Timeline

Затяжка дешёвой сигареты. Пепел опадает где-то рядом с подошвой ботинка. Чонгука легко могут оштрафовать за курение в неположенном месте, но сейчас это последнее, что его волнует. Его руки сложены на груди просто потому, что от волнения он не понимает, куда их вообще подевать. Он опирается на свой мотоцикл пятой точкой так, словно в мире больше уже ничего другого не является для него точкой опоры. Рабочий день в офисе Пак Чимина должен будет вот-вот начаться, да и сам господин Пак появится у здания с минуты на минуту. Его-то Чонгук и ждёт. Он игнорирует настойчивую вибрацию мобильного в кармане своих джинсов. Кому бы он сейчас ни был нужен, это может подождать. Чонгук сможет ответить позже, а сейчас главное не растратить концентрацию и постараться сделать всё так, как это выглядит в его представлении. Он ещё не знает, как точно оформить всё это в правильные слова и сделать так, чтобы всё сработало, но попытаться нужно. Чонгук выпрямляется, когда замечает знакомый летающий кар своего начальника у парковки, и торопливо тушит сигарету. Чёрт. Все мысли разом разбегаются, стоит ему увидеть Чимина, выходящего из авто. Твою мать. Его истинный всегда выглядит совершенным, притягательным, гипнотически красивым, и неважно, в деловом костюме он или в домашней безразмерной джерси с чашкой чая в руках. Он одинаково замечателен. Одинаково принадлежит Чонгуку. Но проблема в том, что Чонгук не умеет это. Он не умеет принимать чужую любовь, не умеет в ней нуждаться, не умеет о ней просить. Он не умеет и не может дать господину Паку то, чего тот от него ждёт. Он не умеет отвечать на чувства так, как того заслуживают люди вокруг него. Так что Чонгуку, наверное, будет лучше уйти. Удалить самого себя из жизни Чимина и больше не давать ни лживых надежд, ни пустых обещаний. Об этом он и хочет поговорить с ним, но Чимин, похоже, сейчас занят, а потому пока что всё, что остаётся, — наблюдать за ним издали. Деловой, общающийся с кем-то по-английски, пожимающий каким-то представительным людям руки на западный манер. Ведущий себя легко и непринуждённо, обсуждая дела бизнеса. Куда Чонгуку до него? Кто он рядом с ним? Или более того, какой у всего этого срок? Ведь всё в мире заканчивается. Сегодня ты готов бороться и не отпускать, а завтра ты отступаешься, потому что тебе более не интересно. Чонгук не хочет быть просто проектом, в который нужно инвестировать и совершенствовать. Он не хочет быть чьим-то планом. Он живой человек. Идея об увольнении кажется единственным верным шагом в сторону того, чтобы забрать обратно свою независимость и снова быть собой, просто «Чон Чонгуком». Он не хочет привыкать к этому — к заботе, к подачкам, к уступкам. Где бы он сейчас был, если бы не Пак Чимин? Так бы и растрачивал годы своей молодости не пойми на что. Но как долго может продолжаться это покровительство? Что, если Чонгук сделает что-то не так и мигом потеряет всё? Всё, что Чимин может ему дать, всё, что ему предлагает. Это абсолютно неравнозначный обмен потому что руки Чонгука пусты, ему нечего предложить своему соулмейту. Он ничего не способен дать ему, кроме испорченного настроения ввиду своего несговорчивого характера. Кто вообще может хотеть Чонгука в партнёры? Явно кто-то чокнутый. Пак Чимин не в себе. Он не может всерьёз говорить, что влюблён в него. В себя бы Чонгук ни за что не влюбился, если бы речь шла о чём-то поважнее тела. Может, только оно Чимину и нужно? Может, его привлекает внешность Чонгука, его молодость, его запал? Ведь под кожей он абсолютно некрасив. Он полон изъянов, исправлять которые никто в здравом уме не стал бы. Молодость и красота проходят. Что дальше? Как надолго он будет нужен Чимину? Господин Пак уже клялся однажды кому-то другому в вечных чувствах, ставил всё на это «мы». И где всё это теперь? Силуэт Чимина скрывается за фигурами других состоятельных людей. Чонгук выдыхает с небольшим разочарованием и уже думает сесть обратно на свой мотоцикл, чтобы перегнать его в отведённое место, когда слышит какой-то переполох прохожих за его спиной. Он оборачивается на шум, стараясь отследить взглядом источник внимания окружающих. Пешеходы на переходе едва успевают отскочить в сторону от несущегося на них неуправляемого мопеда. Парень за ним едва успевает попутно испуганно извиниться за доставление неудобства. Он то и дело жмёт на тормоза, которые, похоже, вышли из строя. Ему лишь чудом удаётся разминуться с наземной машиной, но резкая корректировка направления движения тоже не проходит бесследно, и вот его транспорт несётся прочь с проезжей части в сторону тротуара. Дыхание Чонгука сбивается, сердце в груди начинает заходиться в бешенстве, и на какое-то время начинает казаться, словно весь свет в этом мире исчезает. Парень за мопедом полностью теряет контроль над ситуацией, не сумев удержаться в сидении под углом движения, который приводит к аварии. Визг колёс. Удар. Скрежет металла. Он вписывается куда-то в скопление вскрикивающих от шока и ужаса людей, а затем катится кубарем по асфальту ещё несколько метров подальше от своего старенького мопеда. Чимин. Чимин был там. Кто-то кричит от паники. Кто-то просит вызвать немедленно скорую, а на месте инцидента уже скапливается толпа очевидцев. Глухая боль охватывает всё существо Чонгука. Он не замечает, как срывается на бег, силясь оттолкнуть каждого, кто становится у него на пути. Метка на запястье пульсирует, неон