Timeline

Главное не делать поспешных выводов, даже если голова так и гудит роем переполняющих Тэхёна эмоций. Он не знает правды. Он не знает достаточно фактов, чтобы выносить свой вердикт сразу же. Даже если всё начинает сходиться и образовывать картинку, которую Тэхён до сих пор игнорировал. Эта грусть в глазах Мин Юнги. Этот секрет имени истинного Чонгука, в который Тэхёна не посвящали. — Милый, всё хорошо? — обеспокоенно интересуется мама, мягко и заботливо опустив тёплую ладонь на плечо Тэхёна. Интересно, а она знает? Знает, кем приходится Чонгуку Пак Чимин? — Да, — он соскребает остатки энергии и хорошего настроения, чтобы улыбнуться ей. — Просто немного устал, — в небольшую ложь будет проще поверить, чем в то, что он в порядке. — Чонгук ещё не вернулся? — Чонгук-и написал, что скоро будет дома. — О… Хорошо. У Тэхёна есть к нему большой разговор. — Я прилягу ненадолго и подожду его в нашей комнате, — оповещает он маму, неторопливо двигаясь в сторону двери. — У тебя точно всё хорошо? Встреча с господином Ким прошла нормально? — не унимается мама с расспросами. Тэхён сам виноват, что прикладывает не достаточно сил, дабы скрыть свою обескураженность и шок. Если всё это правда — если Пак Чимин действительно соулмейт Чонгука, — то её он должен был услышать не от Намджуна и даже не от мамы. Именно Чонгукова версия истории интересует Тэхёна больше всего. Почему он скрывал это? Почему так долго молчал? Почему Тэхён узнаёт обо всём не с первоисточника, а от посторонних людей? — Намджун был мил со мной, не беспокойся об этом, мам. Мы просто много ходили сегодня, и моё тело всё ещё привыкает к подобным нагрузкам. Я просто устал и хотел бы отдохнуть немного. — Конечно, — мама оказывается с ним рядом и оставляет тёплый ласковый поцелуй у него на лбу. — Отдыхай, сыночек. Тэхён разгружает спину и конечности на поверхности своей кровати, уставившись в потолок. Нельзя позволять мыслям затмить рациональность. Нельзя додумывать то, чего нет, чего Тэхён не знает. Но по крайней мере, теперь причина тоски в глазах Мин Юнги становится ясной. Что-то в груди Тэхёна болит за него. Господин Мин так отчаянно боролся за человека, которого так сильно любил, что даже шёл против истинности. Если это не были настоящие чувства, тогда что было? Что-то в груди Тэхёна болит и за самого себя. Чувство обиды за то, что тебя не выбирали, всё ещё здесь, торчит непроходимым комом в горле. Но вместе с тем у сердца крутит и непокой за старшего мужчину. Должно быть, Мин Юнги дико больно видеть некогда своего любимого человека. С Другим. Как он справляется с этим? Хорошо ли спит? Нормально ли ест? Это поэтому он пытается поддерживать контакт с Тэхёном каждый день? Потому, что чувствует себя одиноко? Тэхён уже не знает, что и думать. Сначала ему казалось, что Мин Юнги оставался у его больничной кровати долгими часами из-за чувства вины, ощущения долга перед Вселенной. Он посещал с ним едва ли не каждый сеанс физической терапии, словно его присутствие было сильнее любого вербального «прости». Но что-то во взгляде Мин Юнги, обращённом на Тэхёна, не так, и Тэхён пока не может идентифицировать, что это. Он мягче, теплее, нежнее, внимательнее, чем был до комы. Если это из-за чувства вины, то пора бы прекратить. Тэхён не умер, он выжил, и двигается вперёд, стараясь не оглядываться. Если это из-за чувства жалости, то она Тэхёну не нужна. Но если это не то и не другое, то что это? Мин Юнги не может испытывать нежных чувств к Тэхёну. Не после Пак Чимина. Не после тех слов о том, что у них с Тэхёном нет будущего. Не после того, как до последнего боролся с истинностью. Поэтому внимание Юнги морочит голову. Его цветы, его визиты сбивают с толку. Ведь Тэхён покупается на это против воли. Говорит, что Юнги не обязан писать ему каждый день, но сам ждёт его сообщений, словно это вошло в привычку. Говорит не присылать цветы, но всякий раз прижимает их к груди, как будто каждый букет — последний. Они больше не истинные. Так почему внимание этого мужчины вспарывает Тэхёну всю грудь? Всё не так остро, не так волшебно, не так бесконечно, как космос. Не так, как это ощущалось, когда метка на запястье отсчитывала цифры, а во взгляде напротив появлялись сверхновые. Но что-то есть. Неопознанное. Неясное. Неопределённое и едва осязаемое. Но оно здесь, в груди. Оно здесь при каждом его взгляде, каждом его сообщении, каждом их тихом разговоре, каждом их обоюдном молчании. Наконец Тэхён слышит голос Чонгука за дверью. Он приподнимается, игнорируя небольшую боль в мышцах от усталости. Тэхён и до комы не славился огромной выносливостью, но даже до былого состояния ему ещё тренироваться и тренироваться. Связь между его нервной системой и мышцами работает не так эффективно, что вытекает в быструю утомляемость. Современная медицина сделала свои пятьдесят процентов дела в реабилитации, но и молодость играет Тэхёну на руку, обещая, что однажды он сможет жить полноценно. Ручка двери комнаты опускается вниз, и вот Чонгук переступает порог пространства. Розовощёкий, с сияющими глазами, дыхание сорванное. Интересно, он только что был с Чимином? — Тэ… Мама сказала, что ты устал… — Не настолько, чтобы лечь спать, — отрешённо и спокойно качает головой Тэхён. — Силы, чтобы поговорить, у меня есть. — О чём ты хотел поговорить? — Чонгук закрывает за собой дверь их общей комнаты и вскоре опускается на край кровати Тэхёна. Старший брат проглатывает скопившуюся во рту жидкость, стараясь найти слова, чтобы поднять на обсуждение и так давно висящую в пространстве тему. — Когда ты собирался рассказать мне? — он уточняет у Чонгука негромко, но с явной обидой. — О чём? — как будто всё ещё не понимая, что Тэхёна интересует, молвит Чонгук. — О Пак Чимине, — Тэхён делает паузу после произнесённого имени, а затем продолжает через какое-то время: — Он же твой истинный, да? Когда ты собирался рассказать мне о нём? Тон голоса не имеет давления, но сами слова всё равно приводят Чонгука в ужас. Он начинает в судорожном порядке перебирать в голове отговорки, как будто это отсрочит ему момент истины и даст больше времени придумать, что сказать. Рано или поздно Тэхён бы всё равно узнал, но Чонгук не имеет понятия, как