Timeline

Офис кажется шумным уже с самого утра, хотя для Юнги в этом не было ничего необычного. Он пытается прислушаться к тихим диалогам сотрудников, пока у них появляется минутка на кофе. — Говорят, Лим Сумина видели в Итэвоне. — А я слышала, что он прячется в Хондэ. — Бросьте, — отрицает заявленное двумя другими женщинами их коллега. — Будь это так, его бы уже давно поймали. Псы Ока Закона шныряют везде, а в местах повышенного спроса туристов — так тем более. Нет. Думаю, Лим Сумин всё ещё прячется где-то рядом с местом, где он совершил убийство той пожилой женщины. Он знает, что подворотни бедных районов прочесать сложно, что теми густонаселёнными лабиринтами улиц ходят разве что те, кто там и родился. Нормальный человек ни за что туда не сунется. Так что для Лим Сумина это самое безопасное место. Нормальный? — мелькает в голове Юнги. — А люди из трущоб тогда какие? — Думаешь? В прошлый раз именно в сеульских трущобах накрыли преступный синдикат, замешанный в поставке «часа фейерверков». Ну и мерзкая, конечно, вещица, погубившая столько хороших людей. Даже запутанные подворотни того гиблого места не смогли как следует укрыть дилеров. Такое громкое дело тогда было… — Да, но укрыть целую группировку и склад сложно, а вот Лим Сумину куда проще затеряться в одиночку, даже если его лицо транслируют на каждом углу. Не завидую я жителям тех… М… Мест. Постоянный страх выйти на улицу, чтобы не столкнуться с ним… Даже представить не могу, каково им — жить в районе, где разгуливает настоящий психопат. Но не то чтобы у них были деньги, чтобы в мгновение ока перебраться оттуда в место по-презентабельней. В один момент их голоса становятся ещё тише, практически неразличимыми для Юнги. И тогда он оглядывается, почти вплотную сталкиваясь с причиной смены тона и громкости их разговора. Фигура Тэхёна проходит почти сквозь Юнги. Физически никаких ощущений нет, но привыкнуть к тому, что чья-то рука может спокойно торчать из обратной стороны твоего тела, пройдя насквозь, не так просто. Юнги изо сна в сон не может смириться с этой способностью, а потому и не удерживает громкий задушенный выдох, почти граничащий с криком. — Тэхён… Отглаженные до стрелок брюки, белоснежная рубашка, очки на переносице. Спина прямая, но напряжённая, планшет плотно прижат к груди, словно уронить его на пол является одним из сильнейших Тэхёновых страхов. Он собран, несмотря на явные признаки дискомфорта от самого нахождения среди его коллег по работе. Насколько Юнги известно, друзей себе здесь Тэхён так и не завёл, в принципе не пользуясь популярностью у других сотрудников. Однако работники офиса всё-таки любят дискутировать на предмет того, как в принципе такой, как Тэхён, умудрился попасть на своё рабочее место и стать приближённым к самому господину Ким Намджуну. Юнги подходит к своему истинному поближе, мягко изучает взглядом профиль: ровное лицо, старающееся контролировать мимику и эмоции, выверенные движения рук в ходе приготовления кофе, как только планшет остаётся на столе… Юнги оказывается к нему вплотную, так, что ещё немного — и сможет коснуться, сможет втянуть в себя запах его одеколона, смешанный со шлейфом аромата свежезаваренного кофе, дымящегося в небольшой чашке на блюдце с двумя кубиками тростникового сахара. Он скучает. Он так скучает по теплу Тэхёновых рук, по робости его поцелуев, по Вселенной в его глазах. Он скучает по звукам его голоса, по чувству чего-то щекочущего живот, когда Тэхён просто смотрит на него. Юнги чуть подаётся вперёд, оказавшись за спиной секретаря Кима, опускает голову и упирается лбом в шейный отдел. Касание не чувствуется реальным, но обмануть разум проще, чем кажется, просто создав видимость того, что он действительно здесь, рядом. Как бы Юнги хотелось уткнуться так по-настоящему, приобнять Тэхёна со спины своими руками, обвить его грудную клетку и больше никуда не отпускать, не позволять уйти. До конца своих дней сожалеть о том, что однажды сам указал ему на дверь, чтобы тот вышел из жизни и больше никогда не возвращался. Без памяти шептать «прости» на постоянной основе, понимая, что прощения не заслуживаешь, но втайне на него надеешься. Если Тэхён не выберет жизнь, это последний раз, когда у Юнги есть призрачная возможность побыть с ним. Даже если всё это работает лишь в одну сторону. — Тэхён, — заговаривает он с мальчишкой практически шёпотом, моля все силы, которые создали этот мир, чтобы хотя бы в этот раз его услышали. Чтобы Тэхён почувствовал его. Чтобы он знал, что Юнги здесь, он никуда не уходит. — А секретарь Ким, разве, не из трущоб? — Юнги различает обрывки оживлённого обсуждения между офисными работниками и поворачивает к ним голову. По тому, как заметно напрягаются плечи и сковывается грудная клетка Тэхёна, можно понять, что он тоже их слышит. — Да-да! До сих пор не пойму, что такой, как он, делает в нашем офисе. Куда смотрел господин Намджун, когда выбирал себе секретаря? — А ты не слышал слухи? — Какие? Сжатые в кулаках пальцы Юнги белеют в костяшках. Не то чтобы он мог как-то заткнуть их, но это не позволяет его ярости сойти на нет. Подтрунивания, осуждения, оскорбления, гадкие слухи в рабочем коллективе — Намджун пытался пресекать всё, как мог, но этого было не достаточно. Тэхён взаправду не вписывался в атмосферу этого места, однако его финансовое положение и происхождение