нестабилен. — Нет… Нет… Нет! — он взмаливается шёпотом. В прошлый их разговор Чимин назвал его трусом. В прошлый раз он спросил, чего Чонгук так боится. Вот оно. Он боится этого — впускать кого-то в себя, чтобы потом пришлось прощаться. Позволить приблизиться к себе, подойти, зная, что потом люди его всё равно оставят. Его отец бросил его ещё до его рождения. Его мама чуть не бросила его, когда одно время была тяжело больна. Тэхён… Тэхён тоже оставляет его одного. У него щиплет в глазах от страха. И сейчас он боится даже не столько любви Пак Чимина, как того, что самого Пак Чимина может просто больше не быть. — Отойдите! — он грубо проделывает себе путь через столпотворение, чувствуя, что что-то не так. — Чимин! Он должен знать, что с ним всё хорошо. Он должен в этом удостовериться. Пожалуйста. Судьба не может провести его через этот ад снова. Не опять. Она не может отнять у Чонгука ещё одного близкого ему человека после Тэхёна. — Чимин! Пак Чимин! Его взгляду становится доступно неподвижное тело на земле. Кровь с разбитого виска потихоньку образовывает лужу на асфальте. Пак Чимин не шевелится, не кряхтит, не стонет от боли. Он просто лежит там, без сознания, окружённый как его бизнес-партнёрами, так и другими шокированными свидетелями происшествия. — Нет… Чимин… Чонгук падает рядом с ним на колени, осторожно приподнимая его тело. Контролировать поток текущих по щекам слёз просто невозможно. Господин Пак кажется таким маленьким в его руках, таким хрупким. Он обнимает так, будто боится причинить ещё больше вреда. — Чимин… — слёзы Чонгука капают на такое родное лицо, которое он бережно гладит трясущимися пальцами. — Чимин, очнись… Открой глаза. Это я. Ч-Чимин… Господин Пак… — губы дрожат в любимом обращении. — Чимин, прошу… Не бросай меня! Ты не можешь меня оставить после того, как сказал, что любишь. Ты не можешь меня оставить, я не разрешаю тебе от меня уходить! Пак Чимин! Чёрт тебя дери! Посмотри на меня… — он мягко трясёт его за плечи, пытаясь привести мужчину в чувство. — Умоляю тебя… Очнись. Пак Чимин… Я… Я тоже люблю тебя! Слышишь? Я люблю тебя, Чимин. Ты обещал научить меня, помнишь? Ты обещал научить меня принимать себя. Я хочу, чтобы ты научил меня не бояться. Он срывается на бесподконтрольные рыдания и всхлипы, прижимая к себе родное тело. В какой-то момент руки Чимина слабо тянутся к нему в ответ, а на губах застывает мягкая полуулыбка. Даже сейчас, раненным, он продолжает улыбаться Чонгуку. Живой. Очнулся. Он здесь. Он рядом. — Глупый мальчишка, — хрипит он мягким полу-шёпотом, пальцы вытягиваются, чтобы коснуться Чонгукового лица и инициировать зрительный контакт. — Я никогда тебя не оставлю. Вокруг них много людей, но сейчас Чонгуку нет до них дела. Он целует своего истинного на эмоциях: от страха потери, от радости за то, что он жив, от чувства любви, которая распирает всю грудь. Чонгук целует его так, как никогда и никого не целовал. Он целует своего человека, свою первую и единственную любовь. Своего соулмейта, свой штиль, своё тихое море. — Всё… Всё будет хорошо.

***

Он от всей души ненавидит госпитали и клиники. Не найдётся слов, чтобы описать всю его неприязнь к этим местам. На одном из этажей этой больницы находится палата Тэхёна, и Чонгук решает для себя в обязательном порядке зайти к нему и проведать чуть позже. Сейчас он здесь ради кое-кого другого. Чимина. Доктор говорит, что жизни его соулмейта ничего не угрожает. Несмотря на то, что господину Паку стоит отдыхать сейчас, они с Чонгуком оба буквально умоляли медсестру позволить им увидеться. Уставший вид, больничная одежда, слабая улыбка на губах, перемотанный бинтом лоб — всё это застаёт Чонгука врасплох, когда ему наконец-то разрешают зайти к Чимину в палату. Он не говорит ничего сразу, просто позволяет себе сесть рядом, аккуратно взять руку мужчины в свою и поднести её к губам для бережного мягкого поцелуя. — Я… Я так испугался… — начинает он несмело. — Я думал… Думал, что ты… — Эй, — Чимин заговаривает с ним тихо, привлекая к себе внимание. — Со мной всё хорошо. Посмотри на меня, — и Чонгук поднимает взволнованный, но мягкий, влюблённый взгляд на него. — Я живой. Со мной всё хорошо. — Твоя голова… — Болит, но жить буду, — Чимин отшучивается, его улыбка становится шире и ярче. — Даже шрама не останется. Не беспокойся обо мне. — Как я могу не беспокоиться? — спрашивает у него Чонгук. — Когда я увидел тебя там… Когда я звал тебя, а ты не отзывался… Когда я чувствовал, что наш таймлайн, наша метка заработала с перебоями… Когда я был всего на волоске от того, чтобы потерять тебя насовсем… Как я могу не беспокоиться, скажи мне? Чимин не сразу находит, чем ответить, и даже не знает, нужно ли. Он просто позволяет Чонгуку делать то, в чём мальчишка сейчас нуждается: в близости, в необходимости излить душу и в кои-то веки быть абсолютно честным как с ним, Чимином, так и самим собой. — Твоя кровь чувствовалась тёплой на моих руках… Твоё тело казалось почти невесомым… Я не верю в Бога. Я не верю в Судьбу. Не верю в силы Вселенной. Но я впервые в жизни молился, Чимин, — Чонгук снова целует костяшки его рук, отказываясь отпускать его так, словно Чимин может исчезнуть. — Я не мог позволить, чтобы тебя у меня забрали. — Меня никто у тебя не заберёт, Чонгук. — Ты спросил меня, чего я боюсь… За словами мальчишки Чона следует продолжительная пауза, словно он пытается организовать