так, словно оно всегда принадлежало ему. Ты мой. Окончательно мой. Чимин отрывается от него, завершает поцелуй, чтобы внимательно посмотреть в глаза. Момент — и он осторожно стягивает с себя футболку, обнажаясь по пояс. Чонгук даёт себе время, чтобы внимательно изучить каждый миллиметр его тела, к которому так сильно хочется припасть губами. Пак Чимин до чёртиков красив, он великолепно сложен. Чонгук вытягивает ладонь на пробу, медленно, будто боясь спугнуть. Она опускается на грудную клетку, туда, где под кожей и костями бьётся сердце, и пульс начинает стучать прямиком в её центр. Чимин очаровательно покрывается румянцем под его пытливым взглядом и мягким касанием. Внезапная робость действий резко сбрасывает его возраст, потому что с Чонгуком он чувствует себя не старше подростка. Подростка, не знающего, как обуздать свои желания, не знающего прикосновения. Его бросает в жар, словно для него это первый раз. Первый раз с другим мужчиной. Первый раз с кем-то, кто не Мин Юнги. — Ты красивый, — произносит Чонгук, едва шевеля губами. Он тянется к подолу своей футболки и тоже стягивает её через верх, являя Чимину татуированное предплечье и косые мышцы торса. Скорее всего, для Чимина в этом гораздо меньше магии и таинства, ведь в ходе ухода за Чонгуком тот уже видел его обнажённым. Однако в глазах напротив что-то вспыхивает, что-то темнеет, наполняется похотью. И Чонгук не ошибётся, если скажет, что он желанный. Поцелуи возобновляются с новой силой, руки скользят по оголённой коже, намереваясь оставить свой невидимый след везде. В желудке Чимина щекочет от волнения. Чонгук подхватывает его под ягодицы, позволив Чиминовым ногам обвить его талию, и несколько вечностей просто наслаждается вкусом его губ. Он уже знаком ему не единожды, но это никогда так и не надоедает. Ничего подобного он раньше не чувствовал. Ничего похожего раньше не сотрясало всё его существо. Одно касание, один лишь поцелуй, один хриплый выдох — и Чонгука выносит в открытый космос. Качнувшись на нетвёрдых ногах, он укладывает Чимина на постель и тут же нависает сверху, не в силах оторваться. Он осторожно гладит Чимина подушечкой пальца над бровью, стараясь не потерять контроль полностью и как следует запомнить его таким. Под собой. Жадно дышащим после продолжительных поцелуев. Возбуждённым до выпуклости в домашних шёлковых штанах. Приятно пахнущим после утреннего душа. С припухшими зацелованными губами и кукольными ресницами, обрамляющими широко распахнутые глаза. — Ч-Чонгук… Одно лишь имя с его губ — и Чонгук пропал. Он так боялся этого. Он так боялся заблудиться в другом человеке, пустить его в сердце. Но остановиться сейчас будет высшей формой жестокости. Особенно тогда, когда ладонь Чимина ласкает его сквозь ткань спортивок, доводит до чёрного и белого перед глазами. — Стой… Я… — Чонгук задыхается от новых чувств. Все ощущения словно умножены в тысячу раз. — Я хочу прикоснуться к тебе. — Прикоснись… Остаток одежды находит своё место на полу. Их тела переплетаются в жаре прикосновений. Чонгук находит в одном из карманов своей курточки у кровати два серебристых квадратика — защитная резинка и смазка. — Даже не знаю, мне радоваться наличию этих предметов в твоих карманах или нет, — Чимин комментирует со смешком, лишь бы скрыть своё волнение. — Я человек, не скованный обязанностями и отношениями, — Чонгук просто пожимает плечами. Чимин смущённо отворачивается в сторону, почему-то достаточно провокационно и несколько ревностно восприняв эту новость. То, что Чонгук не был новичком в сексе, было понятно, но чтобы он был сторонником беспорядочных связей… — Я… Я ни с кем и никогда, кроме Юнги, не спал, — делится он с истинным чем-то максимально личным, глубинным. Но Чонгуку нужно знать это. Он должен. — Мы в одной постели, а ты называешь имя другого? — Чонгук касается пальцами его подбородка и поворачивает густо покрасневшее лицо Чимина на себя. — У меня есть условие. Если мы делаем это, здесь не должно быть места никому третьему. Есть только ты и я, и то, что между нами. Я хочу тебя и знаю, что ты тоже меня хочешь. Здесь и сейчас, в этой постели для тебя есть лишь я, ты это понимаешь? Если мы делаем это, то только так. Ты либо здесь и ты мой полностью, либо ты не мой, и мы