вовсе не должны были становиться поводом для насмешек. — Некоторые говорят, он переспал с нашим директором Кимом, чтобы заполучить эту работу. — Переспал? — изумлённо переспрашивает одна из девушек, театрально прикрыв рот ладонью от удивления. — Он же уродлив на лицо. Как его в принципе можно кому-то хотеть? Эти очки, чёлка, что прячет взгляд… И сам он кожа да кости. Нескладный и неуклюжий. Он даже внешне не привлекает. Тэхёна мелко передёргивает, едва заметно для чужих глаз. Но Юнги находится от него на достаточно близком расстоянии, чтобы не упустить это из виду. Мальчик отказывается посмотреть в их сторону, тем самым выдав себя с концами. Он отказывается оказать им честь увидеть то, насколько пристыжённым и опущенным он чувствует себя после услышанной болтовни. Юнги следит за каждым его движением внимательно, наблюдает за тем, какими нелепыми, но в то же время упёртыми кажутся попытки Тэхёна вернуть себе самообладание. Он забирает обратно со стола планшет и вынуждает нижнюю часть лица напрячься в полуулыбке, на которую, по факту, нет ни сил, ни настроения. Реакция почти гордая, почти с огнём. Однако Юнги всё видит по его глазам — за ширмой ложных аффирмаций скрывается глубокая неуверенность в себе. А ведь правда. Что здесь делает такой, как он? Юнги следует за ним, как только его истинный со слегка сутулой спиной принимается добираться до лифта широким офисным коридором. Он старается не сводить с него глаз, чтобы запомнить, вырезать в своей памяти каждое мгновение рядом с ним. Это последний сон в цикле сомнамбулической изоляции. Последний раз, когда Юнги видит его. В лифте они не одни, но не то чтобы кто-то и как-то реагировал на присутствие в нём Юнги. Господин Мин робко протягивает свою ладонь, инициируя никогда не существовавший в реальности физический контакт. Он накрывает руку секретаря, плотно прижимавшего к груди планшет, своей, осторожно гладит костяшки. Тэхён не двигается, просто смотрит на счётчик этажей и терпеливо ждёт, когда наступит его очередь покинуть тесное и достаточно людное пространство. Шум резких и ледяных голосов, доносящихся из кабинета директора Кима, не может не насторожить Юнги. Тон, к которому прибегает Намджун, не содержит в себе и капли уважения к старшим, несмотря на то, что его собеседником за дверью является собственный отец, Ким Сониль. Что-то норовит разодрать Юнги все внутренности от предчувствия чего-то нехорошего. Насмешка. Презрение. Слова слишком жестокие, чтобы адресовать их кому-то, кто в глазах общества считается твоей семьёй. Но Юнги знает лучше: он знает, каковы на самом деле отношения между этим мужчиной и его сыновьями. Тэхён притихает у приоткрытой двери, не решаясь постучать и вклиниться своим присутствием в важный диалог. — Ты думал, я не узнаю? — вопрос балансирует на грани насмешки и вполне себе реальной угрозы, словно мужчина с деловым видом с руками в карманах брюк пока что сам не решил, как именно относится к той или иной информации. — Что не узнаешь? — парирует Намджун устало и холодно. — Просвети меня, отец, раз ты мнишь себя вездесущим. — О твоём ужине, на который ты позвал Сокджина. Грубый тон голоса, полный чего-то близкого к искреннему отвращению, заставляет Тэхёна содрогнуться против воли и едва ли не расплескать кофе за бортики чашки по блюдцу. — Я пригласил брата на ужин. И его женщину. А ещё наших общих друзей, — оправдания дают больше пазлов к картинке, так что по контексту можно плюс-минус понять, о каком конкретно ужине идёт речь. О том, на котором присутствовал и Тэхён. Званый ужин дома у Намджуна. — Я не имею право отдыхать так, как мне заблагорассудится? С теми, с кем хочу? Я — взрослый мужчина, и не тебе указывать мне, кого выбирать мне в круг общения, отец. «Отец» с губ Намджуна скорее звучит как проклятие, чем почтительное обращение к кому-то, кто дал ему эту жизнь. — Сокджин в него входить не будет, — теперь реакцию не перепутаешь ни с чем другим, кроме угрозы. Ответ мужчины полон яда, жёлчи, ярости, полон презрения. — Не в твоих правах запрещать нам это. Если Сокджин сам захочет, мы будем братьями. Захочет — мы будем друзьями. О нет. Ни для кого не являлось секретом, что между сыновьями Ким Сониля не существовало относительного мира. Даже на публике они не играли роли примерных братьев, ненавидя саму идею этого даже ради имиджа. Пресса не раз освещала подробности их соперничества, считая, что вся ненависть друг к другу завязана в основном на споре о том, кто в итоге унаследует империю их отца. Но Юнги знает правду. Намджун как-то сказал, что с радостью отказался бы от своего имени и даже инициировал бы свою смерть, чтобы только не быть связанным с волей его отца. Начал бы всё заново как тот, кого никто не знает. Может, тогда Джин был бы с ним. Может, это был бы идеальный выход для них двоих. Тайна, которая просто умрёт вместе с ними, в их счастливой старости. — Вы долбаные истинные, Джун-и! Между вами не может быть братских чувств, не может быть дружеских! Юнги рефлекторно поворачивает голову к Тэхёну, для которого эта информация, должно быть, подобна шоковой терапии, после которой ты уже никогда не будешь прежним. Собранность образа секретаря Ким теряется, сила того, что он только что услышал, оказывается мощнее мнимой эмоциональной стабильности. — Тэхён?.. — Юнги осторожно зовёт его по имени, словно боится быть