Timeline

Первое, что чувствует Чонгук, когда просыпается, — тепло чужого обнажённого тела, плотно прижатого к его собственному. Ощущение не новое, если учесть количество раз, когда он встречал рассветы в чужой постели и нежился в объятиях случайных встречных, имён которых не мог и вспомнить. Но сейчас всё иначе, и имя человека, с которым он просыпается этим утром, Чонгук не сможет забыть, даже если попытается вырезать его из-под своей кожи. Пак Чимин слишком глубоко. Он выпутывается из надёжной хватки рук аккуратно и медленно, так, чтобы не разбудить своего истинного. Взгляд устремлён на него, на самого красивого и несравненного по меркам Вселенной мужчину, — и Пак Чимин взаправду выглядит просто потрясающе, весь покрытый следами поцелуев Чонгука. Он выглядит таким умиротворённым, когда спит на соседней подушке, таким спокойным и мягким, родным, своим. Его дыхание даже не слышно; только покачивание груди служит индикатором размеренных вдохов и выдохов. «Я сломал всю свою жизнь ради тебя», — вчерашняя фраза Чимина так и прокручивается в голове, отказываясь оставить его в покое. Чонгук зарывается лицом в свои ладони и качает головой в неверии. — Твою же... — он проговаривает настолько тихо, что едва может слышать даже сам себя. «Ты мой, Чонгук». Чонгук отдавался ему так, словно никого другого в этом мире не существовало. Он брал Чимина так, словно для этого мужчины может быть только он один. И практически всё в Чонгуке считает случившееся чем-то прекрасным, чем-то невероятным, чем-то правильным. Кроме разума. Разум абсолютно не готов принимать и мириться с тем, что было между ними прошлой ночью. Всего этого не должно было произойти. Он хотел держаться от этого мужчины подальше, не подпускать его настолько близко, но с треском провалил задуманное. Он хотел соблюдать эмоциональную дистанцию, но в итоге всё-таки вбросился в это со всем, что у него было. Это не было похоже на бездушный секс, который Чонгук привык иметь с другими. Они занимались этим, как в л ю б л ё н н ы е. С ревностью к тому, что имело место быть до них. С желанием запомниться и занять во всём первенство, с желанием понравиться и впечатлить, сделать хорошо. С желанием забрать тоску, стереть из сердца боль и окунуть в комфорт. «Ты мой». Он променял свою гордость на оргазм. На желание распасться в руках Чимина. — Чёрт, чёрт… Он напрягается, когда замечает, как Чимин меняет положение тела во сне. Кажется, он вот-вот проснётся, и им придётся поговорить о том, что случилось, но удача, похоже, не совсем ещё покинула Чонгука: Чимин продолжает крепко спать, вымотанный вчерашними событиями как эмоционально, так и физически. Оно и к лучшему, потому что Чонгук не готов встречать его взгляд, не готов поднимать на обсуждение то, что между ними случилось. Обнаружив на тумбочке у кровати свой телефон, Чонгук принимается в судорожном порядке читать новости. Мятеж фанатиков был успешно подавлен, и миротворцы проводят активную работу в городе по части восстановления порядка, а это означало, что маме больше ничего не угрожало. Можно выдохнуть и расслабиться, всё закончилось, но Чонгуку почему-то легче не стало от слова совсем. После вчерашнего он только ещё сильнее запутался в себе и в том, что чувствует к господину Паку.

Гём, встретимся? мне

мне нужен друг

Он чувствует острую необходимость в том, чтобы с кем-то поговорить, потому что держать это в себе просто нет сил. Но не с Чимином. Только не с ним, нет. Югём выслушает его, он всегда придёт на помощь и никогда от него не отвернётся, так что Чонгук знает, что может на него рассчитывать. Гём: сейчас?

желательно

Гём: что-то случилось?

я сам не знаю

Гём: ??? Гём: ладно Гём: дай мне полчаса собраться

я тебя не тороплю

мне самому нужно время

Гём: встретимся на нашей крыше через час «Нашей крышей» они называют любимое тайное место Чонгука. Это крыша одной из немногих высоток старой части города, с которой открывается чарующий вид на Ханган и завораживающий своими дивными новыми зданиями Каннам.

спасибо, Гём

Чонгук собирается почти бесшумно, боясь ступить не туда, чтобы не создать лишнего шума. Постиранная Чимином одежда пахнет свежестью, она выглажена и заботливо сложена на стуле, на спинке которого висит Чонгукова куртка. Он чувствует себя странно, уходя от Чимина без предупреждения, но разве он ему чем-то обязан? Не то чтобы они были теперь вместе или чем-то типа того. Это… Это был просто секс. Как с другими. Просто секс, который был нужен им обоим. Ничего больше. Так ведь? Дверь закрывается за ним тихо, с приветливым голосом искусственного интеллекта Сандэй, который желает Чонгуку приятного дня. «Приятный день». Ну да… Для Чонгука давно не существует «приятных дней».