к этому можно было бы приготовиться. — Кто рассказал тебе? — его вопрос не отрицает фактов, не стремится скрыть то, о чём Тэхён уже всё равно знает. — Это неважно. Важно то, что я узнал об этом не от тебя. — Мама? Или Мин Юнги? — Мама?! — Тэхён вторит ему ещё более удивлённо. — Выходит, все обо всём знали, кроме меня. Вау. Взгляд Чонгука потерянный, несобранный, испуганный, как будто ему крайне важно знать, что на этот счёт думает Тэхён. Как будто ему жизненно необходимо чувствовать поддержку, а не порицание. Тэхён его таким ещё не видел. Влюблённым, искренне заботящимся о ком-то, готовым защищать свои чувства. — П-прости… — Чонгук слетает на фальц с непривычки. — Прости, что скрывал. Я не хотел держать от тебя это в тайне. Ты — один из самых близких мне людей на всём свете, Тэ. Прости, что не рассказал тебе раньше. Я… Я боялся. — Чего? — осторожно переспрашивает Тэхён, требуя объяснений. — Всего? — Чонгук замолкает на несколько мгновений, тянущихся с вечность, чтобы грамотно выстроить порядок своих мыслей, прежде чем их озвучить. — Я боялся твоей реакции. Ты тогда только вышел из комы, оплакивал потерю своей истинности, концентрировался на восстановлении. Я боялся того, что одно лишь имя Чимина доставит тебе больше боли и печали. Ведь ты знаешь его как человека, которого предпочли тебе. Я боялся, что ты будешь разочарован мной, Чимином и Юнги. В страхах Чонгука есть смысл, но неужели он действительно думал так о Тэхёне? — Он тоже боялся. Чимин. Он боялся твоей реакции. Ему кажется, что ты его ненавидишь за всё, что случилось между вами троими с Юнги. Ему кажется, что ты будешь в ярости, узнав, что в конце концов истинность взяла своё, и они с Юнги приняли решение расстаться. Что ты ощутил бы себя преданным Судьбой дважды. Тэхён несколько раз глупо моргает, пытаясь обработать услышанное. — Я боялся себя? — Чонгук будто не утверждает, а всё ещё спрашивает. — Того, что всё, что я к нему испытываю, пропадёт завтра или, может, через несколько дней, месяцев, лет. Я никогда не любил раньше. Я учусь понимать, что это такое. Я учусь определять себя рядом с ним. — Чонгук… Чонгук начинает учащённо дышать, словно он находится на грани гипервентиляции, как при панической атаке. — Прости… Прости, что не сказал тебе. Я… Я не знал, как. Я не знал, как сделать это, чтобы не причинить всем боль, — Чонгук чувствует себя таким виноватым, что даже в глазах щиплет от непрошеных слёз. — Прости, Тэхён… Это всё я… — Ну, что ты… — Тэхён подсаживается ближе и заключает сотрясающуюся от истерики фигуру младшего брата в крепкие объятия. — Перестань. Всё хорошо. — Это всё я. Не вини Чимина, умоляю. Он… Он лучшее, что со мной случалось… Это всё я. Это всё моя вина. Они с Юнги были бы вместе, если бы не я. Я рассорил их. Я стал причиной, по которой они расстались. Это всё я. Я не смог держаться от него в стороне. Я влюбился в Чимина. Это всё я! — Гук-и, успокойся, — Тэхён мягко гладит его по затылку, пока Чонгук принимается рыдать в сгибе его плеча, у самой шеи. — Я не злюсь. — Это всё я… Чимин просто хотел общаться… Быть мне другом… Это я… Это я всё испортил. Это я причинил всем боль… Тэхёна передёргивает. Он ни в коем случае не хотел триггерить в Чонгуке такую реакцию, но само её наличие, сам тот факт, что сейчас он расползается по швам в его руках, говорит Тэхёну о многом. О том, насколько он переживал на счёт всего этого. О том, как сильно, не на шутку опасался реакции Тэхёна. Это не злость в груди Тэхёна, нет. Он не имеет ничего против того, что у Чонгука появился истинный. Он уверен, что даже чувствует себя в порядке, зная, что это Пак Чимин. Но грусть — она ковыряет его нутро. Если бы он и Юнги могли бы общаться, быть друзьями, получилось ли бы у них что-то в итоге? — Пожалуйста, не вини Чимина… — Я не виню. — Что?.. — растерянно лопочет Чонгук, оторвав заплаканное лицо от чужой ключицы, чтобы посмотреть брату в глаза и осознать, что ему не показалось. — Я не виню. Ни Чимина, ни тебя, ни Юнги. Как я могу винить тебя, когда ты так… Влюблён? — Тэхён находит в себе силы улыбнуться и утирает пальцами горячие слёзы с покрасневших от раздражения щёк младшего брата. — Я уже говорил, что ты не подпускаешь к себе кого-либо. Я не знаю Чимина. Я не знаю его так, как его знает Юнги или ты. Но в нём определённо есть что-то, что позволило тебе открыться для него. В нём было что-то, чего, видимо, нет и никогда не будет в Тэхёне. Чувствует ли он, словно что-то сверху над ним насмехается? Может быть. Но не Чимин виноват в этом. Не Чонгук и даже не Мин Юнги. Это… Это просто произошло. Тэхён просто не был нужен, не был любим. И где-то внутри него происходит окончательное смирение с этим фактом. Болезненное, нежеланное, но неотвратимое. И Тэхён наконец-то в порядке с этим. — Посмотри на меня, Чонгук-и, — он оставляет свою ладонь на щеке брата, обеспечивая физический контакт. — Я должен буду привыкнуть к этому. Но я хочу, чтобы ты знал, что я не имею ничего против Чимина. Я хочу, чтобы он знал, что я не испытываю к нему ненависти. Ни тогда, ни сейчас. Завидовал ли я ему? Да. Хотелось ли мне хоть на мгновение стать таким, как он — красивым, мудрым, добрым и успешным, — да. Но я — это я. Я просто Ким Тэхён. Чонгук, для меня ничего в этом мире не так важно, как-то, чтобы вы с мамой были счастливы. Я никогда не видел тебя таким, какой ты сейчас. Ты всегда противился самой мысли о том, чтобы кто-то тебя держал, кто-то дарил тебе любовь, ласку. И я безгранично рад тому, что ты не закрываешься, что позволяешь Чимину давать это тебе. Я буду в порядке. Я буду в порядке со всем, покуда он делает тебя счастливым, Чонгук. — Тэ… — Так что всё хорошо. Больше ничего от меня не скрывай, ты понял? Я на твоей стороне, Гук. Я всегда на твоей стороне. Чонгук кивает и снова зарывается в объятия, пытаясь утихомирить сердце. — Я хочу познакомиться с ним, — настаивает Тэхён чуть погодя. — Вы уже знакомы… — Я хочу познакомиться с ним как с твоим истинным. Чонгук пока что не знает, когда и как это случится. Но сама идея того, что Тэхён не против встречи, заставляет его улыбаться. — Х-хорошо. Чимин его предначертанный. Теперь больше нет необходимость скрывать это хоть от кого-то.