обнаруженным, если скажет это громче. Он пытается поймать рассредоточенный взгляд своего истинного, чтобы постараться прочесть хоть что-то по его глазам и хоть немного прикинуть, о чём он думает, какие мысли прокручиваются теперь в его голове. Возможно, однажды Намджун рассказал бы обо всём Тэхёну сам, когда был бы готов. Но это уже свершилось. Тогда, когда никто не хотел ни делиться, ни узнавать чужой секрет. — Между нами будет то, чего захочет Джин, папа, — бесстрашно и почти без эмоций отвечает Намджун. — Я не собираюсь делать вид, будто он мне никто. Будет так, как решит он, а я приму любое его слово. Хочешь — лишай меня должности в компании, как поступил с Сокджином, когда он всего лишь хотел устроить нам совместную поездку. Но официальных детей у тебя всего двое. Юнги медленно, словно заворожённый поворачивает голову к приоткрытой двери, откуда открывается вид на две фигуры в кабинете директора. Всё внутри покрывается корочкой льда, цепенеет, а затем с треском обрывается. «Официальных»? — Ты так боишься за нас с ним. Но кому-то тебе придётся передать своё наследие. Если, конечно, ты не решишься отписать всё состояние церкви, в чём я сомневаюсь. Уголки губ Ким Сониля растягивает ледяной оскал, сопровождаемый резким и неприятным хмыканьем, как будто в словах Намджуна содержалось что-то забавное и весёлое. — О… Ты так храбришся, Джун, — маленький шаг в сторону сына больше напоминает акт атаки, нежели сближение отца со своим ребёнком. — Пытаешься доказать мне, что не опасаешься за место здесь… — произносит Ким Сониль насмешливо-холодным тоном. — Но я знаю, что это не так, мой мальчик. До меня дошли слухи о том, кого ты нанял. Невозможно проигнорировать акцент, который мужчина делает на слове «кого». Невозможно запретить мозгу строить теории, о ком идёт речь. Где-то в глубине души Юнги уже знает правду, уже знает ответ, но это всё равно не мешает первичному чувству шока охватить и на какое-то время парализовать его нервную систему. Он уже знает правду о происхождении Тэхёна, о том, кем он приходится Сокджину и Намджуну, однако его тело ведёт себя так, словно слышит он об этом впервые. — Не вмешивай его сюда, — Намджун низко рычит в защиту. — Он попал сюда честно и заслужено. Он — лучший из моих работников! И Юнги бы не стал с этим спорить. Несмотря на то, что Тэхён мог быть в чём-то не совсем компетентным, он казался достаточно упрямым в своих попытках доказать людям обратное. Он был трудолюбивым и ответственным, всё делал на максимум своих возможностей. Работал сверхурочно, брал что-то на дом, мог заглядывать в офис по выходным и на совесть выполнять даже самые непосильные поручения. Если вначале его деятельность на должности секретаря директора Кима могла вызывать вопросы, то с течением времени ему удалось упорным трудом доказать, что он по праву занимал своё рабочее место. Он был открыт к тому, чтобы учиться чему-то новому и стать ещё лучше. — Правда? Ты взял его на должность секретаря лишь за его заслуги, а не потому, что он — твой маленький младший братик? Серьёзно? Тэхён, застрявший у приоткрытой двери, ведущей в кабинет его начальника, выглядит подавленно и растеряно, словно центр тяжести сошёл со своей привычной оси. Его лицо будто разом теряет все краски, посерело, а из горла вырывается сдавленный вздох неверия. — Тэхён?.. — Юнги взывает к нему ласково, с ужасом наблюдая за тем, как мальчик буквально рассыпается у него на глазах. — Ты думал, я не знал, что ты наводил о нём справки, долгие годы интересовался тем, как и где он жил? — голос Ким Сониля остаётся насмешило-леденящим и злым, как будто он говорит о ком-то другом, а не о своём третьем сыне. — Втихую решал вопросы его обучения, зная, что он гордый, как и его шлюха-мамаша, как и его младший уродец-брат, и прямо твои деньги не возьмёт? Ты думал, я не узнаю, что это ты подстроил ему собеседование? Эмоциональный прессинг бьёт в самое больное без промаха. — Как там его зовут, этого ублюдка? Тэхун? Тэхён выглядит так, словно отказывается верить в происходящее. Глаза шарят пространство перед собой, зрачки сужены, мускулы лица напряжены в гримасе глубокого конфуза. Он знает. Он знает правду о том, кто он. — Его зовут Тэхён! — воспалённо огрызается Намджун, до глубины души обиженный на то, что Ким Сониль даже имя своего ребёнка не помнит. — И он прекрасный человек! Это была твоя задача — позаботиться о нём! Это ты заделал сына его матери. Это ты изменил моей маме! Кто здесь ублюдок. Так это ты! Всё, что может сделать Юнги, просто беспомощно взять его руку в свою, чтобы хоть на сотую доли облегчить то чувство, словно Тэхёна предал весь мир. — Не слушай. Не слушай его, прошу тебя… — он проговаривает слова через боль где-то в центре его груди, тяжело и через силу. — Его мамке нужны были деньги, а мне — её молодое тело. Это был равнозначный обмен, — старший мужчина лишь пожимает плечами, не чувствуя себя ни капельки виноватым ни перед кем: ни перед своей женой, мамой Намджуна, за измену, ни перед Хван Хисун, мамой Тэ и Чонгука, за то, что испортил ей жизнь. — Равнозначный?! У тебя есть ещё один ребёнок, ещё один сын, и ты, всё время зная о его существовании, всё время зная, как он живёт, через что проходит, и палец о палец не ударил, чтобы помочь ему! Юнги и раньше знал, что Тэхён являлся значимым для Намджуна человеком, но только сейчас, слыша