***

Он оказывается на «нашей крыше» раньше, чем Югём. Нетерпеливо мерит шагами периметр, ходит туда-сюда с руками в карманах, не находя себе места. Капюшон накинут на голову, но его ткань слабо спасает от мелких капель противного дождя. На улице прохладно до того, что даже пар вырывается змейкой через приоткрытые губы. Губы, которые хранят на себе вкус самых желанных поцелуев. Чонгук тяжко и громко вздыхает от чувства накрывшей его безысходности. Хочется соврать себе, хочется поверить в ложь и сделать вид, будто вчерашняя ночь ничего не значила. Просто секс, который был нужен им обоим. Так было бы гораздо легче всем, если бы между ними не было эмоциональной привязанности. Но Чонгуку кажется, что в эту ночь он окончательно прекратил отпираться воле, что принял Чимина не только на уровне истинности. Безумие какое-то. Чимин только-только расстался с тем, кого любил всю свою жизнь. Чонгук никогда не влюблялся. Но всё же вот они, и в этом притяжении есть что-то посильнее истинности. Как бы ни хотелось обвинить во всём Вселенную, помимо её воли есть и что-то ещё. Чонгук испытывает к этому мужчине что-то очень крепкое, сильное и серьёзное, что-то большое и пугающее. Что это? Любовь? Чонгук не знал любви, поэтому не понимает, как она должна выглядеть. Это чувство убивает в нём личные убеждения, заставляя Чонгука ступать на неизведанные территории вслепую. Это раздражает — раздражает то, сколько всего начинает для него значить господин Пак. Ему не место в жизни Чонгука, но в то же время есть стойкое чувство, словно он является неотъемлемой её частью с самого начала, как только их взгляды пересеклись той роковой дождливой ночью, как только их таймлайн сбился на нули и отсчитал самую первую секунду. Тёплый неон размазывается по гладкой поверхности крыши, отражаясь в лужах масляной воды. Внизу, где располагается сердце сеульских трущоб, безостановочно гудит обыденность, которая больше словно не имеет смысла для Чонгука. Перед глазами то и дело мелькают яркие рекламные голограммы, обещающие новую жизнь за цену души. Чонгук стоит, упёршись руками в металлическую заржавевшую изгородь, и смотрит на искрящийся хаос мегаполиса по ту сторону реки. Влажная ветровка мерзко прилипает к коже, пропуская капли дождя; ветер неприятно холодит лицо, пропитанный насыщенным запахом озона и прожжённого пластика. — Смотрю ты уже на ногах, — позади него раздаётся знакомый голос Югёма — слегка насмешливый и очевидный в нотках плохо скрываемой ревности. — Должно быть, мини-каникулы в доме Пак Чимина оказались для тебя настоящим отпуском в пятизвёздочном отеле, как где-нибудь на Мальдивах. — Не надо так, — Чонгук пресекает его язвительный тон, оглянувшись и в предупреждение наградив друга строгим взглядом. — Я не хотел этого. — Тем не менее, за помощью ты побежал к нему, а не ко мне, — с наигранным равнодушием ведёт плечом Югём. Его лицо, как всегда, практически нечитаемое и ровное, лишённое эмоций. Но Чонгук знает его, как облупленного: если заглянуть за завесу маски, можно разглядеть волнение, тревогу, обиду и нечто похожее на то, как если бы Югём находился на грани эмоционального срыва. — Я не планировал это. — Что именно? — Всё это. Всё, что происходит в моей жизни с его появлением. Я больше не имею над этим контроля, это… Это просто происходит. — А что происходит в твоей жизни? — в небольшом нажиме слов Югёма ощущается и лёгкое раздражение. Понять его можно, ведь, так или иначе, каждый их разговор рано или поздно всё равно сведётся к одному и тому же имени. Пак Чимин. Он уже везде. — Я… — Чонгук выпаливает на эмоциях, словно готовый ответ лежит на поверхности, а затем вынужденно сбавляет пыл и выдыхает от бессилия. Голос звучит глухо и разбито. — Я не знаю… Я больше уже ничего не знаю. Он сжимает пальцы на перилах, металлический скрежет эхом отражается в воздухе. — Между вами что-то произошло? — Югём зажимает в кулак пальцы и выдавливает из себя через боль. — Я не знаю. Чёрт возьми, я сам не знаю, понятно? Я пытаюсь, Гём. Я вкладываюсь просто со всеми силами, что во мне есть, чтобы давать этому отпор. Я… Я делаю всё, что в моих силах. Я отталкиваю его, и стараюсь сделать больно, стараюсь разбудить в нём ненависть ко мне, и сам ненавидеть его. Но почему это не работает? Почему у меня такое чувство, словно без него я больше не могу? Почему я не могу вернуться к той жизни, которой жил, когда его в ней не было? Югём подходит поближе, пытаясь понять, какую модель поведения ему стоит выбрать: начать утешать Чонгука, как настоящий друг, или добивать его резкостью высказываний, как велит разбитое, не один год влюблённое сердце. Югём ведь тоже не бесконечный. Но близкое расстояние позволяет разглядеть то, от чего в горле встревает болезненный ком, а битые осколки сердца и вовсе становятся пылью. На самом деле, это был достаточно очевидный сценарий, даже если Югём всеми правдами и неправдами старался верить в несуществующее чудо. На шее Чонгука отчётливо виднеются следы собственнической любви Пак Чимина, и сложить два да два больше не составляет труда. — Вы что, трахались? — не сдерживает он за зубами, позволив себе грубый интерес. — Это… — Чонгук тут же смущённо краснеет и прячет взгляд, словно натужно размышляет о самом убедительном способе уйти от ответа. Однако всё написано у него на лице: смущение, стыд, удовольствие, страх, растерянность, тревога. Эту ночь он провёл в постели Пак Чимина, и наслаждался этим, но теперь, когда наступило утро, кризис чувств всё-таки снёс его, как цунами, оторвав от чувства земли под ногами. — Ты дал ему себя трахнуть? — Югём всё равно спрашивает, даже если уже знает ответ. Не то чтобы они были с Чонгуком «чем-то», чтобы можно было оправдать свою агрессивную реакцию на очевидный факт. Чонгук никогда не принимал чувства Югёма, да и по большей части оба предпочитали вести себя так, словно никаких чувств и нет вовсе. Словно их связывала одна лишь крепкая дружба. Чонгук мог заводить кратковременные отношения, вступать в беспорядочные связи на одну ночь, но ни к кому так и не развивать глубокой привязанности. До Пак Чимина. Югём думал, что будет в порядке со всем, ведь для Чонгука секс никогда не значит что-то большее, чем потребность тела. Ничего, если Чонгук не выбирал его. Ничего, если делился с ним подробностями своей личной жизни. Это никогда не было чем-то серьёзным, чем-то, что могло бы сокрушить самого Чонгука и наконец покорить его сердце. Так что Югём был в порядке. А затем появился этот. Пак Чимин. И всё пошло наперекосяк. Дело не в том, что он переспал с кем-то, а в том, что это был не просто «кто-то», а он. — Я… Я был не в себе… Мы… С ним оба были… Это… Это просто случилось, Гём. Он был так расстроен… Он расстался со своим распрекрасным Мин Юнги из-за меня. Я просто не мог… Я был ему нужен. — О, так это был утешительный секс, значит? Чонгук прикусывает губу, встречая новую обидную фразу, на которую ему нечем ответить. Он не знает, что такого было между ним и Чимином прошлой ночью. Любовь? Совесть? Потребность? Утешение? Каждое касание, каждый поцелуй — всё это было важнее всего на свете. Всё сокровенно. — Вы