***

Юнги находит Ён Шиына там же, где и всегда — в коридоре у больничной палаты его истинного, Ан Сухо. Словно мальчик живёт здесь, на стуле напротив двери. Маленький, вжавшийся в свою же курточку, смотрящий волком на любого, кто проходит мимо, словно расценивает его полноценной угрозой. Усталость на лице не скрыть, она залегла тенями под едва подвижными, почти мёртвыми глазами. Мягкие щёчки сменила точёная линия челюсти и скул. Он осунулся и похудел с первого момента их встречи. Он выглядит так, словно истончается, превращается в привидение, будто его растворяет жестокость реальности. Со временем Шиын начинает принимать присутствие Юнги рядом. Он по-прежнему молчалив, по-прежнему замкнут, но появление мужчины, всё так же находящего себе место в двух стульях от него, больше не вызывает в нём былую настороженность. В этот раз Юнги приходит к нему с двумя мисками горячего супа, на который мальчик косится с подозрением. — У меня нет намерений отравить тебя, Шиын, — клянётся он перед подростком. — Зачем Вы принесли мне еду? — Поужинаем вместе, — Юнги дарит ему маленькую осторожную улыбку. — Врачи говорят, ты здесь с раннего утра сидишь, а сейчас уже вечер. Вряд ли ты спускался в столовую за кимпабом или порцией рамёна из автомата, чтобы не оставлять Сухо даже на мгновение. — Я не голоден, — голос мальчика ровный, без тепла, но и без холода. — Ты истощён. Это хуже голода. В следующий раз ты можешь свалиться где-то на полпути в клинику, если не наберёшься сил. Вряд ли Сухо хотел бы видеть тебя таким. Мальчик отвечает ему не сразу, но в его мёртвых глазах на мгновение проскакивает что-то ж и в о е. — Почему Вас это волнует? — Это всего лишь суп, Шиын. Я не предлагаю тебе ничего иррационального и неподобающего. Так что ешь. Тебе нужны силы, чтобы приходить сюда и беречь его сон, — мягко подталкивает его к решительности Юнги. Мальчик всё ещё смотрит на миску супа на соседнем стуле, а затем на Юнги, принявшегося спокойно уплетать свой ужин. В какой-то момент Шиын отворачивается, словно пытается доказать, что всё это лишнее. Но запах тёплого бульона всё-таки прорывается сквозь больничную стерильность. Его движения неторопливые, выверенные и осторожные. В итоге он начинает поглощать суп молча, маленькими дозами жидкости в ложке. Юнги достаточно этого. Того, что чужой ребёнок накормлен и согрет. Того, что у него появятся силы прийти сюда завтра после очередного мучительного сна-воспоминания о Сухо. — Спасибо, — выдыхает подросток едва слышно, но тут же смыкает губы, как будто жалеет о сказанном. Юнги не реагирует. Просто сидит рядом, стараясь даже не смотреть на то, как мальчик подносит ложку к губам. Глотки маленькие и осторожные, будто он проверяет — можно ли позволить себе хоть что-то хорошее в этом коридоре боли. Юнги отводит в сторону даже короткий взгляд, оставляя мальчику это крошечное, но важное пространство. — Позволь спросить, — осторожно обращается он к Ён Шиыну. — Почему ты никогда не заходишь к нему? К Сухо. Почему сидишь вне его палаты? Шиын замирает, как если бы на него замахнулись. Зажимается весь, словно кто-то пытается проникнуть за так тщательно выстроенные им стены. Миска с супом покоится на его худых коленях, пальцы вжимаются в металлические бортики ёмкости, как во что-то, что может спасти его от всего мира. — Ты можешь не отвечать, если это что-то слишком личное для тебя… — Я… Я не заслуживаю, — слова мальчика звучат едва различимо, почти перебивая Юнги. — М? — Я не заслуживаю, — повторяет Шиын чуть громче. — Заходить к нему. Тревожить его. Я… Я не уберёг его. Юнги смотрит на него осторожно, стараясь не напирать с пристальностью. Достаточно прямо, чтобы мальчик просто не чувствовал себя одиноким, и ему было комфортно, чтобы поделиться с Юнги всем, что бы это ни было: хоть своими мыслями, хоть своей злостью, хоть своей тишиной. — Он здесь по моей вине. Я… Я перевёлся в школу Сухо несколько месяцев назад. Мы… Мы с ним одноклассники, — Шиын тянется своими худыми пальцами к замершей метке так бережно, как будто она — всё, что у него осталось от Сухо. — Мы… Мы не были друзьями… Сначала. Я был новеньким, и меня начали задирать наши одноклассники. В какой-то момент их издевательства начали граничить с реальной жестокостью: выкинуть в мусор мою спортивную форму это одно, а душить и избивать меня в общественном школьном туалете — другое. И тогда Сухо начал заступаться за меня. Так мы… Так мы сблизились… Так он стал моим единственным другом, моим светом, моим миром. Первым человеком, научившим меня улыбаться. Первым, кто показал мне тепло. В него невозможно было не влюбиться, даже без истинности. Живой. Тёплый. Полон