прекращаем это. Я не хочу наполовину. Я хочу целиком. Всего тебя. — П-прости… — Так что ты выбираешь: меня здесь, в настоящем, или грёзы по прошлому? Легче сказать, чем взаправду сделать выбор. Но Чонгук настоящий, горячий, пылкий и он здесь, и как же потрясающе держать его в своих руках, как бы ни ныло в груди сердце. Душа ликует рядом с ним. Рядом с ним почти и не болит. — Тебя… Я выбираю тебя… Музыка для ушей Чонгука. Чистейший вид кайфа. Затуманенный желанием взгляд Чимина теряет свой фокус, и в этом есть что-то очень горячее и сексуальное. Чонгук ревнует к тому факту, что Мин Юнги мог видеть этот взгляд, мог видеть этот вид множество раз. Что-то очень личное, приватное. Он ревнует и в то же время переживает, потому что для Чимина он — первый д р у г о й мужчина. Никто из них не подсчитает точное количество раз, сколько у них было ночей интима, но в этом есть и что-то новое. Потому что с ним. Плавиться под хваткой рук, закусывать кончик подушки, когда пальцы проникают глубоко и сгибаются под правильным углом, чтобы коснуться простаты. Выгибать спину от удовольствия, подаваться навстречу и двигаться в такт. Чимину хорошо с ним, он как будто парит где-то среди облаков и купается в чистом блаженстве. Ничто полностью не опишет то чувство, когда ты и твой истинный наконец становитесь чем-то единым. — Сильнее… — слабым шёпотом просит Чимин, практически потерянный в ощущениях. Вдоль позвоночника проходится ток, он циркулирует по венам и пробуждает во всём теле дрожь. Чонгук слушается просьбы и толкается в него резче, быстрее. Дыхание сбивается напрочь, оно и так не успевает восстановиться между периодической чередой длительных поцелуев. Чонгук припадает губами к его проступившему из-под кожи кадыку, перемещается к венке и целует сам пульс. Чимин давит ладонями на Чонгукову грудь, заставив того перекинуться на спину и случайно выскользнуть из него. Глаза от неожиданности широкие, потрясённые, но зачарованные видом Чимина, седлающего его. Как хорошо. Как хорошо быть в нём, чувствовать тепло его тела, его энергию, его эмоции. Он знает, что сейчас Чимину так же хорошо, так же кайфово. Они на одной волне по сумасшествию. Чимин привстаёт и насаживается обратно до основания, до характерного шлепка кожи о кожу, властный и сексуальный в своих движениях, своих желаниях. Чонгук опускает ладони на его крепкие бёдра, помогает ему обкатывать себя. Он не сдерживает очаровательных звуков, когда Чимин целует его в линию челюсти, ласкает ладонями тело, продолжая глубоко насаживаться на его член. Лёгкие спазмы и покалывания в теле верно подают Чонгуку знаки, что он вот-вот кончит. Он прижимает к себе Чимина руками, не давая тому приподняться, и жадно целует его с языком. Чимин дрожит, его потряхивает от наслаждения, а капельки и струи белёсой жидкости растираются между их животами. — Ха… Кончик языка осторожно обводит контур чужих мягких и приоткрытых губ, а затем толкается в рот в поцелуе. — Ха… — Я хочу тебя… — Чонгук молвит низко, его привычный тенор внезапно сорвался на баритон. — Мы ведь только что… — Я хочу тебя в себе, Чимин. А вот и ещё одно «я никогда». Будучи в отношениях с Юнги, Чимин никогда не был по-настоящему сверху, потому что не чувствовал в этом необходимости. Но с Чонгуком всё другое. Всё как на раскалённых углях. Даже привычные позы секса кажутся необычными. Потому что с ним. — Ты… Ты уже спал с кем-то… Вот так? Как просишь? — Чимин нежно трётся о кончик его носа своим, негромко спрашивает почти в самые губы. — Спал, — неохотно признаёт Чонгук. — А ты? Нет. Он не назовёт имя Юнги. Он сам запретил Чимину вспоминать о нём, когда они в постели, так что же, он сам нарушит обещание? Нет. Да и сложно представить Мин Юнги, поставленного на долбанные четвереньки, с разъехавшимися в стороны коленями и прогнутой поясницей. — Нет… — А хочешь? Потому что Чонгук добрый и щедрый, и он разрешит. Потому что это Чимин, а Чимину можно всё. Всё в этом теле его. Каждая его часть. — Ты хочешь трахнуть меня? Огонь в глазах Чимина становится опасным. Чонгук разглядел его наличие ещё тогда, когда господин Пак опрокинул его на спину и самозабвенно оседлал его бёдра. Скрытая потребность в том, чтобы держать в руках контроль. Чимин многое о себе ещё не знает, даже