порядок своих мыслей. — Я… Я не умею делать это, — вырывается из Чонгука тихое признание. — Что именно? Делать что? — осторожно уточняет Чимин, удобнее примостившись на кровати своей больничной палаты. — Всё… Всё это. Чувства. Любовь. Я… Не мягкий. Ни к себе, ни к другим. Я не коллекционирую вокруг себя людей, не нахожусь у них в фаворе. У меня не лучшая жизнь, и я не знаю, что такого у меня может найтись, что было бы тебе интересно. Мы из разных миров, Пак Чимин. Такие, как мы, не встречаются, не влюбляются, не становятся парой. У тебя есть всё, в то время как я не обладаю ничем таким, чтобы дать это тебе. Я никогда не стану тебе по-настоящему равным. Я никогда не стану тем, кого ты сможешь гордо представить обществу. Я просто мальчишка из трущоб… Дерзкий, грубый, неприятный. Всё, что я знаю о жизни, так это то, что я должен бороться каждый свой день, чтобы просто хоть как-то всё это держалось вместе. Я не умею это — быть чутким. Быть тем, кем тебе бы хотелось меня видеть. Быть твоим партнёром. Я не умею это. — Чонгук, — Чимин медленно накрывает его руку своей на поддерживающий манер. — Ты уже всё то, что я хочу видеть рядом с собой. Мне всё равно, откуда ты. Мне всё равно, что всё, что ты знаешь о жизни, это борьба. Я здесь. Для всего, что ты мне позволишь. Я горжусь тобой уже просто потому, что ты — это ты. — Я хочу… Я хочу любить тебя, Чимин. Я хочу научиться быть твоим. Мне потребовалось оказаться на грани потери тебя, чтобы осознать это. Мне страшно не с тобой. Страшно без тебя. Признаюсь, ещё утром я хотел поговорить об увольнении. Бегство от чувств казалось мне единственным способом сохранить себя. Я не подпускаю к себе людей. Я не впускаю их в сердце. Но ты… Я до последнего отпирался воле, отпирался обстоятельствам. Отпирался тебе. Я до последнего отрицал то, что испытываю от одного твоего взгляда, прикосновения ко мне, одного звука твоего голоса. Но когда я увидел тебя на земле, с проломленным черепом, без сознания… Когда мне казалось, что ты даже не дышал… Когда мне казалось, что наша с тобой линия времени вот-вот остановится… Я больше не боялся того, что твоя любовь однажды может причинить мне боль. Я боялся, что могу больше никогда её не познать, если ты умрёшь на моих руках. Я боялся, что больше никогда не услышу тебя. Больше никогда не поспорю с тобой, не получу твоё ворчание в ответ на мои взбалмошные действия. Что ты больше не отчитаешь меня, не раскурочишь что-то в моей груди. Я далёк от идеала. Я ужасен и неуклюж во множестве вещей, особенно тех, что касаются привязанности и выражения чувств. Но я больше не стану отталкивать тебя. Если всё то, что я испытываю к тебе, всё, что двигает во мне все стержни от одной твоей улыбки, называется любовью, то я хочу этого. Поэтому, пожалуйста… Ты сможешь любить меня, Чимин? Чимин подолгу смотрит на него, как будто не может поверить в то, что Чонгук сейчас говорит. После стольких дней, когда он настаивал на том, что всё это ошибка, что он ничего к Чимину не чувствует, говорил о ненависти, его «я люблю тебя» действительно кажется тем, во что трудно поверить. Но Чимин знает. Он чувствовал это в каждом поцелуе, каждом касании. Он чувствует это сейчас. — Иди ко мне, — он дарит Чонгуку ласковую улыбку и протягивает руки, чтобы Чонгук мог протиснуться к нему в объятия. Мальчишка Чон размещается на краю кровати рядом с Чимином, укладывая голову на грудную клетку своего соулмейта. Так здорово, здорово слышать, как бьётся его сердце. Здорово чувствовать, как Чимин зарывается пальцами в его волосы на затылке и начинает мягко гладить его по голове. — Прости, что со мной так сложно, — молвит Чонгук виновато. — Ты нравишься мне именно таким, Чонгук. Сложным. С тобой непросто, ты прав. Ты выводишь из себя, заставляешь испытывать массу эмоций в одночасье. С тобой я порой забываю, что, вообще-то, старше на одиннадцать лет. Забываю, что я взрослый. Я почти не узнаю себя, когда ты рядом. И хочу, чтобы ты знал, что мне тоже страшно. Я тоже могу бояться. Я никогда не думал, что Вселенная сведёт меня с тобой. Ты знаешь, что я не планировал в тебя влюбляться. Мне казалось, что мы сможем быть друзьями, — Чимин продолжает перебирать в пальцах Чонгуковы тёмные прядки, пока мальчишка Чон пригревается кошкой на его груди от ласки. — Но мы здесь. Я твой, а ты мой. Ты часть меня, а я часть тебя. Ты мой, Чонгук. Со всеми своими проблемами. Со всеми молниями, что искрят в твоих глазах. И я никуда не собираюсь уходить от тебя. — Ты не можешь знать, что будет через пять лет, — без агрессии перечит ему Чонгук. Юнги ты тоже обещал, что навсегда. — Никто не знает будущего. Но я хочу быть с тобой в каждом дне, Чонгук. Я хочу узнавать тебя. Я хочу изучать себя рядом с тобой. Я хочу дать нам шанс. — Шанс… — Да. Шанс. Я хочу дать нам шанс. Чонгук лишь понятливо кивает. — Ты… Ты сможешь быть ко мне терпеливым, если у меня будет плохо получаться? — с надеждой просит он, приподнявшись достаточно, чтобы посмотреть Чимину в глаза. — Пока что ты справляешься неплохо, как по мне. — Странное у вас понятие слова «неплохо», господин Пак. Я, между прочим, всё это время трудился в поте лица, чтобы тебя отшить. — Не слишком ты преуспел в этом деле, я смотрю, — Чимин слетает на мягкий смешок, пригладив подушечкой большого пальца по скуле Чонгука. — Но я обещаю быть терпеливым с тобой. Я хочу, чтобы ты помнил, что ты не один. Я здесь, Чонгук. Хоть