жизни. Яркий. Добрый. Он всё, чем я не являюсь. Голос Шиына дрожит, в горле образуется сдавленный ком. — Его лучший друг начал ревновать Сухо ко мне, — мальчик шмыгает носом, почти не замечая, как стремительно у него всё плывёт перед глазами. — И тогда он объединился с теми ребятами, которые издевались надо мной, чтобы разобраться. Они… Они сломали мне руку… Юнги подавляет в себе приступ гнева, чтобы только не спугнуть мальчика. Он так усердно трудился над тем, чтобы завоевать его доверие… — И хотя я старался держать это в тайне, чтобы не создавать ему больше хлопот, Сухо всё равно узнал об этом. Я пытался держаться от него подальше, быть с ним холодным, словно мы друг другу никто… Но это не спасло ситуацию. Он решил отомстить им всем за меня. А затем той ночью я почувствовал это — то, как наша метка выгорела на моём сломанном запястье… Он не отвечал на мои звонки… Я больше не слышал его мягкого «Шиын-а»… Я… Я утратил связь с ним. Я потерял Сухо… Я… Я больше не чувствую его тепла, его света. Я словно сижу в темноте, на холоде… И это моя вина… Я мог лучше. Я мог больше. Я мог не дать ему пойти к ним. Я хотел бы умереть за него, лишь бы он остался жив, поменяться с ним местами… Он всё, что у меня есть. Я просто… Я просто хочу к Сухо… Я хочу ничего не чувствовать… — Шиын всхлипывает беззвучно, его покрасневшее лицо пульсирует. — Если… Если он умрёт, я умру вместе с ним… Юнги отставляет на соседний стул миску супа и осторожно сокращает с мальчиком расстояние. — Эй, Ён Шиын, — заговаривает он с подростком мягко, присев на корточках у острых коленок парня. — Посмотри на меня, — Юнги неторопливо, но надёжно накрывает его холодную ладонь своей. — М? Ресницы мальчишки слиплись от слёз, губы содрогаются от беззвучных всхлипов. — Ты не потерял его. Он здесь. Он по ту сторону двери. Он тут, — Юнги указывает пальцем на грудную клетку Шиына, — он в твоём сердце. Ваш таймлайн, быть может, замер, но он всё ещё здесь, где-то очень глубоко. Борись за это. Держись за это. Я знаю, что тебе одиноко. Я знаю, что тебе больно. Но ты не один. У тебя есть Сухо. У тебя есть я. Есть доктор Чон. Мне всё равно, веришь ли ты нам или нет. Ты никому и ничего не должен. Ни мне, ни всему остальному миру. Но ты не виноват, слышишь? Шиын лишь тупо моргает, стряхивая с ресниц слезинки. С губ срывается тихий и надломленный выдох. — Это не твоя вина, Шиын. Сухо выбрал пойти туда, потому что посчитал это правильным. Сухо выбрал защищать тебя, потому что ты тоже его мир. — Я… Я словно задыхаюсь… После каждого сна о нём… Среди ночи… Я так… Я так скучаю по нему… — Я знаю. Я не могу сказать тебе, когда это прекратится, потому что не владею ни информацией, ни силой, чтобы это остановить. Но я обещаю, что тебе станет лучше. Узлы, запутавшие всё твоё нутро в клубок, однажды развяжутся. — С-Сухо… Сухо вернётся ко мне? — Я не знаю этого. Это не зависит ни от докторов, ни от тебя, Шиын. Только от самого Сухо. То, что он показывает тебе во снах, говорит о том, что для него никого ближе тебя во всей Вселенной нет. Он делится с тобой личным, самым тёмным, самым болезненным. Тем, что прячется за улыбкой, за лучами солнца. Если ты не принимаешь помощь, лишь бы таким образом наказать себя, не делай этого. Ты развалишься. А ты должен быть сильным. Ты должен быть целостным, когда он вернётся к тебе. Ты должен быть здесь, для него, Шиын. Плечи мальчика сотрясаются, словно он достиг той точки, в которой ему уже не вернуть обратно своё спокойствие. Чёрт, куда только смотрят его родители? Их сын выглядит так, как будто находится в шаге от самоубийства. Усталость, депрессия, одиночество. Он замученный и затравленный ребёнок, единственный свет в жизни которого лежит в коме. Нереализованный отцовский инстинкт в Юнги бьёт тревогу. Если здесь нет больше никого, тогда он будет здесь ради Шиына. — Он… Он не слышит меня… Во снах… Он не чувствует меня, не видит… — То, что ты переживаешь, называется сомнамбулической изоляцией, Шиын. — Что?.. Что это? — слабым голосом спрашивает у него мальчик. — Я не уверен, что смогу правильно и полноценно ответить тебе на этот вопрос так, как ты этого от меня ждёшь. Доктор Чон сделает это лучше меня. Просто знай, что я был на твоём месте. И доктор Чон был. Мы знаем, что ты переживаешь, через что проходишь. Просто позволь нам помочь тебе, Шиын. Позволь нам дать тебе силы приходить к Сухо. Ты нужен ему. Ты нужен сам себе. Разреши нам помочь тебе. Мальчик ничего не говорит, он не кивает, и его молчание вряд ли похоже на полноценное согласие. Но отказа от него тоже не поступает. Он просто позволяет быть тут, присутствовать, с у щ е с т в о в а т ь рядом.