в его голосе явное желание защитить, он понимает, насколько мальчик ему дорог. М л а д ш и й б р а т. — Думаешь, ты сам такой герой, раз пристроил его под своим крылом, Джун-и? — в глазах Ким Сониля мелькает что-то азартное, победное, словно он знает, куда стоит нанести следующий словесный удар. — Думаешь, когда он узнает, кто ты для него, кто он для тебя, он скажет тебе «спасибо»? Ты нанял этого маленького ублюдка приносить тебе кофе, носиться за тобой хвостиком, называть «господин». Да, так старшие братья и поступают, Джун-и. Они эксплуатируют младших. Ты потрясающий. Юнги не способен в полной мере ощутить всё, что чувствовал в этот момент Тэхён, но одного лишь взгляда в его глаза оказывается достаточно, чтобы задохнуться от боли, обиды, разочарования и предательства. Он выглядит так, будто весь его мир рухнул, будто всё, во что он верил, к чему стремился, резко обернулось ложью. Юнги лишь крепче сжимает его руку в своей, но прикосновение не уносит хотя бы даже крошечную часть неумолимой тяжести, которую испытывает его истинный. Этого касания не было в реальности. Тэхён был вынужден выносить это самостоятельно, мириться со всем один. В одиночестве. Не имея никого рядом с собой, кому можно было бы доверить своё отчаяние, свою боль, свою уязвимость. — Он человек, такой же, как и я, как и Сокджин. Он наш брат! Мой брат! Он же твой сын! Он, мать твою, тоже твой ребёнок! — Намджун напрасно тратит свой энергетический ресурс, пытаясь достучаться до мужчины напротив. На него, кажется, не влияет ничего: ни отчуждённое отношение к нему собственных детей, ни слова искреннего презрения, ни жестокие взгляды, полные чего-то полностью противоположного чувству любви. — Я никогда не признаю ни его мать-падаль, ни его самого, — звучит, как финальный вердикт, который не подлежит дальнейшей дискуссии. Позиция Ким Сониля ясна. Тэхён рассматривает мужчину, оказавшегося его биологическим отцом, мутным от пелены ещё непролитых слёз взглядом. Влага задерживается у кромки, щиплет веки, но так и не капает с ресниц на щёки. Затем он переводит взор на своего начальника. Его отец и старший брат. Кто бы мог подумать? Теперь всё становится на свои места, проясняется. Во всём этом больше нет загадки. И с губ Тэхёна слетает нечто похожее на едва различимый горький смешок, полный разочарования, утраты ориентира. — Тэхён… — Юнги не отходит от него. Он до боли прикусывает губу, не зная, куда себя подевать, как помочь своему истинному хоть чем-то. Слова кажутся недосягаемыми, прикосновение — неощутимым. — Тэхён? — продолжает Ким Сониль холодно. — А кто он такой, чтобы я о нём беспокоился? Не делай вид, будто ты совершил для мальчишки что-то хорошее. Ты унизил его гораздо больше, чем это сделал я, Джун-и. Унижение вспыхивает на лице Тэхёна агрессивным румянцем. У него заметно краснеют кончики ушей. Взгляд потерянный, часто трепещут ресницы, но что-то так и не позволяет ему по-настоящему заплакать, словно глубины внутреннего раскола ещё не хватает, чтобы треснуть под натиском новой жестокой реальности. Он не нужен своему отцу, да и его старшие братья вмешались в ход его жизни так, словно Судьба ещё вдоволь над ним не поиздевалась, и они здесь, чтобы привнести в его существование ещё. — Я хотя бы попытался сделать для него хоть что-то, а не тупо забил на его существование. Он — моя семья. Возможно, Намджун выбрал далеко не самую лучшую стратегию того, как улучшить положение Тэхёна, при этом ему не навредив. Со стороны это действительно может показаться чем-то оскорбительным, с намерением втоптать в грязь и лишний раз указать на место. Но видит Бог, Намджун не хотел это. Из него выходит не лучший брат даже Сокджину, но он пытается. — Давай проверим, будешь ли ты его семьёй, когда он обо всём узнает? М? Если этот мальчик такой же гордый, как и его мать, — не жди тёплых братских объятий и слов благодарности. Он, скорее, плеснёт тебе горячий кофе в лицо, чем ещё раз унизится и подаст его тебе по требованию, опустив на край стола. — Тэхён, — Юнги не покидает попыток снова заговорить со своим истинным. — Тэхён, не принимай близко слова Ким Сониля. Это человек, у которого нет сердца. Секретарь Ким кое-как оставляет чашку кофе и планшет в стороне, уставившись на свои дрожащие руки. Горечь правды почти повергла его в ступор, но он отчаянно выискивает внутри себя остатки сил, чтобы развернуться и уйти. Отойти подальше от отца, назвавшего его ублюдком. Отойти подальше от директора Кима, оказавшегося Тэхёну старшим братом. Отойти подальше от них всех. Его старшие братья по отцу — истинные друг другу. Его директор — его родной брат. Его биологический отец даже толком его имени не знал. — Родной, прошу тебя, — Юнги осторожно укладывает свои ладони на покрасневшие Тэхёновы щёки, смотрит ему в глаза. — Пожалуйста… Я умоляю тебя… Это неправда. Ты не ублюдок. Для меня ты всё в этом мире. Ты моя Вселенная. Ты моя Душа. И единственное, за что я могу быть частично благодарен Ким Сонилю, за тебя. Он подарил мне тебя, Тэхён. Не ищи его благосклонности. Не ищи его любви. В нём её нет. Но есть во мне. Прости, что я пришёл так поздно. Прости, что меня не было рядом, когда ты страдал. Я буду любить тебя, ты слышишь? Я буду любить тебя за всех. Я хочу любить тебя, Тэхён. Тэхён растерянно отшатывается, разрывает контакт, которого и не ощущает, и проходит