с проломленным черепом. Хоть с недовольным лицом. Я здесь. И нет ничего. Ничего такого в этом мире не найдётся, что смогло бы заставить меня уйти от тебя. Ты мой истинный. Ты на всю жизнь мой, Чонгук. А жизнь — долгий срок, за который ты сможешь научиться понимать, что такое любовь. Что-то внутри Гука развязывается, разглаживается. Узлы, которые не давали спокойно жить, больше не давят на него изнутри. Он позволяет себе расслабиться в Чиминовых объятиях, наслаждаясь близостью, теплом его рук. Момент нарушает лишь телефонный звонок, который отдаётся вибрацией в кармане его джинсов. Кто-то пытается дозвониться до него с самого утра, но у него не было возможности раньше снять трубку: он готовился к разговору с Чимином, а затем случилась та авария с мопедом… Отрываться от Чимина не хочется совсем, рядом с ним безумно хорошо. Но, как бы там ни было, ответить на звонок он всё же должен. Вибрация прекращается незадолго до того, как он извлекает из тесного кармана свой телефон. — Что?.. — растерянно роняет он, окончательно привстав и глянув на сенсор экрана. — Около тридцати пропущенных от мамы. — Что-то случилось? — обеспокоенно уточняет у него Чимин, — Ещё не знаю… — неуверенно бормочет Чонгук в ответ. Помимо пропущенных от мамы, он получил ещё несколько сообщений с неизвестного номера — аккуратные и лаконичные в своём объёме. Номер неизвестен: Здравствуй, Чонгук. Номер неизвестен: Это Ким Намджун. Номер неизвестен: Прости, что тревожу тебя. Номер неизвестен: Мне сказали, что твоя мама не может до тебя дозвониться. Номер неизвестен: Не знаю, в курсе ли ты уже. Номер неизвестен: Но Тэхён пришёл в себя. Номер неизвестен: Он очнулся, Чонгук. — Тэхён… — Чонгук называет имя старшего брата слетевшим на хрип голосом. — Что? Что с ним? — тихо и напряжённо ведёт господин Пак, заметно побледнев в лице. — Чонгук? — Тэхён пришёл в себя… — он не верит, что улыбается, произнося это. Не верит, что это правда. Тэхён, его старший брат, очнулся. Он вернулся к ним с мамой. — Он пришёл в себя, представляешь?..

***

Кажется, Тэхён впервые сталкивается с сенсорной перегрузкой. Гул приборов, медперсонал, который то и дело фиксирует его показания. Проверка пульса на запястье. Пробирка со взятой у него на анализы кровью. Свечение фонарика для проверки реакции зрачков. Затем щелчок — проверка общей реакции сознания. Несколько когнитивных тестов. ЭЭГ. Вопрос. Затем следующий. — Вы знаете, кто Вы? Если помните своё имя, моргните один раз. Если не помните его, моргните дважды. — Я… — вместо моргания он растерянно пытается использовать слова, но горло кажется настолько сухим, что всё даётся с трудом, а вместо членораздельного предложения выходит лишь безобразное карканье. Язык будто прилип к нёбу, губы треснули. — Я… Т-Тэхён… Ким Тэхён… — Ваши голосовые связки не атрофировались, что хорошо. Но не напрягайте себя слишком сильно, идёт? Афазия частична, и это пройдёт. Я обещаю. Тэхён, меня зовут доктор Ли, — здоровается с ним человек в больничном халате. — Вы пробыли в коме два месяца и одиннадцать дней. Что? Сколько, они говорят, он пробыл в коме? Не может быть. Для Тэхёна по ощущениям словно всё случилось только вчера. Ещё вчера Ким Сониль назвал его ублюдком. Ещё вчера он отдался нелюбимому мужчине. Ещё вчера его сбила машина Лим Сумина. Душа помнит эту боль слишком остро, тогда как тело, кажется, даже не было знакомо с ней вовсе. Кости на месте. Нет никакой крови. Никаких синяков. — Д-два месяца? — он хрупко формирует свой вопрос, озвучивая его слабым, будто вовсе не своим голосом. Он несколько раз моргает и не может понять, почему его зрение настолько точное, почему очертания силуэтов и фигур не расплываются, как раньше. — Понимаю, для Вас это шокирующая новость. Признаюсь, прогнозы на счёт Вас были не самыми утешительными. Повреждения в Вашем теле, в частности травма Вашего мозга, были настолько серьёзными, что мы не знали, придёте ли Вы хоть когда-нибудь в себя. Но сейчас Вы с нами, и главное сконцентрироваться на восстановлении. Как Вы себя чувствуете? Пальцами рук пошевелить можете? Тэхён осторожно пробует сжать в ладони простынь. — Прекрасно, — заключает довольно доктор Ли. — Что насчёт пальцев ног? Вы их чувствуете? Тэхёну требуется чуть больше концентрации и сил на то, чтобы пошевелить ступнёй. Каждый мускул в его теле кажется тяжёлым, окаменевшим. — Отлично. Не перенапрягайтесь, Тэхён. Вы уже делаете всё хорошо. Ваше тело было без движения слишком долго. Мышцам нужно привыкнуть к тому, что их снова задействуют. Что-то болит? Вы испытываете сейчас где-то боль? — Моё… Зрение… — У Вас болят глаза? — Н-нет… Я… Я вижу… Почему я вижу? И… Моё… Моё тело… Оно будто чужое… Не моё… — В общей сложности вы пережили более двадцати различных операций, Тэхён, некоторые из которых включали в себя пересадку органов, выращенных на Ваших же стволовых клетках. Это нормально, если Ваше тело может казаться Вам чужим. Оно пережило много стресса во время лечения и заживления всех Ваших травм. Что касается того, что вы стали лучше видеть, мы сделали Вам коррекцию зрения. Коррекция зрения. Та, что была Тэхёну не по карману. Та, о которой он так давно мечтал. Сейчас, когда это свершилось, он почему-то не испытывает заветного облегчения, счастья. Он смотрит на свои руки, и всё кажется ему чужим. Хочется посмотреться в зеркало, чтобы удостовериться, он ли это вообще. Тэхён никогда не слышал, чтобы