теперь, типа, вместе? — как бы Югёму ни хотелось сейчас заткнуть самого себя и не сделать только хуже, взять себя обратно в руки, это уже просто необратимый процесс. Его прорвало, и пока он не выговорится, это не закончится. — Мне, типа, поздравить тебя? — Нет, — ещё немного — и шёпотом отвечает ему Чонгук подавленно. — Мы не вместе. Я… Я не знаю… Югём отшатывается, словно теряет центр тяжести. По виноватым и сожалеющим глазам Чонгука понятно одно: он совершенно потерян в Пак Чимине. Влюблён. Он влюблён, хотя сам этого не осознаёт. Чонгук не знаком с любовью, а оттого и распознать её не способен. Он оправдывает весь вихрь чувств в его груди чем угодно, кроме признания, что он по-настоящему влюблён в Пак Чимина. — Ясно, — сухо, с металлом в голосе итожит Югём, отворачивая взгляд от Чонгука в сторону. — Я… Я, наверное, пойду, если ты сказал мне всё, что хотел. Чонгук смотрит на него непонимающе. — Гём… — Мне лучше уйти, пока я не наговорил лишнего и не разрушил то, что есть между нами, Гук. И пока при мне ещё остаётся что-то от подобия гордости. — Что ты такое говоришь?.. Он сейчас серьёзно? Он не понимает? Или настолько не хочет замечать это, что взаправду поверил, будто этого нет? — Ты сам знаешь, Гук. Не делай вид, что не видишь. Я убью за тебя, если будет нужно. Я умру за тебя, если того будет требовать ситуация. Я могу драться за тебя. Я могу делить с тобой горе и радость. Я могу страдать с тобой какой-то фигнёй, могу слушать тебя и поддерживать. Могу выносить и принимать то, что ты человек с потребностями, и принимать то, что во мне ты никогда не будешь нуждаться так, как мне бы того хотелось. Поздно. Его уже зацепили. — Гём… — Я могу решать твои проблемы и защищать тебя, слушать, как хорошо тебе может быть в постели других людей, но я… Гук. Я так больше не могу, слышишь? Я не железный. Мне казалось, я испортил между нами всё ещё тогда, когда мы впервые поцеловались. Мне казалось, ты тоже хотел этого, хотел меня. Но, знаешь, я смирился с тем, что это было не так. Лучше быть тебе хоть кем-то, чем никем. Лучший друг? Ну и пусть. Я просто молча любил тебя. Только так я мог оставаться рядом. Присматривать за тобой, проводить с тобой время. Мы оба притворялись, словно ничего не происходило, и в какой-то момент это начало казаться правдой. Глаза Чонгука большие, виноватые, с сожалением. Югём знает, что кроется в этом взгляде. Извинение. Прости, что я не люблю тебя. — Но я лгал себе. Ничто тебя из моей груди не выбивало. А когда появился он, я понял, что ты уже потерян. — Это не так, Гём. — Ты влюблён, Чонгук, — практически перебивая жалкие попытки друга оправдаться, рявкает Югём на эмоциях. — Это не так. Я не влюблён в него. Смешно. Он по-прежнему смеет это отрицать? — Влюблён. Или, может, даже больше. Но ты сам не можешь этого понять, да? Ты никогда не знал любви, хотя множество людей пытались дать тебе её. Только у Пак Чимина получилось проломить твои льды. Ты влюблён в него. Я вижу это. Как бы ты ни пытался отрицать, как бы ни пытался бороться, как бы ни боялся, это уже произошло, Чонгук. Ты в нём с концами. И я правда не могу. Меня не хватает, понимаешь? Я больше не могу слушать и видеть то, как ты отталкиваешь от себя людей при малейшем проблеске зарождения каких-то чувств. Хватит отрицать это, Чонгук. Правда. Хватит. Чонгук растерянно смотрит куда-то в пол, словно нашкодивший ребёнок, которого отчитывают. — Я не фанат Пак Чимина и никогда им не стану. Он забрал тебя у меня, но у меня и так никогда не было шанса, так что пофиг. Но ты для него не пустое место, Гук. Если то, что ты сказал, — правда… Если он оставил Мин Юнги ради тебя… Если он оставил позади всю свою привычную жизнь ради тебя… Этот человек серьёзен на твой счёт. Просто… Хватит уже играть с чувствами других людей, хорошо? Хватит их отталкивать и думать, что ты справляешься со всем один. Ты заслуживаешь кого-то, кто отдаст ради тебя всё. Я ненавижу это признавать, меня бесит это, но, может, ты уже прекратишь и наконец дашь шанс хоть кому-нибудь? Просто позволь уже хоть кому-то любить тебя, а? Югём прячет холодные ладони в карманы мокрой куртки и отшагивает назад. — Чёрт, мне, правда, лучше уйти сейчас. — Гём… — Не надо называть меня так. Я… Я не хочу этого. Я больше не хочу этого, Чонгук. Я хочу выкорчевать тебя из себя, понимаешь? Мне… Мне нужно время. Прости. Прости, что я люблю тебя. Прости, что я хреновый друг и пользовался проведённым с тобой временем в своих целях. На этом мы должны закончить, — в груди Югёма тяжело, горло будто сжимает невидимая рука. — Пожалуйста, просто не звони мне. Я… Я сам свяжусь с тобой, когда буду готов. — Югём, мне очень жаль, — Чонгук делает к нему шаг ближе, но Ким тут же пятится, силясь сохранить дистанцию. — Югём… — Не подходи, — он выставляет перед собой руки, как будто это служит преградой, через которую Чонгук не сможет пройти. — Стой там, где стоишь. — Почему? — Потому что я сделаю то, что испортит остатки нашей дружбы и насовсем уничтожит мою самооценку. Потому что даже сейчас, когда Чонгук смотрит на него этими огромными глазами побитой собаки, даже сейчас, когда он излил ему душу на предмет не признаваемых перед собой, но очевидных чувств к Пак Чимину, даже сейчас, когда они оба уяснили, что у Югёма н и к о г д а не было шанса, Югёму всё равно хочется. Всё равно хочется целовать Чонгука. Держать его. Быть с ним. Верить в фальшивую картинку важности, игнорируя реальность. — Просто… Просто держись от меня подальше, Гук. Он оставляет Чонгука одного на «нашей крыше», и кое-как проделывает себе путь вниз. Оценить масштаб внутренних разрушений практически невозможно. Он уже сожалеет о всём том, что наговорил ему, ведь пока Чонгук в принципе боялся любить и получать любовь от кого-то, пока он не умел делать это, сам Югём абсолютно не понимал, как ему в принципе жить без Чонгука. Друг. Семья. Первая и единственная любовь. У Югёма, кроме него, никого больше нет. Чонгук был всем. Чонгук — центр его мира. — Сука! Ты идиот, Ким Югём! — он с размаху бьёт костяшками по фундаменту старого здания, мимо которого он проходит. Глаза застилает непрошеная влага противных слёз слабости. — Твою мать! Его грудь содрогается от тяжёлых неравномерных вдохов и выдохов, тогда как весь кулак оказывается в крови. Травмированная рука дрожит, метка на запястье неожиданно жжётся. Он поднимает взгляд, полный боли, на силуэт девушки, зачарованно застывшей в десяти шагах от него. И всё, что было в жизни до этого момента, как будто больше не имеет смысла. Есть только она и свет в её глазах, выводящий Югёма из мрака. Он в ужасе опускает затуманенные пеленой злых слёз глаза на свой таймлайн. 0000:00:00:00:00:01. 0000:00:00:00:00:02. 0000:00:00:00:00:03. — Здравствуй… — её мягкий голос успокаивает. Утончённый и хрупкий стан, высокий рост, слипшиеся от влажности воздуха в «червячки» каштановые волосы. Бледная кожа с родинкой на скуле и открытый дружелюбный взгляд. Кажется, вот оно. Вот, как чувствуется падение в человека. Ты действительно не контролируешь это. — Меня зовут Чан Вонён. А тебя как? Югёма? Югёма больше уже никак не зовут.