***

Сокджин редко когда предлагает собраться вместе где-то посреди рабочей недели, так что Юнги приходит на место встречи в лёгком замешательстве. Джин уже ожидает его у забронированного столика, обеспечивающего им приватность в элитном совсем немноголюдном ресторане. Юнги невзначай оглядывается по сторонам, будто где-то рядом сейчас появится и Намджун. — Я не звал его… — неловко сообщает ему старший из братьев Ким. — Надеюсь, ты не против… Намджун сейчас буквально везде, особенно в преддверии всеми обсуждаемой свадьбы. Мне нужен глоток воздуха. Без него. — Я понимаю, — Юнги кивает ему в согласие. — Как ты поживаешь в эти дни? — О, просто потрясающе, — Джин разменивается на едкий сарказм, поднеся к губам бокал красного сухого вина. — С одной стороны, вроде бы, всё неплохо… У меня много дел, которые помогают мне не думать о некоторых вещах, и с Тэхёном, вроде как, всё идёт хорошо… А с другой я просто словно разваливаюсь, Юнги. И иногда мне кажется, что я хочу исчезнуть. Юнги сопровождает его искренние речи молчаливым, но внимательным взглядом. — Однажды это произошло бы — брак с кем-то, кого подобрал бы для нас с Джуном отец. Я знал это. Я всегда это знал, но не был готов к тому, чтобы было так больно. Я с самого начала всё это знал, но это так и не подготовило меня к тому, чтобы как-то справиться с чувствами. — Ты же сам был готов женится на Соён, — негромко утверждает Юнги, играясь с алой жидкостью в своём бокале, но так и не попробовав вино на вкус. — Ну, знаешь, я бы со временем разорвал помолвку с ней, не доводя всё до церемонии. Так или иначе, всё это лишь пыль в глаза, блеф. То короткое время, на которое отец бы оставил нас в покое… Мне казалось, Джун тоже так поступит. Но, нет. Уже через несколько недель мы все увидим его в белом… Юнги отводит взгляд с грустной полуулыбки, растянувшей уголки губ Сокджина. — Скорее всего, после церемонии я уеду из Кореи, — ведёт плечом Сокджин. — Надолго? — Не знаю. Пока не отпустит. — А если тебя никогда не отпустит? — допускает такую вероятность Юнги. — Значит, я никогда не вернусь. Я не смогу видеть его. С ней. Не Юнги диктовать ему, как поступать. Он и сам не знает, что выбрал бы делать в такой ситуации. Смог бы он остаться рядом с Тэхёном, даже если бы знал, что тот женится? Смог бы притворяться всю оставшуюся жизнь, что его не разрывает от тоски? Наверное, расстояние сможет заглушить боль хоть как-то. — Чёрт, иногда мне кажется, что он даже не притворяется, когда он с ней… — Они друзья, — Юнги легонько кивает. — Но он не любит её. И ты это тоже знаешь. — Я уже больше ничего не знаю, Юнги. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Я так устал, что ты даже себе представить не можешь… Я просто… Я просто, хочу, чтобы это закончилось… У Юнги нет советов по облегчению состояния. У него нет ответов на то, что сделать, чтобы перестало болеть. — Иногда я завидую тебе, — признаётся Сокджин. Что? Он завидует? Юнги? — Я знаю, что это ужасно, и то, через что ты прошёл, изменило тебя, поломало тебя. Но я хотел бы не чувствовать Намджуна. Не видеть, как беззвучно тикает наша с ним метка. — Джин… — Я знаю, что желать этого неправильно, особенно обсуждать это с тобой. После всего. Ты бы всё отдал, чтобы вернуть жизнь таймлайну, я знаю. А я… Юнги хочется думать, что он его понимает. Было время, когда он мечтал о том, чтобы линия времени на его запястье не привязывала его к человеку, которого он вовсе не хотел в своей жизни. Но со своими желаниями нужно быть крайне осторожным. Неоновые цифры его метки мертвы, и связь с Тэхёном потеряна. Радует ли это сейчас Юнги? Нет. Он бы действительно отдал всё, чтобы снова почувствовать Тэхёна, увидеть Вселенную в его глазах хоть на мгновение. — Я дурак. — Ты не дурак, — перечит ему спокойным тоном Юнги. — Я понимаю, чего ты хочешь. Но поверь мне, в этом нет освобождения. Это постоянное чувство того, будто ты пуст. Будто тебе всегда чего-то не хватает. Это не избавит тебя от тоски, а только приумножит её. Ты всегда будешь помнить это ощущение единства с ним, но оно навсегда будет только лишь воспоминанием, Джин. Сокджин осушает бокал красного до дна и тянется к бутылке, чтобы снабдить себя новой порцией спиртного. — Как дела между тобой и Тэ? — спрашивает он у Юнги почти буднично. Юнги отвечает не сразу, будто пытаясь найти хоть какие-то изменения в их достаточно натянутых отношениях с младшим братом Джина и Джуна. — Сложно сказать… — М? — Я не знаю. Я не знаю, что делаю, хотя и пытаюсь изо всех сил. Я не знаю, к чему это приведёт, хотя не собираюсь отступаться, — пожимает плечами Юнги. — Я предполагал, что легко не будет. Он не избегает наших встреч, но и инициативы от него не поступает. — Ты ещё не рассказал ему о тех своих снах? — Пока что нет, — на тяжёлом выдохе отвечает Юнги. — Я… Я не хочу, чтобы это заставило его испытывать лишнее давление и чувство того, будто он мне чем-то обязан. Не то чтобы я ждал идеального момента, его не существует, я знаю… Просто… Джин не торопит его с ответом, однако его взгляд пытливый и искренне заинтересованный. — Если… Если его чувства ко мне были продиктованы лишь влиянием истинности, я сделаю всё, чтобы он влюбился в меня снова без неё. С нуля. Словно мы незнакомцы. Я готов ждать его столько, сколько будет нужно. Он ждал меня всю его жизнь, Джин, так что теперь моя очередь. — Я не понимаю, откуда в тебе столько сил… Юнги хмыкает, ведь сам не понимает, откуда они у него. После всего у него не только есть ресурс ждать и продумывать дальнейшие шаги, но ещё и помогать кому-то другому. Прозвучит странно, но это помогает и самому Юнги. Он ощущает исцеление в том, что делает для нового подопечного доктора Чон Хосока. — Слышал, ты ассистируешь доктору Чон при работе с ещё одним пациентом в борьбе с этой штукой… Как там её… Сомнамбулической изоляцией. — Я ничего особого не делаю, — Юнги отмахивается, отрицая вес и ценность своего вклада в общение с Шиыном. — Я просто возвращаю во Вселенную свой долг перед ней. Она вернула мне Тэхёна. Малое, что я могу, это просто делиться с другими своей историей и опытом, надеясь, что кому-то от этого станет легче. Джин лишь поджимает губы и отводит от лица лучшего друга задумчивый взгляд.