в другое тело пересаживали чьё-то сознание, но чем чёрт не шутит, а? Узнает ли он вообще себя после стольких работ скальпеля? Осталось ли в нём хоть что-то от прежнего себя? От того Тэхёна, которым он был? — Ваши близкие ожидают за дверью, Тэхён. Они знают о том, что Вы пришли в себя. Но, поскольку Вы только сегодня очнулись, правила запрещают мне организовать Вам долгий визит. Вы должны больше отдыхать и приходить в норму. Мама и Чонгук здесь. За дверью. Господи, они, наверное, с ума сходили эти два месяца, пока Тэхёна не было. Перед ними за это теперь так стыдно. Как он мог позволить всему этому с ним случиться? Как он мог позволить словам неизвестного ему человека так сильно на себя повлиять? Как мог разрешить своим коллегам споить себя? Как он мог подпустить к себе того мужчину в клубе и позволить над собой надругаться? Как мог разрешить Лим Сумину просто сбить себя, как будто это был выход из всего, решением всех его проблем? Как он посмел оставить Чонгука и маму одних? — Я… Я не хочу… Не хочу спать… Он спал два чёртовых месяца и одиннадцать долбаных дней. Выспался. Хватит. — Не сомневаюсь, — улыбается ему доктор Ли. — Но Вам действительно нужно отдыхать, Тэхён. Я зайду к Вам чуть позже, идёт? Не перенапрягайте горло и не пробуйте самостоятельно встать. Всё ещё успеется. А сейчас я позволю Вашим брату и маме ненадолго зайти к Вам. Думаю, Вы бы хотели их увидеть. Он выходит из комнаты, оставляя Тэхёна одного. Чонгук с мамой заходят не сразу, несмотря на то, что Тэхён видит родные лица через прозрачность двери его палаты. Доктор Ли, похоже, даёт им указания того, как им нужно вести себя с Тэхёном, как разговаривать. Два месяца и одиннадцать дней. Он не может поверить, что отсутствовал так долго. В прошлом люди могли лежать в коматозном состоянии гораздо дольше, но нынешняя медицина должна достаточно быстро поставить человека на ноги, невзирая на степень повреждений. Почему восстановление отняло у Тэхёна так долго? Почему он лежал в коме столько времени? Он опускает глаза на своё запястье — и что-то внутри него замирает. Таймлайн. Он выгоревший, неподвижный. Застывший на той секунде, когда у Тэхёна, формально, произошла остановка сердца. Цифры линии времени статичны. В них больше нет неонового оттенка, нет жизни. Он больше не чувствует Юнги. Связь с ним разорвана, её больше нет. Больше нет Вселенной, она ушла далеко за горизонт событий, растворившись во мраке сверхмассивной чёрной дыры. Господин Юнги… Каково ему было тогда, когда связь оборвалась? Значило ли это хоть что-то для него? «Вернись ко мне. Тэхён, я люблю тебя». И эти слова… Голосом человека, который даже рядом его видеть с собой не желал, не говоря уже о любви. Откуда эти слова, если никто их вслух не произносил? Дверь наконец отворяется с тихим, но ненавязчивым звуком, и Тэхён торопливо отводит взгляд от своего запястья, на котором застыла метка. Не время думать о Мин Юнги. Не сейчас. Может быть, позже. Может быть, никогда. Ведь этого мужчина и хотел. «Навсегда» с Пак Чимином. «Никогда» с Ким Тэхёном. В уголках глаз мамы прячутся слёзы счастья. Она выглядит такой уставшей и хрупкой, и Тэхёну так хочется её обнять… Чонгук смотрит на него так, будто не может поверить в происходящее. Будто отчаялся верить в то, что Тэхён хоть когда-то снова откроет глаза. Но вот он, Тэхён, здесь. Пытается им улыбнуться, чувствуя, как дрожит каждый длительное время неиспользованный мускул на его лице. Почему он не может даже улыбнуться им? Что это такое? Его тело плохо его слушается, координация с пробуждения паршивая. Он понимает, что на адаптацию нужно время, нужна нешуточная и интенсивная терапия, чтобы его тело снова могло функционировать. Но как бы ему хотелось обнять сейчас маму в ответ… Как бы ему хотелось обнять в этот миг Чонгука… — Привет… — слабо выговаривает он. — Не говори ничего, — ласково просит его мама, осторожно целуя его в прохладный лоб. — Доктор Ли сказал, чтобы ты экономил силы. Господи, ты здесь… Ты вернулся к нам с Гук-и… Мальчик мой… Мой сыночек… Мама здесь… Ты наконец-то дома. — Долго же ты спал, Тэ, — Чонгук пытается скрыть своё волнения за шуткой. — Надеюсь, сны тебе снились хорошие. Не было снов. Только голос. Голос, который никогда не произносил тех самых слов. — М-меня… Долго не было-о, д-да? — он уточняет, вопреки запрету Хван Хисун молчать и не растрачивать и так скудный запас сил на разговор. Но как он может молчать? Они так давно не слышали его. Он отсутствовал в их жизнях два месяца и целых одиннадцать дней. Ни мама, ни Чонгук не отвечают ему сразу же. Вопрос не был поставлен с намерением причинить им боль, всколыхнуть в памяти чёрные дни, когда его не было с ними рядом. Для них, должно быть, этот период был действительно очень тяжёлым. Он заставил их переживать, ждать его. Заставил их беспокоиться. Но теперь он здесь, чтобы им больше никогда не пришлось так волноваться за него снова. — Простите м-меня… П-простите, что не был… Рядом… — ТэТэ… — Милый мой, ну что ты? Ты ни в чём не виноват, солнышко. — Главное, что ты вернулся к нам, — Чонгук осторожно гладит его по голове, взъерошивая отросшие прядки волос. — Мы снова все вместе. Ты, я и мама. Остальное неважно. Теперь мы точно со всем справимся. Тэхён лишь мягко кивает ему. Интересно, что такого им сказал доктор Ли? Как попросил себя с ним вести? Что мама, что Чонгук осторожны с ним в каждом касании, и дело, похоже, не