***

Вторая часть постели уже успела остыть к тому моменту, когда Чимин наконец просыпается. Ещё сонно, на рефлексах, он ищет чужого тепла, объятий, елозит рукой по месту рядом, но в итоге нащупывает лишь пустоту. — Чонгук? — собственный голос кажется эхом, но ответ на зов имени так и не поступает. Кажется, Чонгук сейчас вернётся в спальню после утреннего душа, с одним лишь полотенцем на бёдрах, с ещё влажной, усеянной капельками воды кожей. Наклонится и впечатается в Чимина чувственным поцелуем, а затем как-то по-детски заявит, что голодный, и что совсем не знает, как пользоваться умной кухней, дабы просто пожарить себе омлет на завтрак. Это было бы милое и тёплое утро с неловким флиртом, совместным завтраком и обсуждением дальнейших планов. — Чонгук? Но, кажется, Чонгук решил всё за них двоих. Его одежда не обнаруживается на стуле, личных вещей нет на прикроватном столике. Так что вывод можно сделать только один: он ушёл. Чимин хватается за свой телефон и принимается писать Чонгуку сообщения.

доброе утро

думал, скажу это тебе лично

но ты, похоже, ушёл

ты не оставил записки

я волнуюсь

Чонгук, у нас всё хорошо?

понимаю, вчерашняя ночь была…

возможно, слишком

однако я хочу, чтобы ты знал, что я не жалею

мне было хорошо с тобой

мне

мне хорошо с тобой, Чонгук

пока рано говорить о том, что всё в моей жизни наконец-то гладко

я понимаю, чем это может казаться со стороны

особенно на фоне того

что я совсем недавно расстался с кем-то, кого любил

но вчерашняя ночь доказала мне, что я всё сделал правильно

я рад тому, что у меня есть ты

я чувствую, что вместе мы сможем всё преодолеть

впереди много работы, знаю

но я готов вложить в «нас» всё, что у меня есть

пожалуйста, не прячься от меня

не убегай

давай поговорим как двое взрослых людей, хорошо?