***

Чимин скучает по нему, несмотря на то, что они виделись буквально вчера. Он скучает по Чонгуку, даже если последнее сообщение от него он получил всего две минуты назад. Он скучает по нему, даже когда Чонгук оказывается на пороге квартиры, выставленной на продажу, с пакетиком уличной еды, которую тот купил им на ужин. Его запах, тепло его тела, его пропорции. Чимину всегда будет этого мало. Губы горят от количества поцелуев, от их интенсивности и продолжительности. Юркий язык Чонгука преодолевает кромку зубов и вторгается в рот Чимина. Ладони оказываются везде, не оставляют без внимания ни малейшего участка тела. Пылкость Чонгука подкупает, и Чимин старается ни в чём ему не уступать, целуя его с ответным сильным чувством. — Я весь день о тебе думал, — шёпот Чонгука горячий, он обжигает ушную раковину. — Ты даже представить себе не можешь, как сильно я хотел тебя увидеть. У Чимина имеется несколько дельных мыслишек на этот счёт, потому что он такой же. Жаждущий. Жадный. Эгоистичный и властный. С Чонгуком легко потерять голову, даже если мальчишка Чон не рядом. С ума могут свести сами лишь мысли о нём. Воспоминания о его голосе, о том, как кожа покрывается мурашками под подушечками его пальцев. Чимину и даже близко не слегка за тридцать рядом с ним, как есть по факту. — Я принёс жареную курочку и чапчхэ. — А я открыл бутылку итальянского вина… — сообщает ему Чимин, нехотя отрываясь от объятий. — Чапчхэ под итальянское вино… Кощунство в чистом виде, — Чонгук издаёт низкий смешок, выдох мягко ударяется в уголок Чиминовых губ. — И мне это нравится. — Мне тоже. Чимин забирает из его рук пакетик с едой и за руку проводит Чонгука на кухню. Мальчишка принимается любовно наблюдать за тем, как суетливо старший мужчина накрывает на стол. Взгляд сопровождает каждое движение, оттиском отпечатанное где-то в самых глубоких закоулках памяти. — Что? — Чимин интересуется с улыбкой. Волосы в лёгком беспорядке, очаровательный румянец покрывает его щёки, губы ещё блестят после поцелуя. Чонгук затаивает дыхание, не зная, как перестать любоваться им. Он подходит к Чимину вплотную, заставив старшего мужчину упереться ягодицами в бортик кухонного стола. — Ты такой красивый, — комплимент заставляет Чимина покраснеть ещё гуще. Он ощущает, как жар поднимается откуда-то из самой глубины его сущности, реагируя на малейшие изменения в атмосфере. — Твоё тело, твоя кожа, всё в тебе. — Я не такой уж и красивый в сравнении с тобой, — Чимин опускает ладонь на его щеку, мягко приглаживает подушечкой большого пальца по скуле. Чонгук наклоняется к его чувствительной шее и принимается очерчивать по коже мокрые дорожки прямиком к Адамовому яблоку. Чимин млеет в его руках. Он запрокидывает назад голову, открывая Чонгуку больше доступа к себе. И всё. Это крах. Это просто множит Чимина на чёртов ноль, когда Чонгук начинает посасывать место у кадыка. Поцелуи опускаются ниже, попутно с тем, как методично пальцы Чонгука разделываются с пуговками Чиминовой рубашки. Он клянётся, что никогда раньше не был насколько чувствительным к ласкам груди, как сейчас. Может, дело в технике, с которой его ласкает Чонгук. Может, дело в самом Чонгуке, каждое прикосновение которого толкает Чимина к краю. — Чонгук-и… — он выдыхает с хрипом, с шумом, тяжело и влажно. Чонгук оказывается перед ними на коленях, обхватив ладонями Чиминовы бёдра, чтобы удержать его на месте. Старший мужчина упирается руками в бортики стола, смотря на своего истинного из-под густых ресниц уже слегка поплывшим взглядом. Поцелуи на животе ощущаются лёгкими и нежными, чего не скажешь, когда Чонгук упирается кончиком носа в Чиминов пах поверх брюк. Давление вынуждает Чимина сорваться на чёртов скулёж. Он перебирает в пальцах прядки тёмных Чонгуковых волос, пока тот пачкает в слюне ткань брюк и жадно мажет языком по контуру полу-возбуждённого члена. — Ч-Чонгук… Чонгук расправляется с пряжкой ремня и молнией ширинки брюк. Нижнее бельё тоже вскоре падает к щиколоткам, более не являясь преградой. Он целует Чимина в мягкое и гладкое место близко к основанию полового органа, дразнит горячим дыханием чувствительные участки тела. Несколько фрикций мокрых губ легко заводят Чимина, отчего член уже крепко стоит практически плотно к животу. — Чонгук… А Чонгук всё ещё дразнится и никуда не спешит. Он опускается чуть ниже, целуя внутреннюю сторону бедра Чимина, затем возвращается к покрасневшей головке и чувственно целует её через тонкую крайнюю плоть. — Чон… А… Кончик языка ныряет в ущелье между слоем нежной кожи и кончиком, то отодвигает её, то натягивает обратно, создавая давление. Чимин давится воздухом, вжавшись задницей в бортик стола до боли. Рот Чонгука горячий и влажный, и в него хочется толкнуться на всю глубину, чтобы достать до задней стенки горла. Он берёт Чимина поглубже, скольжение губ по стволу заставляет бёдра мужчины мелко задрожать. Чимин яростно ревнует всякий раз, думая о том, что Чонгук не родился с этими навыками. Он много практиковался на ком-то другом, чтобы сейчас Чимин ощущал, будто Рай где-то близко. Одного лишь короткого тёмного взгляда снизу-вверх хватает, чтобы Чимин полностью потерял контроль на тем, как звучит его голос. Если он ещё пытался как-то сдерживаться, то сейчас всё тщетно. Чонгук сосёт так, словно ему самому это нравится. Чувствовать вкус Чимина, ощущать пульсацию его члена своим горлом, наслаждаться сдавленными стонами и дрожанием нетвёрдых ног. Звуки влажные, хлюпающие, с мокрым щелчком. Он вынимает Чимина изо рта лишь для того, чтобы немного отдышаться, а затем опускается ртом на него снова, на этот раз насадившись достаточно глубоко, чтобы кончик носа достал до нижней части живота Чимина. Рука старшего мужчины ложиться на затылок Чонгука без контроля, слегка давит, задерживая голову Чонгука в таком положении на несколько мгновений. Чувство нехватки воздуха и слёзы на глазах стоят того, чтобы услышать, как гортанно стонет Чимин в чистом забвении. Он кончает Чонгуку в рот обильно, с мощным содроганием всего тела. — О боже… Чонгук не может отвести от него покрасневших глаз, потому что Чимин — чистое совершенство сразу же после оргазма. На языке всё ещё чувствуется его вкус. Подбородок Чонгука мокрый от собственной слюны. Он утирает рот тыльной стороной ладони, победно улыбаясь с наигранно-невинным видом, как будто только что ничего такого и не делал. — Что?.. Что на тебя нашло? — Чимин проговаривает едва внятно, всё ещё не восстановив ни дыхание, ни нормальное сердцебиение. — Я просто соскучился по тому, как ты выглядишь, когда кончаешь. Ты крутился по кухне с бокалами в руках, весь такой красивый. А я не мог отвести от тебя взгляд… Мне захотелось встать перед тобой на колени и заставить тебя распасться вокруг моих губ. — Ты… Ты ненормальный… — Чимин отвечает ему нежно, с любовью. — Но я тебя обожаю. — А теперь я голоден и с радостью умял бы жареную курочку под бокал итальянского вина, стоимость которого составляет неделю моей зарплаты. Чимин слетает на лёгкий смешок, заправляя рубашку обратно в брюки. — Я не могу поверить, что ты так легко говоришь о еде, почти сразу после того, как сделал мне минет. Ты нечто, — руки Чимина всё ещё немного трясутся от неги и удовольствия, окутавшего тело. Он хватается за бутылку вина, принимаясь наполнять два бокала на тонких изящных ножках. — Ну, выпить нам с тобой и так есть за что, — пожимает Чонгук плечами и забирает свой бокал со стола. — Если будем каждую нашу встречу праздновать со спиртным, так и до алкоголизма докатиться будет недалеко, — отшучивается Чимин. — Я считаю, что за то, что Тэхён уже знает о нас и, вроде как, не против, выпить всё-таки стоит, — и Чонгук осушает свой бокал до дна почти что одним глотком, не дожидаясь того, чтобы чокнуться с замершим на месте в ужасе Чимином. Бутылка дорогого итальянского вина выскальзывает из дрожащих пальцев старшего мужчины и звонко разбивается об пол. Бордовая жидкость ярко выделяется на фоне зелёных осколков стекла и перламутрового мраморного пола. Чимин не смотрит под ноги, но и не двигается с места. Его взгляд серьёзный, ошарашенный, губы приоткрыты в немом шоке. — Что?.. Что ты сейчас сказал? — Тэхён знает о нас с тобой, — повторяет Чонгук несмело, наконец приходя к осознанию этих слов. — Мы… Мы поговорили с ним, и он сказал, что не имеет ничего против этого. Он… Он хочет встретиться с тобой, Чимин.