только в том, что Тэхён физически слаб и отвык от физического контакта. По их глазам видно, что они оба что-то знают, но поднимать это на обсуждение не собираются. Нет ни единого шанса, чтобы в ходе обследования и лечения Тэхёна им не сообщили о характере некоторых из травм. Тело не помнит той жестокости, несмотря на то, что память хранит в себе те воспоминания. Не то чтобы Тэхён стремился уйти от прикосновений, но не заметить того, как они с ним осторожны, нельзя. Они знают. Знают о том, что Тэхён подвергся насилию. — Я… Я же… Я не грязный, да? — он слабо моргает, уставившись на младшего брата с мамой. Настроение в комнате меняется, как только оба члена его семьи быстро считывают контекст его вопроса. Мама поджимает губы, стараясь сдержать слёзы. Она осторожно касается руки Тэхёна, накрывая её своей. — Ничто не очернит твои крылья, мой ангел. Ничто не запятнает твою душу. — Всё будет хорошо, Тэ, — Чонгук соглашается с мамой. — Ты всегда будешь нашим Тэхёном. Ничто не исправит этого. Ты навсегда мой брат. Навсегда мой самый лучший друг. Ничто не изменит того, как сильно мы с мамой любим тебя. Ты ни в чём не виноват. Их слов Тэхёну оказывается достаточно, для того чтобы простить себя. — С-спасибо… — благодарит он их буквально шёпотом. Они не отворачиваются от него после того, как он утратил свою чистоту. Они здесь и они держат его за руку, говорят, что любят. Этого Тэхёну достаточно, чтобы постараться не думать о самобичевании. Чтобы попробовать не испытывать вину за всё, что случилось, за всё, чему он позволил произойти. Что-то в нём бесповоротно сломано, утрачено навсегда. Улыбка, быть может, уже никогда не будет такой широкой, как когда-то. Однако он живой и после комы ему точно умирать не хочется. Он нужен маме и Чонгуку. «Вернись ко мне. Тэхён, я люблю тебя». И, может быть, он нужен тому, кому принадлежат эти слова. Хотя Тэхён больше не станет в это верить. — Л-Лим Сумин… Г-Где он? — осторожно уточняет он у Чонгука. — Лим Сумин был публично казнён через несколько дней после аварии. Его больше нет в нашей жизни, Тэ. Он больше никому не навредит, — лаконично и мягко сообщает ему Чонгук. Публично казнён. Тэхён не фанат подобных вещей, ему от таких жутко, но зрелище, однако, должно было быть занятным. Самый презираемый человек страны воздал по заслугам. Это не вернёт Тэхёну утраченных два месяца его жизни, не ускорит процесс выздоровления, но часть Тэхёна может успокоиться. Он не жаждет и не ищет мести, но есть та часть его, которая просто хочет справедливости. — Х-хорошо…

***

Ким Намджун оказывается настолько тороплив, что забывает даже поздороваться, когда отправляет Юнги сообщение. Он даже опережает официальное уведомление из госпиталя, в котором содержится Тэхён. Текст выходит скомканным, но в то же время очень простым. Джун: он вышел из комы О ч н у л с я. П р и ш ё л в с е б я. В ы б р а л ж и з н ь. Тэхён вернулся. Вернулся к родным. К нему, к Юнги. Юнги просыпается от звуков уведомлений, впервые за два месяца продремав несколько часов без сновидений в принципе. Он ещё никогда не был так счастлив просто не видеть сны. Никакой сомнамбулической изоляции. Никаких воспоминаний-снов. Лишь тихая темнота и покой. Всё взаправду закончилось. Больше никакой беспомощности, никакой боли. Он наконец больше не дрейфует между снами и явью призраком. Он здесь, в реальности. Нескольких часов катастрофически не хватает, чтобы в целом компенсировать двухмесячных недостаток сна, почти вылившийся в настоящую депривацию. Однако Юнги хватает всего одного сообщения, всего пары слов, чтобы снова забыть, что такое сон. — Тэхён вышел из комы, — делится он с доктором Чон, сооружающим на кухне какой-никакой холостяцкий обед. — М? — недоумённо переспрашивает Хосок так, будто не расслышал. — Тэхён… — сердце в груди Юнги стучит так громко, что он едва слышит сам себя. — Он… Он вышел из комы. Он выбрал жизнь… Мне прислали официальное уведомление из больницы… Хосок глядит куда-то вперёд, словно пытается обмозговать услышанное, а затем расплывается в искренней улыбке за чужую радость. — Я рад это слышать, Юнги, — Хосок по-дружески хлопает его по плечу, сняв с огня сковородку и выключив плиту. — Я… Я хочу его видеть… Я хочу поехать к нему… — Понимаю, — он качает головой понятливо. — Но для начала Вы позавтракаете, примете душ, переоденетесь, а затем мы снова сможем поднять на обсуждение Ваш визит к Тэхёну. — Я хочу поехать к нему сейчас, — почти перебивает его Юнги на эмоциях. — Мне… Мне нужно его увидеть. Нужно узнать, что это правда, и меня не пытаются обмануть. — Один час не сделает Вам погоды, Юнги. Вы ещё не восстановились от последнего сна в цикле сомнамбулической изоляции, и Вам нужны силы. Так что, если Вы не хотите свалиться где-то по дороге в обморок, — разумно рассуждает Хосок, с лёгким давлением на плечи заставляя Юнги опуститься за кухонный стол, — Вам лучше поесть сейчас. Вы всё ещё мой пациент, Юнги. Ваш комфорт и нормализация Вашего состояния — мои приоритеты. Хосок прошёл с ним через такое, после чего Юнги и близким приятелем не побоялся бы его называть. Он был здесь, с ним, в самые мрачные ночи, самые тяжёлые моменты. Держал его. Успокаивал его. Подбадривал его. Наставлял. Меньшее, что Юнги может, это не капризничать и слушать его до последнего. Рис с яичницей ещё никогда не были настолько вкусными, как сегодня, Юнги клянётся! Это просто чёртова еда богов!