сквозь Юнги, не среагировав ни на одно слово признания и поддержки. Юнги зажимает пальцы в кулаках от несправедливости. Единственное, что ему остаётся, это следовать за Тэхёном по этому пути и наблюдать. Общий фоновый шум офисного отдела, объявившего обеденный перерыв. Лёгкий и незамысловатый трёп сотрудников, строящих планы на пятничный вечер. Тэхён грузно опускается на своё рабочее место, зарывшись лицом в сложенные на столе руки. Ему просто хочется исчезнуть, испариться. Сделать так, чтобы его никто не трогал. Он далеко не сразу реагирует на касание посторонней руки к своему плечу. Голос его коллеги кажется слишком весёлым, чтобы сразу вникнуть в суть его к Тэхёну обращения. — Ты с нами? — Что? — слышимость его ответного вопроса колеблется где-то между шёпотом и приемлемой громкостью. Голос слабый, словно ему сложно заставлять губы двигаться, формируя слова. — После окончания рабочего дня мы собрались в клуб с коллегами. Ты с нами? Что-то внутри Юнги стремительно натягивается струной и тут же обрывается. Они говорят о том самом клубе, в котором над Тэхёном в итоге надругались. Юнги как будто ошпаривает леденящим ужасом, он принимается хватать Тэхёна за лацканы его пиджака, силясь потрясти и привести его в чувство. — Нет-нет-нет! Не делай этого! Не соглашайся! Прошу! Ты не в себе! Откажи им! Не иди туда! Они хотят тебя обидеть, Тэхён. Послушай меня! Не соглашайся с ними! Не иди в тот клуб! Тебе там сделают больно! Но в реальности этих слов Юнги не говорил ему. Никто не держал Тэхёна так близко, никто не пытался дать ему комфорт, дать тепло, которого секретарь Ким так жаждал. Никто не пытался его защитить и отговорить от этой роковой идеи. Тэхён даёт свой ответ в форме соглашения, неосознанно, без понимая того, на что подписывается. Он выглядит таким выгоревшим, будто ему уже абсолютно всё равно. Словно выпивка с коллегами, даже если сам он вообще не умеет пить, ничем худшим уже им пережитого за это утро обернуться не может. — Тэхён! Тугие клубки дыма растворяют офисные декорации вокруг Юнги, перенося его тело и сознание в место, наполненное шумом ритмичной музыки и неоновым полумраком. Неотвратимое стечение обстоятельств застигает его сидящим в клубе среди кучки работников Cypher.Inc. Порядок фактов уже случившегося, пережитого Тэхёном, не изменить. Всё идёт своим чередом, подводя Юнги к полному обнулению, к разлому. Он никак не может повлиять на то, что происходит. Он никак не может помочь Тэхёну выбраться отсюда. Его горло сжимает непреодолимое чувство боли, понимание того, к чему всё ведёт. Тэхён пьянеет быстрее своих сотрудников, едва отвечая на их шутки и истории хоть какой-то реакцией. Он выглядит так, словно каждая новая стопка, скорее, доставляет ему больше дискомфорта, чем уносит его печали. Тело становится медлительным, заторможенным, скорость возможности к сопротивлению понижается, но взгляд и ум до сих пор ясны. Он здесь, в моменте, и голоса в его голове по-прежнему вопят так же громко. Юнги пытается схватить его за запястье, не позволить губам коснуться очередной порции выпивки, которую Тэхёну всё подливают и подливают. Тэхён пьёт так, будто чего-то ждёт, будто магия наступит вот-вот, и ему тотчас же полегчает. — Остановись, прошу, — проговаривает Юнги мягко. — Не пей это. Но Тэхён пьёт и морщится, глядя куда-то перед собой и в то же время в никуда. — Ты приглянулся кое-кому, — голос коллеги у самой ушной раковины заставляет истинного Юнги вздрогнуть. — Что?.. — Несколько последних шотов тебе от того мужика за барной стойкой, — секретаря Ким хватают за подбородок, чтобы повернуть его лицо в сторону упомянутого мужчины. Юнги судорожно изучает взглядом местность, стараясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце. Только один посетитель смотрит в их сторону. Крепкий, обритый налысо, со шрамом на лице. В зубах торчит зубочистка. Неприятный оскал делает черты его лица более жёсткими и отталкивающими. Это он, да? Это он тот, кто причинил Тэхёну боль. — Не хочешь к нему? — Не хочу, — Тэхён выскабливает из себя, оторвав быстро кинутый в ту сторону взор от мужчины. — Почему же? Вы друг другу подходите, нам всем так кажется, — они буквально подначивают Тэхёна, своевольно приобняв за хрупкое плечо на псевдо-дружеский манер. На секунду в глазах Тэхёна что-то мелькает — словно он взаправду раздумывает над всем этим. Над перспективой отдаться уже хоть кому-нибудь, чтобы хотя бы раз в жизни почувствовать тепло, нежность, почувствовать себя нужным и любимым, заполнить внутренние пустоты. Отменить своё одиночество. Забыть о тоске, которую едва ли терпишь. — Не-е-ет, Тэхён… — Юнги умоляюще взывает к нему. — Ты не получишь от него ни счастье, ни чувство того, что ты любим. Прошу, не соглашайся. Это не то, как выглядит важность, нужность. Это не то, как выглядит любовь. — Я не хочу… — Тэхён качает головой, поморщившись. Он выглядит так, словно его сейчас стошнит. — Почему? — не унимается его коллега, продолжая продавливать секретаря Ким. — Потому что узнает истинный? Тэхён лишь дарит ему в ответ мрачный и грустный взгляд, будучи не в силах как-то это прокомментировать, однако Юнги даже не требуется, чтобы мальчишка Ким это озвучивал. Он всё видит по его глазам. В них изничтожаются десятки тысяч планет их общего космоса. В них Вселенную затягивает тьма сверхмассивных чёрных дыр. — Я не