увидимся в офисе

надеюсь, у тебя всё хорошо

Вчерашняя ночь действительно начала прояснять пасмурное Чиминово небо, и дело не только в том, что они разделили постель. Просто появилось чувство чего-то определённого, конкретного. Снова виден путь. Ещё никогда прежде Чимин не чувствовал себя настолько… Самим собой. В гармонии. Ужасает то, как быстро разум привыкает к смене событий, к новым реалиям, несмотря на то, что что-то в Чимине всё ещё борется с последствиями шока. Страшно. Очень страшно начинать всё заново. С новым человеком. С кем-то, кого, кажется, знаешь и не знаешь в одночасье. Скорости развития привязанности и чувства доверия пугают. Пугает весь объём новых и ещё не совсем понятных чувств, которые распирают грудь. Однако Чимин уверен, что оказывается на правильном маршруте к покорению вершины ледника под именем «Чон Чонгук». Им с Юнги было суждено расстаться. Теперь бы только сердцу ещё спокойно отпустить, чтобы каждую его клеточку не пришлось делить на несколько людей сразу. Чонгук волнует всю Чиминову суть, тревожит мысли. Он симпатичен Чимину даже таким — колючим и несговорчивым, жестоким и ледяным. Но это его Чонгук. Его штормящее Северное море. Его бушующий Северный Ледовитый океан.

***

Сообщения остаются без ответа, однако галочки дают Чимину понять, что Чонгук всё же их прочитал. Внутри неспокойно и неуютно. Стоит ли это расценивать как-то, что здоровой коммуникации им ждать бесполезно, или не нужно всё-таки надумывать себе все самые ужасные вариации развития дальнейших событий, накручивая себя до панических атак? Чимин решает не поддаваться наитию подумать о самом плохом. Молчание Чонгука может значить многое: «О таком не говорят в сообщениях». «У меня напряжённое и занятое утро. Поговорим позже». Или, да, нечто плохое это тоже может означать: «Секс был отличным, но на этом всё». «Между нами ничего не изменилось, так что не вижу необходимости в разговоре». Но Чонгук не прислал ему… Ничего. Ничего позитивного или негативного. В сердце назойливо стучится тревога, но Чимин прикладывает все силы, что в нём есть, чтобы игнорировать растущее чувство напряжения. В конце концов, он знает Чонгука не первый день, и глупо было бы ожидать каких-либо кардинальных перемен за сравнительно малое проведённое вместе время. Чимину хочется одновременно прокрутить события вперёд, чтобы поскорее приблизить момент, когда Чонгук наконец примирится с тем фактом, что их сближение — необратимая неизбежность. Но есть и своя толика очарования в той садисткой боли, которую испытываешь от этих эмоциональных качелей. С Чимином подобного не происходило. В их отношениях с Юнги, конечно, не было всё идеально гладко (если бы было, даже Вселенная не смогла бы найти столько силы, чтобы расколоть их союз), но чтобы переживать нечто похожее на «подойди, ты так далеко» и «отойди, ты слишком близко» — никогда. Их симпатия друг к другу строилась медленно, но взаимно, без попыток обмануть сердце. Но Чонгук совсем другой. С ним хочется быть рядом, чтобы он прекратил думать, будто любви не существует. С ним хочется быть рядом, чтобы он перестал отрицать себя и те чувства, которые в нём живут. Чимин знает, что глубоко в душе Чонгук имеет к нему нечто очень сильное, трепетное, нечто такое, что меняет все его представления о жизни и не на шутку страшит угрозами будущее. Возможно, у Чимина в жизни был всего один партнёр, а у Чонгука столько, что даже пальцев рук не хватит, чтобы посчитать, но есть что-то такое во взгляде этого мальчишки, что выдаёт его с концами. Он абсолютно не опытен в любви в романтическом смысле этого слова. Он хороший брат, заботливый сын, верный друг. Он прекрасный любовник, стоит отметить. Но Чонгук не умеет любить. И это то, чему Чимину придётся его научить со временем. Дыхательная гимнастика позволяет немного успокоить и остудить разум. Чимин никогда не славился вспыльчивыми и опрометчиво принятыми решениями. По крайней мере, до встречи с Чонгуком, он считал себя полностью эмоционально взрослым человеком, который делает выводы, основываясь на рассудительности, а не точечных, но мощных вспышках чувств. Действовать нужно осторожно, аккуратно, мягко и тактично. Без давления. — Всё будет хорошо, не думай о плохом, — аффирмации, отрепетированные перед зеркалом, маскируют волнения, захватившие все мысли. Как бы хотелось, чтобы в мире существовала магия, и произнесённые слова сотворили чудо. Но Чон Чонгук — сам себе катастрофа, ходячее бедствие. Ждать от него перемен — всё равно что ждать дождя в пустыне.