***

Тэхён не знает, зачем соглашается на встречу с господином Юнги вне стен своего дома. Он не знает, зачем прихорашивается, ищет в шкафу самое лучшее, что у него только есть из одежды. Наверное, от привычек просто так не избавиться. Сейчас ему ничего делать даже уже не нужно, чтобы нравиться людям, но о себе Тэхён по-прежнему так не думает. Ему кажется, что он до сих пор должен лезть из кожи вон, чтобы произвести хорошее впечатление. Даже если этот человек — господин Юнги. — Ты хорошо выглядишь, Тэхён, — комплимент греет что-то внутри и окрашивает скулы Тэхёна в нежно-розовый. Однако он не понимает, насколько серьёзно ему стоит воспринимать эти слова. Может, это просто фигура речи, призванная не для того, чтобы по-настоящему оценить его вид. В конце концов, он никогда не получал подобных слов до аварии. Ни от господина Юнги, ни от кого-либо ещё. — Я часто слышу подобные фразы в свой адрес после многочисленных операций, — он пожимает плечами, смутившись. — Раньше меня куда чаще называли уродливым. Странное чувство: зеркало показывает мне привлекательные лицо и тело, но внутри я по-прежнему чувствую себя каким-то гадким утёнком. Юнги несколько раз моргает, словно в прострации. — Ты… Ты никогда не был уродливым, Тэхён. — Вы не знаете, каким я был до нашей встречи, господин Юнги, — Тэхён бросает на него короткий, но тяжёлый взгляд. Юнги приоткрывает рот, словно вот-вот произнесёт что-то, с чем попытается оспорить сказанное, но в итоге поджимает губы в нерешительности. Не время и не к месту сообщать Тэхёну о том, что Юнги, вообще-то видел всё: с самого детства мальчишки Ким и вплоть до той аварии. — Куда мы направляемся? — интересуется Тэхён, чтобы сменить тему дискуссии. Он запрещает себе даже мысленно ассоциировать их общее времяпрепровождение со «свиданием». Для свидания нужна хотя бы симпатия, а господину Юнги он точно никак не может быть симпатичен. Тэхён, скорее, называет это п р о в е р к о й. Насколько реальны его ощущения к этому мужчине сейчас, когда между ними больше нет истинности. Тэхён не сказал бы, что у него имелся какой-то вкус в людях. У него и опыта как такового в подобных делах ноль. Однако есть в Мин Юнги что-то такое, что поддерживает интерес к его персоне. Комбинация жёстких и мягких черт внешности, манеры и поведение. Он остаётся джентльменом до последнего, галантно заботится о Тэхёне, насколько это только позволяет каньон между ними. Он ни в коем случае не давит на Тэхёна, ничего особого не требует и не ждёт взамен. И Тэхён не знает, трепетать ли ему в радости от этого или плакать от глубокого несчастья. А ещё Мин Юнги безумно вкусно пахнет, и дело не только в его одеколоне. Есть что-то неповторимое, только его. Что-то, чем Тэхён не может вдоволь надышаться, и это как вызывает жадность, так и конфуз от изобилия противоречивых эмоций. — Один мой друг открывает кибер-арт-галерею и устраивает закрытый мини-показ перед официальный открытием. Я подумал, что тебе не захочется проводить вечер в шумной толпе. Господин Юнги предусмотрителен. Иногда кажется, что он знает Тэхёна, как облупленного: его любимые блюда, цвета, предпочтения в музыке, места… — Звучит здорово, — Тэхён разменивается на маленькую улыбку, поразившись потрясающему чувству проницательности мужчины рядом с собой. Тэхён любит искусство, любит картины, музеи, живопись. Дорога к кибер-арт-галерее занимает какое-то время, которое они проводят в неловком молчании. Тэхён глядит в своё окно, рассматривая неоновый вечерний Сеул с высоты, на которой парит летающий кар господина Юнги. Он бросает на сосредоточенного мужчину редкие взгляды, пытаясь прочитать на в общем-то бесстрастном лице хоть какие-то эмоции. Не то чтобы мужчина был эмоционально закрыт полностью, но почувствовать его настроение — задача не из лёгких. Как он поживает в связи с открывшейся Тэхёну правдой? Как он засыпает и просыпается с разбитым сердцем, продолжая делать что-то полезное для мира изо дня в день? Как и на чём он держится? Ведь расставание с Пак Чимином это одно. А истинность того с братом Тэхёна — другое. — Я уже говорил Вам это ранее, — Тэхён начинает неловко, — но мне действительно жаль, что всё так закончилось между Вами с господином Паком. Юнги несколько раз моргает, будто пытается расчехлить, о чём идёт речь. — Вы любили его… Юнги не может и не станет это отрицать. Да и чего он этим добьётся? Он буквально наплевал на истинность ради того, чтобы быть с Чимином. Всё обернулось крахом, это так, но нельзя отрицать все те годы, что они провели вместе. — Мы остались в тёплых отношениях с ним. Мы больше не вместе, — Юнги старается объяснить ему как можно мягче, — это так… Но всё хорошо. — Полагаю, Вы знаете, что мой младший брат, Чонгук, соулмейт господина Пака, — Тэхён произносит это так, будто с точностью уверен, что он последний, кто об этом узнал. Юнги тяжело сглатывает, уставившись вперёд. — Знаю, — он совершает незаметный кивок головы. — Они встретились у меня на глазах. — Мне хочется верить, что Вы не держите зла на Чонгука, — Тэхён неловко зажимает ладони между своих коленок, посмотрев