если ему уже за тридцать. — Хочу… Это льстит Чонгуку больше, чем того хочется. Чимин хочет его так, как не хотел своего Юнги. Можно ли это считать достижением? Можно ли это считать ключом к тому, чтобы открыть грудную клетку и выпустить из неё всю печаль? Где-то глубоко внутри он понимает, что далеко не секс, и даже не то, что он предлагает Чимину, поможет ему прийти в себя. Только у времени есть способность залечивать раны, однако Чонгук никогда не славился порядочностью или терпением. — Хорошо, — он с лёгкостью переворачивается на живот и выпячивает кверху пятую точку. — Тогда сделай это. Чимин дуреет от перспективы оказаться на другой стороне медали, оказаться в Чонгуке так, как сам Чонгук был в нём. Алгоритм подготовительных действий понятен и давно заучен наизусть, но это не значит, что Чимин не испытывает волнения. Он поступателен, почти чрезмерно осторожен и сосредоточен. — Ты… Ты думаешь слишком много, — Чонгук опускает руку на его щеку, силясь немного успокоить. — Извини… — Просто следуй своему чувству. Чонгук закусывает губу и прогибается, когда обильно смоченные смазкой пальцы проталкиваются глубже, исследуют изнутри мягкие и нежные стенки. — Ах, — его подбрасывает от интенсивности, с которой стимулируются внутри сотни нервных окончаний. Наконец через время Чимин осторожно накрывает его своим телом со спины и медленно проникает внутрь. Чонгук горячий и тесный, а ещё он похож на благословение небес, потому что ничего подобного Чимин раньше не испытывал. — О господи… — Двигайся, прошу… Чимин размашисто ведёт кончиком носа по его загривку, накрывает его руку своей, переплетаясь пальцами. Податливость Чонгука подкупает, с ней почти можно забыть о том, насколько мальчишка Чон на самом деле вредный и почти несговорчивый. Чимин ловит её, эту торопливо накатившую волну уязвимости. Он старается не думать о том, как много людей видело Чонгука таким — расплавленным, затраханым, с осоловелым взглядом, роняющим на простынь предъэякулят, даже не касаясь себя. Распаренный, разнеженный, выкупанный в поцелуях, в ласке, в каждом толчке, который заставляет его задыхаться. Чимин к нему неопровержимо привязан, и это ничто не изменит. Чонгук искренне наслаждается этим, он берёт от своей молодости буквально всё, не ограничиваясь ни позициями, ни полом своих сексуальных партнёров. Но в этой постели он только Чиминов, и только Чимин может видеть его таким. — Больше ни с кем не спи, — если Чонгук ставит ему условие не вспоминать Юнги, то у Чимина тоже есть условия. — Ни с кем? — Ни с кем. — А Пак Чимин ревнив, — Чонгук смеётся и стонет одновременно. Это звучит странно, но в то же время дико возбуждающе. — На себя посмотри. И это правда. Если они занимаются этим, между ними не будет места кому-то третьему. — Но я серьёзно, Чонгук. Больше ни с кем не трахайся. — Мне пойти в монахи? Ах! — он вскрикивает от удовольствия, когда Чимин проникает особенно глубоко. — Да… Там… Толкнись вот так ещё раз… Так хорошо… — Никто больше не увидит тебя таким. Пообещай мне, — Чимин просовывает руку под содрогающееся тело мальчишки и зажимает подушечкой пальца семенной канал на головке, не позволяя ему кончить. — Всё на всё. Всё моё на всё твоё. И никакого «наполовину». — Ч-Чимин… — Пообещай мне. Ты больше ни с кем не переспишь, кроме меня. А это уже похоже на обязательства, как в отношениях. Странно, Чонгук бывал в подобных много раз, но ни что ранее ещё не подстёгивало его согласиться с такими условиями там быстро. Он никогда не был по-настоящему влюблён, но если так, тогда что это за чувство у него к Чимину? — Ты мой. Он его. — Мой. А я твой. Я сломал всю свою жизнь ради тебя. Ты мой, Чонгук. — Я не… Я не буду спать с другими… — глаза Чонгука застилают слёзы чистого удовольствия. — Дай мне кончить… — Ты мой. Ты мой. Скажи, что ты мой. — Боже, я твой! Я твой! Чими-и-ин… Пожалуйста! Только не останавливайся… Чимин довольно отпускает его мужское добро и позволяет Чонгуку растечься под ним в сладком оргазме. Новая сторона пока что немного пугает, и Чимин ещё не знает, что с ней делать, но вытащить её из тени своего сознания определённо стоило, чтобы увидеть Чонгука таким. Он — совершенство. Его гроза, его шторм, его буря. Его Вселенная, его дарованный самой Судьбой.