***

Нужно было быть умнее и сказать, что его тело всё ещё болит после того случая, чтобы не приходить на работу. Нужно было придумать, как выиграть себе время и отсрочить момент, когда придётся посмотреть Пак Чимину в глаза. — Чёрт, — Чонгук выдыхает безрадостно, почти с паникой. Почему он не подумал об этом раньше? Нет. Если бы он так и сделал, пришлось бы хоть в какой-то форме сообщить своему боссу-любовнику-соулмейту об этом. Или ответить на его сообщения, или позвонить и натолкнуться на звуки его голоса. Но теперь всё будет в разы хуже, потому что Чонгук будет обязан встретиться с ним лицом к лицу. В этом паршивом офисном здании. Н а р а б о т е. Его так трясёт, что почти тошнит. Утренняя ссора с Югёмом только усилила шум в голове, и даже завтрак с мамой не помог побороть страх перед неизбежным. Чонгук не знает чего ждать. Ни от себя, ни от Пак Чимина. Его сообщения казались искренними и простыми, словно ему даётся принять новое положение Чонгука практически без труда. Это не взаимно, ведь сам Чонгук старается тормозить события, развивающиеся с четвёртой космической скоростью, всем, чем только может. Ещё вчера — незнакомцы и почти враги. Сегодня — любовники и соулмейты. А завтра кто? Возлюбленные и женатые? Он вбегает в уборную ненавистного ему офиса, силясь подавить паническую атаку. Нужно вести себя естественно, как Чонгук привык, — по-мудачески. Не позволять чувствам выломать внутренний стержень. Холодная вода заполняет раковину быстро. Но в ней определённо не хватает льда. Чонгук ныряет в неё лицом, чтобы немного остудить пыл, отчего вода переливается за бортики раковины и выплёскивается на пол. Отражение в зеркале выглядит ужасным, несмотря на то, что спал он в объятиях Пак Чимина очень даже сладко после ночи жаркого секса. Странно. Тело выглядит отдохнувшим, ушли тени под глазами, но вот сами глаза — они как раз и выдают то, что в душе Чонгука ни на секунду так и не стихала настоящая буря. — Веди себя, как всегда. Так, словно ничего не произошло. Так, словно для тебя ваша с ним ночь ничего не значила. Давать конкретные названия всем этим чувствам слишком опасно, особенно сейчас, когда Чонгук ещё даже не придумал, как ему теперь быть. Не то чтобы можно было вернутся в прошлое, найти самого себя и хорошенько потрясти за плечи с запретом на само приближение к этому мужчине. Но Чонгук бы отдал всё, чтобы никогда не оказываться с ним в одной постели и не слышать этого «ты мой, Чонгук». Чтобы не испытывать весь этот буран внутри при одной лишь мысли о нём. Чтобы не испытывать больше страха перед чем-то неизвестным. Чтобы никогда в него не влюбляться. Чонгук знает: личный помощник господина Пака, Хан Джисон, до сих пор смотрит на него косо, даже если знает правду о том, как именно и почему Чонгук сюда попал. Кожа лица Чона всё ещё влажная от капель воды после «умывания», но жар так и не ушёл, оставив Чонгука наедине с ненавистным пылающим чувством. — Смотрю, Вы на месте, — в голосе Джисона не ощущается тепла, но за рамки сдержанной формальности он всё же не выходит. — Что ж, отлично, господин Чон. Господин Пак просил передать Вам, что он ждёт Вас в своём кабинете. — Х-хорошо, — сухо проговаривает он, будто сам не свой. — С-спасибо. Чонгук успевает проклясть весь мир где-то около двадцати семи раз, пока ноги безропотно несут его в сторону кабинета его нового начальника. Или соулмейта? А может, любовника? В каких они теперь отношениях? К сожалению, незнакомцами теперь вряд ли прикинешься, даже если включить в себе режим полнейшего идиота. Но как быть? Задерживая дыхание, Чонгук стучится костяшками по двери, чтобы сыскать дозволения войти. Стоит признать, Чимину идёт деловой костюм, лёгкая рабочая строгость как форма имиджа. Ему очень даже к лицу раздавать указания и руководить. А ещё ему абсолютно точно идут небольшие отметины на шее, оставленные самим Чонгуком, которые Чимин, похоже, предпочёл носить с гордостью, вместо того чтобы скрыть за слоем консилера. Чонгук отводит взгляд, стараясь не думать об обстоятельствах того, как именно появились эти засосы. — Джисон сказал, Вы меня искали, господин Пак? — его тон больше холодный, чем нейтральный. Нужно показать, что между ними всё ещё есть стена. Ну, или по крайней мере, создать её видимость. Нельзя позволить себе быть перед этим мужчиной беззащитным. Нельзя. — О, — Чимин отрывается от работы с крохотной, но не натянутой улыбкой. — Конечно, проходи. Чимин сам поднимается из-за своего рабочего места и закрывает за ними двери, чтобы никто посторонний не смог войти. — Как твои дела? — он тут же добавляет осторожно и без давления, словно взаправду интересуется тем, как себя чувствует Чонгук. — Нормально, — цедит Чонгук, стараясь избегать зрительного контакта. Чимин не отвечает ему сразу, просто тяжко и заметно громко выдыхает. На лице нет потрясения или удивления, словно чего-то похожего он ожидал, но разочарование узнать всё-таки можно. — Как ты себя чувствуешь? — следующий вопрос звучит более сдержанно, словно Чонгук находится на приёме у врача. — Нормально. Господин Пак делает к нему шаг ближе, сокращая пространство между ними. Его рука мягко касается линии Чонгуковой челюсти и осторожно поворачивает лицо к себе, чтобы встретить взгляд. Чонгук не дышит, потому что эта близость пьянит. Это касание забирается куда-то поглубже кожи. — Взгляни на меня. И Чонгук смотрит. Смотрит, стараясь на самом деле его не видеть. — Опять закрываешься в себе? А Чонгук ему, разве, открывался в принципе? — Если Вы позвали меня лишь ради того, чтобы спросить, как я, господин Пак, то не стоило тратить на это своё рабочее время. Если это всё, что Вы хотели у меня узнать, то я пойду с Вашего разрешения и вернусь к своей работе, — слова проговариваются, как хорошо отрепетированная перед зеркалом речь. — «Господин Пак»… — горько повторяет за ним Чимин, грустно смакуя на губах собственное обращение с совсем невесёлым полу-смешком. — Значит, ты выбрал путь избегать меня после того, что между нами произошло. В