***

Сердце внутри его груди бьётся тяжело, кажется, что его почти лихорадит от предвкушения. Увидеть его ж и в ы м после долгого периода. Увидеть его в реальности. Просто увидеть его. Здоровым. Очнувшимся. Вернувшимся в мир, который принёс ему столько боли. Он не знает, насколько Тэхён будет рад их встрече и принесёт ли ему облегчение это в принципе. Он разочаровал Тэхёна в прошлом. Он подвёл его. Он отвернулся от него. Именно таким Тэхён его и помнит — чужим мужчиной, который говорил, что у них нет будущего. Юнги потряхивает. Он тратит много сил на то, чтобы совладать с переполняющими его эмоциями, которые буквально распирают его изнутри. В коридоре он встречает доктора Ли с медицинской электронной картой в руках, и как бы желание не подбивало его пройти мимо и как можно побыстрее добраться до палаты Тэхёна, он не может забить на вежливость и манеры. К тому же, только доктор Ли может сообщить ему, как вообще поживает Тэхён. Как он воспринял то, что он два месяца провёл в коме. — Пациент не агрессивен, но есть лёгкая дезориентация, — формально, почти сухо сообщает ему доктор. — Его показатели приходят в норму, снимки активности мозга не показывают ничего сверхъестественного. Никаких осложнений или излияния крови. Физически он движется на поправку. Имеются временные нарушения в дикции и способности разговаривать, но не существенные. Однако его тело пока что его враг, господин Мин. Тэхён сейчас слаб, и рассчитывать на повышенную физическую активность не стоит. И даже если он может выглядеть здоровым, не стоит забывать, что это всего лишь результат операций. Это для нас прошло два месяца. Но для него всё как будто случилось только вчера. Эмоционально он в том дне, господин Мин, когда случилась авария. Он вернулся к жизни, но не тем, что прежде. Помните об этом. — Я… Я понимаю, — Юнги выдавливает из себя тяжело. — Он не подаёт признаков отчуждения или желания уйти от прикосновения, но я настоятельно не рекомендую инициировать тесный телесный контакт, который был бы ему дискомфортен. Его психика не окрепла, и пока мы не знаем, как он может отреагировать, если те или иные действия станут триггером к не самым приятным для него воспоминаниям. Однако он ведёт себя осознанно, я не заметил за ним нарушений в памяти, что даёт нам понять, что он помнит. Он помнит о том, как им воспользовались, как в него влетела машина. Я настоятельно не рекомендую говорить с ним об этом. Его организм и так находится в шоке от выхода из комы. Он может испытывать грусть, депрессию, казаться апатичным и холодным. Или наоборот он может переживать хаотичные вспышки ярких эмоций. Это нормально. — Я буду осторожен, — Юнги кивает, обещая вести себя ещё более аккуратно и бережливо, как бы ни хотелось бросить всё и заключить Тэхёна в крепкие объятия. Для Юнги будет достаточно того, чтобы взглянуть на него. Постоять с ним рядом. Подышать с ним одним воздухом. Всё, что угодно. Всё, что ему позволит Тэхён. Юнги согласится на любые крупинки. На всё, что ему разрешат. — Вы по-прежнему его соулмейт, даже если ваш таймлайн больше не отсчитывает время. Однако Вселенная больше вас не объединяет, господин Мин. Вам позволят его навещать, так как системой Вы зарегистрированы как его предначертанный. Но знайте, что у Вашей с ним связи больше нет той силы, которая могла бы как-то ускорить процесс его восстановления. По сути, Вы с ним теперь двое незнакомцев. Если это как-то изменит Ваше к нему отношение… — Не изменит, — твёрдым утверждением заверяет его Юнги. — Мне всё равно, что в глазах Вселенной мы больше не истинные. Мне всё равно, что мы больше не чувствуем друг друга так, как раньше. Он всё ещё мой человек. Он мой соулмейт, и мне не нужна для этого никакая метка. Я буду рядом с ним, если он мне позволит. Доктор молчаливо кивает ему, взгляд оказывается красноречивее любых слов. — Он не один сейчас. С ним его мать и его младший брат. По правилам больницы, нам запрещается пускать к пациентам, только вышедшим из комы, больше одного посетителя, но мы были вынуждены сделать исключение и позволить его младшему брату войти вместе с мамой. Юнги почему-то даже не удивлён в том, что Чонгука тоже пропустили. Он поставит на уши весь Сеул, но добьётся своего. — Господин Ким Намджун тоже здесь, он сидит у палаты пациента. Тэхён сейчас нуждается в покое, тепле, любви и поддержке, господин Мин. Важно показать ему, что он всё ещё часть этой жизни, родной для Вас человек. Что он любим, невзирая ни на что. Но я повторюсь, сказав, что ему нужен и отдых. Много отдыха. Ему может казаться, что он проспал вечность, но именно сон лучшее лекарство. — Спасибо за информацию. Я учту всё сказанное Вами, — Юнги учтиво кланяется ему в жесте благодарности. — Вы пока можете подождать возможности зайти к нему у его палаты. Юнги отшагивает в сторону, чтобы дать доктору Ли пройти. Тремор конечностей не проходит, он даже усиливается по мере того, что Юнги проходит через период ожидания. Лифт поднимает его на нужный этаж. Запах ненавязчивого лавандового аромадиффузора отчаянно пытается перебить горьковатые нотки дезинфектора и медикаментов. Скрюченную на бежевом диванчике фигуру Намджуна Юнги замечает издали. Мужчина осторожно бросает несмелые взгляды на дверь палаты Тэхёна, роняя тихие, но достаточно тяжёлые вздохи. Проделав себе путь вперёд, Юнги тоже замирает у прозрачной двери комнаты своего истинного. И что-то внутри мгновенное теплеет, словно под костями наконец-то засветило солнце. Он взаправду очнулся. Ресницы трепещут, сухие губы едва ли растягиваются в слабой улыбке, от которой отвыкли лицевые мышцы — хоть какая-то реакция на экспрессивный рассказ Чонгука рядом с ним. Всё это правда. Тэхён действительно выбрал жизнь. Он почти неподвижен, каждое действие стоит ему невыносимого труда, и над моторикой нужно будет ещё работать. Однако он отнюдь не безнадёжен, и врачи прогнозируют, что однажды он снова будет полноценно жить без каких-либо последствий. Этого