хочу. По дрожанию его голоса можно понять, что он боится этого мужчину. Он несколько раз отвечает отказом, но всё выглядит так, словно никто не воспринимает его заметную панику всерьёз. Он пьёт ещё, чтобы попытаться подавить в себе всё это, но алкоголь не работает так, как того ожидалось. Юнги напрягается, когда один за одним работники офиса начинают освобождать диванчик, на котором сидит Тэхён. Они уходят танцевать, оставив его одного, шумно и неспокойно дышащего. — Тэхён… — Юнги осторожно касается раскрытой ладонью его лица, мягко гладит по скуле. Мальчику жарко, нехорошо. Он пытается найти положение, при котором ему стало бы немного легче, но в итоге замирает в ужасе, когда тот самым мужчина опускается рядом с ним. — Эй, отвали! Не смей его трогать! — Юнги набрасывается на мужчину, но его кулак проходит сквозь мускулистое тело, так по-правде и не зацепив. — Не трогай его! Мужчина смело касается Тэхёновых предплечий, лица, давит пальцами на челюсть, внимательно изучая то, как мальчик плавится под касанием от стыда. Кажется, его хватка способна оставить синяки после себя. — Я не хочу… Не с Вами… — Тэхён слабо выставляет перед собой непослушные руки, упираясь ими в массивную грудную клетку незнакомца. Он отчётливо говорит ему нет и кое-как отпирается, но натиск слишком силён, чтобы Тэхён мог одержать победу и сбежать. — Не трогай его! Он сказал нет! — Юнги не прекращает попыток как-то расцепить их, ударить мужчину, привести в чувство, но всё тщетно. С Тэхёна снимают очки, запускают огромную мозолистую ладонь в его волосы, сильно сжав у корней. Секретарь Ким поскуливает от боли, позволив голове опрокинуться назад, в сторону натяжения, и выставив на обзор длинную шею. Мужчина не торопится, он изучает профиль мальчишки, его реакцию на боль, каждое дрожание мускулов на лице. — Издали ты кажешься симпатичнее. Но, ничего, под алкоголь зайдёшь, малыш. Юнги не может поверить в то, что это происходит. В то, что ему придётся увидеть. В то, что ему сейчас показывает Тэхён. Он гневно отворачивается в сторону, стараясь держаться, не смотреть. Не видеть, как он подвёл Тэхёна, как допустил то, что случилось. — Прошу, не надо… — шепчет он так, словно его слова хоть кого-то здесь остановят. Но Тэхёна грязно целуют у него глазах. Чужое прикосновение будто разом вырезает из Юнги что-то живое без местной анестезии, без наркоза. Тэхён задыхается в чужих руках, и хватка оказывается слишком крепкой, чтобы его ослабевшее тело было способно вырваться. Мальчик успевает сделать вдох и выдох где-то между поцелуями, испытывая чистое отвращение в каждом касании. Момент — и мужчина хватает его за руку, вынудив подняться с дивана на нетвёрдые шатающиеся ноги. — Нет! — Юнги разрывает горло в крике, пытаясь уцепиться за руку Тэхёна и отдёрнуть его, остановить. Но Тэхёна уводят в тихую комнату для уединения. Комнату, в которой с ним произошло что-то страшное. Юнги не замечает, как его щёки становятся мокрыми. Он не знает, в какой конкретно момент он начал плакать, проливать слёзы за Тэхёна. Тёмно-розовое освещение давит, в нём нет ничего романтического, ничего по-настоящему интимного. Только пошлость и разврат. Мужчина не стесняется изучать прикосновением каждый изгиб Тэхёнового тела, до боли зажимая то талию, то ягодицы, то чувствительное место между ног. — А тело под этими одеждами хорошее, несмотря на уродливое лицо. Даже в данном сумраке можно заметить, как волна унижения от обидных слов бьёт Тэхёна по лицу и оставляет на его коже глубокий румянец. Он закусывает губы, стараясь подальше упрятать поплывший смущённый взгляд. О нём говорят гадости, но всё же целуют в следующий момент. Страх смешивается с толикой иррационального интереса, и кажется, что тело предаёт его. Руки ищут морального утешения в ответ на жестокость чужих губ, на властность каждого касания. Тэхён даже сейчас ищет хоть какой-то ласки во всём, что с ним происходит, но ничего из того, что с ним делает этот мужчина, и отдалённо не похоже на ожидания. Юнги не дышит. Где-то в груди словно опрокинули чан раскалённого свинца, который застывает слишком быстро, чтобы была возможность хоть как-то приспособиться к этой тяжести. — Вы… Вы хотите заняться со мной любовью? Но всё, что он получает в ответ, лишь холодный смешок: — Ты слишком уродлив, чтобы тебя любили, но трахнуть тебя разок можно. У меня очкариков ещё не было. — Н-не говори о нём так… — Юнги едва слышит сам себя, тупо моргая слипшимися от слёз ресницами. Он знает, что вот-вот произойдёт в этой комнате. Он знает, что это неизбежно, что ему это никак не исправить. Даже Тэхён выглядит так, будто что-то в нём смиряется, ломается до точки невозврата. Будто он устал отпираться. Устал сопротивляться. Устал нести на плечах груз одиночества. Это произойдёт здесь. Сейчас. В этой комнате. С нелюбимым мужчиной и даже не по симпатии. Это случится абсолютно не нежно, не трепетно, после череды обидных слов, давших ему понять, что его даже толком не хотят. — Тэхён… — сердце Юнги разрывается, раздирается, разбивается на мельчайшие из видимых частиц. — Я… Я буду… Буду любим… — проговаривает секретарь Ким так, словно самоустановка послужит ему хоть какой-то защитой. — Нет! — Юнги срывается на крик, как только Тэхёна толкают на кровать в форме огромного сердца. — Прошу, не делай ему больно! — Что ты там гудишь? — насмешливо