прочем, этого стоило ожидать, зная тебя. — Вы не знаете меня, — огрызается Чонгук в ответ. — Но я хочу узнать, Чонгук, — Чимин мягко прикасается к его щеке ладонью, стараясь не обращать внимание на этот лютый северный ветер в глазах напротив. — Я знаю, что это будет нелегко. Я знаю, что тебе страшно. Но и мне тоже. Мне тоже страшно, Чонгук. С тобой. Вот так. Я никогда… Я ещё никогда такого не чувствовал. Ни к кому, кроме тебя. Мы… Мы можем попробовать? Я чувствую, что вместе мы сможем преодолеть всё. Чонгук громко проглатывает скопившуюся во рту жидкость. — Мин Юнги Вы говорили то же самое? Про это Ваше «вместе» и «преодолеть всё»? — от взгляда Чонгука не скрыть тот проблеск боли, который зажигается искрой в глазах Чимина. — И как? Справились? Я не просил Вас оставлять Мин Юнги ради меня. — Чонгук… — собственное имя на его губах отрезвляет. — Я сделал это не ради тебя, а ради себя. Ради Юнги. Чонгук, вообще-то знает это, но на войне все средства хороши, и уколоть нужно побольнее. — Тебя как будто подменили после вчерашнего, — Чимин как будто даёт его поведению экспертную оценку после детального изучения. — Тебя настолько сильно пугает мысль о том, чтобы дать нам шанс, что ты предпочитаешь вести себя, как полный мудак? Думаешь, надавишь на мои болевые точки — и я так просто сдамся? — Это Вы придумали себе образ идеального меня, господин Пак. Вчера я был сам не свой, но сегодня со мной всё хорошо, и я рассуждаю достаточно здраво, чтобы признать, что эта ночь была… — Ошибкой? — с лёгким смешком опережает его Чимин. — Вау, как всё запущенно, но в то же время предсказуемо. Знаешь, что думаю я? Именно вчера ты был настоящим — настоящим Чон Чонгуком, которого прячешь глубоко внутри, — Чимин стучится указательным пальцем в его грудную клетку, вынудив Чонгука слегка отшатнуться. — И каждый раз, когда ты целуешь меня, когда касаешься — это тоже ты. Настоящий ты. Ты разучился врать на достаточно хорошем уровне, чтобы я тебе поверил, Чонгук, и твои защитные рефлексы достаточно предсказуемы для меня. Чонгук молчит, только стискивает челюсть. Хочется ненавидеть его. Хочется растерзать его на куски. Хочется прекратить желать его близости, его внимания, его заботы. Его поцелуев. Югём. Чонгук потерял Югёма из-за него. — Однажды твоё использование моих чувств к Юнги прекратят причинять мне боль, и что ты будешь делать тогда? Я на пути к тому, чтобы примириться с нашим разрывом. Я на пути к тому, чтобы иметь достаточно смелости, чтобы сказать тебе: «Ты мне нравишься». Ты нравишься мне, Чонгук. Кажется, я влюблён в тебя. — Я не просил в меня влюбляться. — А любовь не должны выпрашивать, Чонгук. Это просто происходит, знаешь? Даже если тебе страшно, она всё равно приходит, — Чимин находит его руку и осторожно накрывает своей. — Не бойся себя, пожалуйста. Просто позволь себе чувствовать. Просто позволь уже, блять, хоть кому-то любить тебя, а? Чонгук не готов признавать поражение так скоро. Он не готов давать точное определение всему, что норовит разворотить ему всю грудь. Он разрывает тактильный контакт и отходит на шаг подальше от Чимина. — Снова заблуждаетесь, господин Пак. Снова представляете себе что-то, что мной не является. Я ненавижу Вас. Тебя. Я ненавижу тебя. Я ненавижу то, какой я рядом с тобой. Ты занимаешь больше места где-то в моей груди, чем я хочу. Я ещё не умею совладать с жизнью после того, как в ней появился ты. Всё было гораздо понятнее и проще без тебя. И Югём… Югём был ему другом. Югём оставался рядом. — Думаешь, что только ты один принёс жертву? Только ты? Я потерял из-за тебя лучшего друга! Югём ушёл из-за тебя! Всё было хорошо, пока не появился ты. Всё было хорошо, пока тебя не было так много в моей жизни. Я ненавижу это! Я ненавижу это! — Ссора с Югёмом была лишь вопросом времени, Чонгук, — Чимин остаётся спокойным и ровным, несмотря на горечь и яд чужой агрессии. — Заткнись! Он был мои другом! — Только ты один считал его другом. К тебе он испытывал нечто большее, и ты всегда это знал. Ты знал это, но предпочитал всё равно держать его на поводке рядом. На расстоянии вытянутой руки, но никогда — ближе. — Я сказал замолчи! — Ну, замолчу я. И что дальше? — Чимин проговаривает так, словно испытывает его на прочность. — Уйдёшь в себя и будешь дальше дуться на весь мир? Это не решит твои проблемы, не заставит их уйти. Я знаю, что жизнь никогда не была к тебе справедливой, и ты боишься хоть каких-либо перемен, потому что относительная стабильность в ней далась тебе огромным трудом. Но я не враг тебе, Чонгук. Я твой соулмейт, а значит, что твоя боль — моя боль. Я тоже чувствую это давление, не забывай. Я чувствую тебя. Настоящего тебя. Боящегося своих желаний. Боящегося доверять. Боящегося любить. Я здесь не для того, чтобы рушить твою жизнь, поверь мне. Я желаю тебе счастья, Чонгук. Я желаю научить тебя любить. Дай нам шанс. Дай шанс мне, пожалуйста… Чонгук больше не может дышать в этом кабинете. Его сердце стучит так громко, что пульс ревёт где-то в ушах и заглушает действительность. Смотреть на него становится почти невыносимо. Любить. Л ю б и т ь. — Если Вы закончили, господин Пак, я хочу вернуться к своим обязанностям. У меня есть работа, как и у Вас. Давайте не переходить рамки отношений между начальством и подчинённым. — Это то, чего ты хочешь? Нет. — Это то, чего я хочу, — сухо, почти мрачно отвечает Чонгук. Чимину удаётся разглядеть в его взгляде скрытое нежелание, но Чонгук слишком упрям, чтобы это признать. Он всё ещё выбирает держаться на комфортной ему дистанции, испугавшись всего, что он ощутил вчерашним вечером и ночью. Испугавшись всего, что чувствует, когда рядом Пак Чимин. Интересно, найдётся ли в нём страх посерьёзнее и поважнее страха быть любимым и любить кого-то? Дверь закрывается за ним тихо, а покалывающее электричество в атмосфере так и остаётся. — Это будет нелегко, — Чимин качает головой, тяжело выдохнув. Но кто сказал, что он намерен так легко сдаться? У любого человека есть своя граница, и Чон Чонгук — не исключение.