Юнги ему и желает. Того, чтобы Тэхён не зацикливался на всём, что с ним случилось. Чтобы он двинулся дальше. Чтобы он продолжил жить, раз предпочёл вернуться сюда. Чтобы он обрёл покой и научился быть счастливым, даже если Юнги фигурировать в этом не позволят. — Ты здесь… — негромко окликает его Намджун, рассматривая его уставший стан. — Выглядишь так себе. — Я приехал, как только увидел сообщение. Какое-то время не мог поверить, что это правда. Что он снова с нами, — Юнги находит себе место рядом с другом и опускается пятой точкой на кожаный диванчик. — Я впервые за два месяца смог поспать. По-настоящему поспать. — Всё закончилось, да? — уточняет у него средний из братьев Ким. — Тот твой недуг. Сомнамбулическая изоляция. — Вчера, — коротко отвечает ему с кивком Юнги, а затем принимается давать более развёрнутую информацию. — Вчера был последний сон. Самый тяжёлый, самый ужасный. Джун, я был с ним там. В каждой секунде, каждом моменте. Я был с ним до последнего. Мне казалось, что моё сердце не выдержит, и я просто сойду с ума. Если бы не доктор Чон, я не имею понятия, как бы с этим справился в одиночку. — Я рад, что ты больше не страдаешь. И он… Он кажется… Спокойным, счастливым сейчас… Доктор Ли сказал быть осторожным, потому что психика Тэхёна может рухнуть в любое время, если что-то сделать или сказать не так. Но Тэхён… Он даже пытается улыбаться, — с грустью в голосе молвит Намджун. — После всего, через что он прошёл… Он всё ещё улыбается… Каждая операция, каждая вона, каждый день ожидания, его нахождения тут стоили того, чтобы снова увидеть его улыбку. Юнги даёт Намджуну время выговориться. Боль его в голосе игнорировать невозможно. — Джин в курсе? — В курсе, — кивает Намджун. — Отец выслал его заграницу по поручению на несколько дней, но он приедет, как только сможет. — Ты… Ты ещё не заходил к нему? — осторожно интересуется Юнги, подняв на обсуждение достаточно болезненную тему. — Нет, — брат Тэхёна выдыхает спокойным монотоном. — Я не его семья. Вернее, он не знает, что я тоже его семья. Юнги издаёт задушенный выдох, поджав губы. Тэхён, вообще-то, знает. Он знает, кто для него Намджун. Знает, кто для него Сокджин. Знает, кем они приходятся друг другу. Он знает о Ким Сониле. О том, как мужчина назвал его ублюдком. Тэхён знает всё. — Он знает, Джун, — сообщает ему Юнги тихо. — Что?.. — огорошенно переспрашивает у него тот. — Он знает о том, кто ты для него. И Сокджин, и ваш чокнутый папаша. На мгновение Намджун будто теряет дар речи, растерянно и наскоро придумывая, как ему действовать дальше. — К-как? — почти бесцветным голосом цедит он. — Как он узнал? Я тщательно скрывал это ото всех… От него. Как? — Он… Он услышал твой разговор с Ким Сонилем в день аварии. Вы были в офисе, разговаривали не о самых приятных вещах… А Тэхён, твой секретарь, стоял у двери с чашкой кофе. Я видел это в его воспоминании. Он слышал вас тогда. Практически каждое слово. Он знает о том, как он попал к тебе на службу. Знает о том, кто его настоящий биологический отец. Он знает, что Ким Сониль назвал его ублюдком и сказал, что никогда его не признает. Он знает, кто ты для него, Джун. Ты и Джин. Что вы приходитесь ему старшими братьями по отцу. Намджун смотрит на него так удручённо, будто не может подобрать слова, чтобы описать, что чувствует по этому поводу. Злость? Печаль? Жалость? Вину? Всё смешалось в ком, встрявший в горле. — И он знает кое-что ещё. Намджун приподнимает бровь, но выглядит так, будто его уже ничем не удивишь. Ничем не сделаешь больнее осознания того, сколько неизгладимых, неисправимых, грубых ошибок он допустил за всю и без того скудную историю общения с Тэхёном. — Он знает о том, что вы с Джином истинные, Джун. Слова оказываются ударом, который Намджун не ожидает. На какое-то время он забывает дышать до того, что о потребности в кислороде напоминает только жжение в лёгких. Всё неправильно. Всё не так, как он себе представлял. Всё искажено. Нельзя точно узнать степень урона, который был нанесён Тэхёну правдой. Нельзя точно сказать, какой факт принёс Тэхёну больше боли. Больше отвращения. Больше неприязни. То, что он Намджунов младший брат? То, что его обманом позвали на него работать? То, что он никогда не будет признан в глазах собственного отца? То, что два его старших брата по злому року Судьбы оказались соулмейтами друг друга? — Ч-чёрт… — он может лишь с тяжестью выдохнуть. Нет уверенности в том, что Тэхёну после такого вообще захочется его видеть. Смотреть ему в глаза, разговаривать с ним или Сокджином. Всё, над чем Намджун работал годами, рухнуло, словно карточный домик. — Твою… — он зарывается лицом в ладони, устало трёт переносицу. — Твою мать… Юнги первым реагирует на то, как отворяется дверь в палату Тэхёна. Кажется, визит его близких подошёл к концу. Он первым оказывается у порога, чуть не сталкиваясь с Чон Чонгуком непосредственно плечом. Улыбка на лице мальчишки быстро тушится, хорошее настроение пропадет в считанные мгновения, стоит ему наткнуться взглядом на уставшую физиономию Мин Юнги. — Какого чёрта? — недоумённо слетает с его губ ворчанием. Юнги не торопится отвечать ему. Если можно так сказать, он даже почти игнорирует чужое возмущение, устремив взгляд на человека, расположившегося на кровати среди кучи медицинского оборудования. Тэхён тоже смотрит на него. Открыто. Практически не моргая. Без улыбки. Без намёка на что-то радостное. Что-то счастливое. Но смотрит. Видит его. Быть может, в его глазах Юнги больше не находит своих звёзд, не видит скопление галактик, там более не рождаются свехновые, но они по-прежнему прекрасны. — Г-господин Юнги… Не вопрос. Даже не утверждение. Голос слабый, сиплый, хрупкий, даже едва похож на его. Но губы шевелятся по-настоящему, проговаривают такое болезненное, такое знакомое обращение. Зовут его. Он безошибочно знает, кто Юнги такой. Кем он ему приходится, даже если линия времени на их запястьях погасла, часы больше не идут. — Тэ…