тараторит мужчина, без промедления и терпения стаскивая с Тэхёна одежду достаточно грубым образом. — Я не слышу. — Я буду любим… Юнги натужно кряхтит, пытаясь сделать хотя бы вдох. Он обессиленно падает на колени у подножия кровати, словно из него только что вытащили что-то, что служило ему опорой. Будто у него отняли последнее. Мир словно больше не существует. Больше нет ничего. Только эта комната. Только это воспоминание. Только Тэхён, которого, как безропотную куклу, опрокидывают на живот, вынудив приподнять вверх пятую точку, чтобы с него было удобнее стащить брюки с нижним бельём примерно до колен. На лице Тэхёна застывает гримаса боли, он шипит, когда в него вторгаются чужие пальцы. Унижение и позор вынуждают его кожу неистово пылать. Его стон больше похож на всхлип отчаяния, чем на верный знак наслаждения, ведь в том, через что проходит его тело, нет ни капельки приятного для самого Тэхёна. — Тэ… — Юнги подползает к кровати поближе, тянется рукой к родному лицу, по которому скатываются слёзы. — Тэ… Душа моя… Тэхёна отрывают от его положения, взяв за горло, чтобы накрыть развязным поцелуем дрожащие от рыданий губы. Он сдерживает в себе крик, когда нечто большое, побольше пальцев туго и с трудом проталкивается внутрь. Нетерпеливость и агрессия в каждом действии не просто не дают Тэхёну привыкнуть. Его тело отказывается расслабляться, отвечая на каждый грубый выпад чужих бёдер с вызовом. Он судорожно скулит от каждого движения, будь оно внутрь или наружу. Юнги сейчас стошнит от всего этого. Каждое нервное окончание в его теле испытывает неимоверный шок. Он находит руку Тэхёна, которой мальчик зажимает в кулаке простынь, словно это единственное, за что он вообще может держаться, и накрывает его костяшки своей ладонью. — Душа моя, я здесь, я рядом… Держись… У Тэхёна дрожат и разъезжаются в разные стороны колени, всё его тело вздрагивает при каждом толчке, как при отдаче. Он хнычет от боли, от унизительного акта чего-то, что вовсе не похоже на любовь. Он даже не возбуждён, и нет ни единого намёка на то, что другого мужчину здесь в принципе интересует, чтобы Тэхён тоже получил удовольствие. — Хороший мой… — Юнги целует костяшки пальцев своего соулмейта, беспомощно сидя на полу рядом с кроватью. — Я здесь… Ты не один… Я вижу тебя. Я чувствую твою боль. Я чувствую твою тоску. Слышишь? Прости меня. Прости меня за всё… Тэхён почти не шевелится самостоятельно, лишь тогда, когда новое погружение в него делает больнее предыдущего, чувствуется глубже. Он страдает до последнего, от каждого касания, каждого поцелуя, каждого перемещения рук по его телу, оставляющих будущие гематомы. Юнги пытается коснуться пальцами его спутанных волос, пригладить на ласковый манер, передать хотя бы часть своей нежности ему, но Тэхён не реагирует на это. Он даже перестаёт моргать, позволяя слезинкам самовольно образовывать мокрое пятно под его прислонённой к подушке щекой. Глаза покрасневшие, стеклянные, в них как будто больше нет жизни. Юнги не знает, как долго длится этот ад, и не то чтобы у него была возможность как-то ускорить события, перемотать их, словно заснятую плёнку. Тэхён был здесь, в каждом моменте, когда над ним издевались, когда в него вторгались до крови, до вскриков, до искусанных губ. И у Юнги нет возможности избежать наблюдения, как бы ему ни хотелось отвернуться, закрыть уши и глаза. Он здесь, с ним. Он здесь для него. Не то чтобы Тэхёну становится легче, когда мужчина наконец кончает в него и оставляет его тело в покое. Он продолжает содрогаться, собирая себя по кусочкам, стараясь вернуть фокус раздробленного сознания. — Тэхён… — Юнги осторожно зовёт его по имени, наблюдая за тем, как мальчика оставляют в комнате одного. — Тэ… Проходит ещё какое-то время, прежде чем секретарь Ким начинает пытаться привстать на трясущихся руках, морщась от боли в спине и всего, что находится ниже. Одеться назад оказывается практически непосильной задачей. Тэхён действует на автомате, едва отдавая себе отчёт. Рука неосознанно шарит по поверхностям рядом, и только сейчас Юнги понимает, что такого ищет мальчик: свои очки. Поиски увенчиваются крахом, и тогда Тэхён разменивается на тяжёлый выдох. Мир продолжает своё движение, несмотря на то, что только что случилось в этой комнате. Мальчишка передвигается медленно, прихрамывая, стискивает челюсти, чтобы так было легче переносить боль. — Душа моя… — Юнги хочется снять с себя пальто и накрыть им дрожащие от проливного дождя плечи своего предначертанного. Тэхён кажется сейчас таким маленьким, таким беззащитным. Хочется обнять его. Хочется стереть из его памяти весь этот день. Хочется подарить ему всё, что он заслуживает. — Тэхён! — Юнги пытается придержать его, когда мальчика сгибает пополам у ближайшего фонарного столба на улице, чтобы позволить опустошить наполнение его желудка. Наконец то, что подпирало горло изнутри, вырвалось наружу потоком горечи, после которой секретарь Ким кашляет и утирает уголки рта рукавом своего пиджака. — Вот так… Выпусти это… Тебе станет легче… Я здесь, Тэхён. Я рядом. Тэхён отшатывается. На секунду кажется, что он издаёт грустный смешок, словно пытается пошутить над иронией своей же участи. Его эмоциональное и психологическое состояние дошло до критической отметки. — Куда?.. Куда ты идёшь?.. — не то чтобы ему ответили сейчас, да и он не поменяет