***

Юнги соглашается с тем, чтобы в период последних снов в цикле сомнамбулической изоляции он наблюдался у доктора Чона особенно тщательно, но на всякий случай Хосок переспрашивает у него ещё раз: — Уверены, что это один из последних снов? Последние сны самые тяжёлые. — Уверен, — Юнги качает головой в подтверждение своим словам. Он чувствует. Он чувствует, что конец этим страданиям уже близок, но настоящие из них ещё лишь только впереди. — Когда я во снах, я стараюсь следить за временем, если нахожу календари или часы. Событийность и содержательность снов по времени очень близка к тому самому дню, когда Тэхён… Юнги всё ещё сложно проговорить это вслух. Он вот-вот узнает, что поставило Тэхёна на грань. — М, — понятливо кивает Хосок. — Возможно, стоило позвать сюда Кико? Вам было бы от этого спокойнее? — Не стоит. Всё в порядке, — Юнги закатывает рукава рубашки так высоко, как только может, чтобы Хосок измерил ему давление. — Не то чтобы её присутствие как-то помогло бы мне во сне. — То, что Вы увидите там, Юнги, может навсегда травмировать Вас. Тэхён — Ваш истинный, и видеть то, как Вы его теряете, может быть супер-болезненным. Особенно, если Вы видите, как он страдает, и не имеете возможности как-то ему помочь. — Ну, не то чтобы у меня есть выбор, — он выдавливает из себя кислую улыбку, стараясь казаться сильным. — Главное, чтобы это вообще хоть что-то значило, всё то, что он показывает мне. Я знаю, что только ему выбирать, вернуться или нет, но я не прекращу умолять его об этом. Я буду сильным ради него и ради себя. Хосок с мягкой улыбкой хлопает его по плечу. — Мне нравится то, что Вы мыслите позитивно. Это хорошо. — Если бы только позитивное мышление хоть как-то помогало… Он подавляет зевок, ощущая, как на тело опускается усталость. Это происходит мимо его воли, всегда происходило, сколько бы Юнги ни пытался бодрствовать. Снов избежать нельзя. — Хотите прилечь? — Хосок тут же спохватывается, отзываясь на реакцию. Юнги чувствует себя тяжёлым и неповоротливым, зная, что разум норовит затянуть его в следующий сон-воспоминание. Позитивный настрой почти сразу иссякает, сменяясь липким страхом. Он знает, что это грядёт, но он не чувствует себя эмоционально готовым. — Я не… Я не готов… Это… Это начинается… — его разум уже блуждает между явью и проекцией воспоминаний сомнамбулической изоляции. — Пойдёмте-ка в постель… Доктор Чон помогает ему добраться до кровати, и Юнги тяжело приземляется на её поверхность. Он заставляет себя моргать, балансируя на грани двух миров: настоящего, в котором Хосок опускается рядом и держит его за руку, и мира воспоминаний, который ждёт его за закрытыми веками. — Хосок, я не… Я не готов… Я… — Я здесь, Юнги. Помните это. Помните, что это всего лишь воспоминание. Реальность — она здесь. Вы не один. Я буду ждать Вас здесь и никуда не уйду. — Я… Связь с внешним миром пропадает почти сразу, как только смыкаются его потяжелевшие веки. Но во сне-воспоминании его взгляд и ум ясны, как никогда. Юнги оглядывается по сторонам, чтобы быстро сообразить, где он и какое сегодня число: это офисное здание, и он у себя на работе. — Календарь… — Юнги молвит шёпотом, ища на столе рядового работника хоть что-то, что подсказало бы ему сегодняшнее число. — Я должен найти календарь. У одного из сотрудников на столе лежит голографический планшет, в уголке которого Юнги обнаруживает дату и время этого дня. Двадцать четвёртое июля. Время: без двадцати одной минуты десять. Три дня до встречи Чимина с Чонгуком. Они встретились через три дня после происшествия с Тэхёном, так? И все внутренности как будто разом обрываются. Этот день — сегодня. Последний день. Последний сон.