своего маршрута, будет следовать за своим соулмейтом до самого конца. Но всё же. Куда он направляется в таком состоянии? В той стороне его дом, — приходит к таким выводам Юнги, не отступая от мальчика ни на шаг в сторону, когда собственная память начинает узнавать кварталы вокруг них. Всё меньше фонарей и всё больше неоновых вывесок, раскрашивающих ночные пейзажи старых дистриктов Сеула. Дождь даже и не намерен успокаиваться, он заливает улицы без пощады, ухудшая видимость дальних объектов. Тэхён молчит, даже сам с собой не разговаривает, но по одному лишь бегающему и в то же время несобранному взгляду можно понять, что мысли так и кипят в его голове. — Всё хорошо, Тэхён. То, что ты узнал сегодня, не делает тебя ужасным человек. Не делает тебя уродом. То, что с тобой случилось в той комнате в клубе, не делает тебя грязным. Это не отменяет того факта, что ты — моя Душа. Ты сильный. Ты такой сильный, мой мальчик. Я не имел понятия о том, что тебе довелось пережить, но теперь я знаю. Я видел всё. И я видел тебя. Я был с тобой в каждом моменте и держал тебя за руку. Юнги знает, что есть ещё кое-что, чего им не избежать. У этого сна имеется ещё одно событие, которое Тэхён ещё не показал ему, через которое не провёл. Поэтому появление Лим Сумина Юнги встречает уже как должное, со смирением. С понимаем того, что ему этого не исправить, что он так и останется в шаге от того, чтобы потерять Тэхёна навсегда. Свет машинных фар слепит глаза, от него закрываешься руками буквально на рефлексах. Юнги подходит к Тэхёну поближе, вплотную, и заключает его в крепкие объятия, оказываясь между телом своего истинного и машиной, будто силясь закрыть собой, спрятать его от всего остального мира. — Всё хорошо, Тэхён. Не бойся. Тебе больше не нужно бояться. Я рядом, Душа моя. Я здесь. Я внутри тебя так же, как и ты внутри меня. Ты моя Вселенная, помни об этом. Сейчас всё закончится, родной. Сейчас перестанет болеть. Больше никто не причинит тебе боли, я обещаю. Ты больше никогда не будешь страдать, Душа моя, — он слегка отклоняется, чтобы заглянуть Тэхёну в глаза, и в этот раз кажется, будто Тэхён наконец-то смотрит на него в ответ, по-настоящему. Будто он знает, что Юнги здесь. Будто чувствует его рядом. Слышит его голос. — Тебе пора домой, Тэхён. К родным. К жизни. Ко мне. Тебе никогда больше не придётся чувствовать себя одиноким или нелюбимым. Я буду здесь, с тобой. Всегда, Душа моя. Я буду всегда с тобой. Вернись. Вернись ко мне. Тэхён, я люблю тебя. Юнги зарывается лицом в сгиб шеи своего соулмейта и зажмуривает веки, приготовившись принять на себя первый удар при столкновении с машиной. Его руки снова окольцовывают тело его истинного так, будто больше возможности держать его вот так никогда уже не представится. — Я люблю тебя. Свист шин. Разгон. Удар. А за ней темнота. — ТЭХЁН!!! — Юнги подкидывает на постели от истерики, в которой заходится саднящее сердце по пробуждению. Он широко распахивает глаза; его лицо раскрасневшееся и взмокшее от холодного пота и слёз. Он пытается приподняться и сесть на край своей кровати, пытаясь совладать с дрожащими конечностями. — Всё хорошо, господин Мин, — доктор Чон осторожно гладит его по спине, стараясь мягко успокоить только что проснувшегося Юнги. — Вы в порядке. Вы в полном порядке. Вы не один. Я держу Вас. — Тэхён… — Всё хорошо, Юнги. Дышите. Вы в реальности. Это больше не сон. Больше никаких снов. Это закончилось. Дышите, Юнги, — Хосок вкладывает в его руку бутылку воды, внимательно следя за тем, чтобы его пациент пополнил запас жидкости в организме. — Тэ… — С ним всё будет хорошо, Юнги.

***

Воздух кажется плотным, чужим. Мир кажется ослепительно белым и громким, словно до этого никогда его не видел. Чувства хаотичные, смешанные, их будто почти трудно осознать. За единицу времени хочется сделать так много всего: моргнуть, вдохнуть, пошевелиться, что-то сказать, но сил как будто нет ни на что. Его тело кажется неподъёмным, словно в венах застыл бетон. Веки тяжёлые, они так и норовят закрыться обратно, как только сумели распахнуться после длительного периода. Мысли разрозненные, как клочки дыма. Слабый пульс учащается, и это сразу же отображается на зашкаливающих датчиках медицинской аппаратуры в его палате. — Ким Тэхён? — кто-то зовёт его по имени. Да. Он Ким Тэхён. Он помнит это. Помнит кто он, как он выглядит, как звучит его собственный голос. Он помнит маму, брата. Помнит Мин Юнги. Он помнит слова его биологического отца, боль чужих рук в той комнате в клубе и ослепительный свет машинных фар. А ещё он помнит слова, которые никогда и никем не проговаривались. «Вернись ко мне. Тэхён, я люблю тебя». Так странно помнить что-то, чего тебе никто по-настоящему не говорил. — Ким Тэхён, Вы слышите меня? — над ним наклоняется встревоженная медсестра. — Не двигайтесь. Вам нельзя совершать резкие движения. Всё хорошо, Вы в безопасности. Тэхён пытается пошевелить руками и как-то снять с себя кислородную маску, чтобы полноценно сделать вдох. Он несколько раз, но медленно моргает в ответной реакции на её вопрос. Он здесь. — Пациент Ким Тэхён пришёл в себя, — она нажимает на сенсорную кнопку у изголовья его больничной койки и передаёт сообщение в ординаторскую комнату клиники. — Немедленно требуется врач в палату пациента по имени Ким Тэхён. Повторяю: пациент Ким Тэхён пришёл в себя.