на старшего мужчину. — Я не держу, — голос звучит абсолютно спокойно, без фальши, и что-то внутри Тэхёна немного расслабляется. — Но почему ты так думаешь? — Я знаю, что Вы не хотели этого. Ни Вы, ни господин Пак. Вы не хотели истинности, не хотели соулмейта. Вы любили друг друга, хотели провести вместе всю жизнь. А тут… Тут возникли мы с Чонгуком… Мне искренне жаль, господин Юнги. Мне жаль, что наша с Вами связь могла как-то повлиять на Ваши отношения с господином Паком. Однако я хочу быть уверен, что Вы не вините во всём Чонгука. Я почти не знаю Чимина, но я хорошо знаю своего брата, господин Юнги. Он ещё никогда не был таким счастливым, как со своим соулмейтом. Я не позволю чему-то или кому-то причинять ему боль. Я буду защищать их чувства, если понадобится. Забота и любовь к брату умиляют Юнги. — Я не испытываю ненависти к Чонгуку. Я не испытываю чувства предательства со стороны Чимина. По мне, наверное, не скажешь, но я тоже желаю им счастья, Тэхён. Чимин навсегда останется моим самым близким другом. Я не стану оспаривать его выбор. Мы с ним оба взрослые люди, и мы приняли взвешенное решение разойтись. Тэхён лишь понятливо кивает, удовлетворённый тем, как спокойно Юнги проясняет суть вещей. — Я надеюсь, что Вы тоже сможете двинуться дальше и снова полюбить, господин Юнги, — и Тэхён не кривит душой. Он не желает зла или боли мужчине. Он не желает мести, даже если он единственный, кто чувствует себя посмешищем самой Судьбы. Юнги на какое-то время задерживает на нём глубокий взгляд, заставляющий Тэхёна почему-то встрепенуться. Он не тяжёлый, не неприятный. Просто внимательный, кричащий о чём-то громче любых слов. Тэхён не способен понять, что именно это значит, как и строить теории. Пристальность просто здесь, она ложится тенью на его фигуру, будто господин Юнги пытается ему что-то сказать, но не знает как. Одно ясно: тема о Чимине с Чонгуком закрывается в аккурат к моменту, когда они подъезжают к галерее, и повторному пересмотру своего отношения к сложившимся обстоятельствам явно не подлежит, покуда они оба со всем в порядке. Скрытая за ангарными дверями в промышленном районе мегаполиса, галерея снаружи выглядит как старый склад. Но внутри — сплошные голограммы, прозрачные коридоры, мягкое неоновое освещение. Стены интерактивные, реагируют на движение и касания. Голографические инсталляции движутся, реагируют на взгляд и жесты. Некоторые картины состоят из роя дронов-пикселей, складывающихся в различные мерцающие элементы на полотне. Смена бликов глитча создаёт чувство того, что творчество выглядит живым. Каждый уголок галереи существует как отдельная «реальность». В одном ты идёшь по мосту из света, где ступеньки «вырастают» буквально под ступнёй, а в другом — паришь среди гигантских голографических скульптур. Саунскейпы отличаются в зависимости от зоны: классика перетекает в смесь эмбиента, синтвейва и пост-индустриала. Тэхён разглядывает каждое произведение искусства с придыханием, зачаровано, тогда как Юнги украдкой смотрит на самого Тэхёна. Он уже видел этот блеск в его глазах однажды — во время их давнишнего совместного ужина в Amygdala. Удивление и восторг почти граничат с чем-то невинно-детским, чистым. Юнги не собирается гасить эти искры. Тэхён так очаровательно прекрасен, когда чем-то искренне увлечён. — Здесь серьёзно можно рисовать? — Тэхён интересуется, прочитав надпись на табличке у огромных сенсорных панелей. — Можно, — Юнги кивает, подбадривая его. — Это секция, в которой посетители могут поделиться своим творчеством. Оно станет частью выставки. Хочешь попробовать? — О, я не… Я не рисую, — застенчиво делится с ним откровением Тэхён. — Вернее, я ужасен в этом. В детстве я пытался развиваться в разных направлениях, как только мог, но, полагаю, человек не может уметь абсолютно всё. Он — всего лишь человек. — А я с отличием закончил художественную школу. Хотя, на этом мои навыки, пожалуй, всё. Это как нужно уметь рисовать, чтобы в итоге добиться должности самого ведущего архитектора страны? — Тогда, может, Вы что-нибудь нарисуете? Юнги уже достаточно много лет не рисовал ничего, кроме макетов зданий и чертежей. Это звучит настоящим вызовом самому себе, но Тэхён смотрит на него в ожидании, и только уже по-этому у Юнги нет права его подвести. Он останавливается у сенсорной панели — тонкой прозрачной плиты, подсвеченной мягким неоновым светом. Его пальцы дрожат от предвкушения, хватаясь за лазерный стилус. Стоит только коснуться поверхности, как линии света оживают, протягиваются за движением его руки, оставляя в воздухе серебристые следы. Он не планировал ничего конкретного, но контуры возникают сами собой. Сначала — линия профиля, мягкий изгиб скул, тонкая дуга губ. Потом — волосы, словно тёмные потоки, которые мерцают как жидкий космос. Юнги практически не дышит, накидывая всё новые и новые штрихи к своему рисунку. Тэхён зачаровано и внимательно наблюдает за тем, как на картине появляется всё больше и больше деталей. Юнги проводит стилусом чуть выше — и у очертания человеческой фигуры появляются глаза. Не взгляд, а целая Вселенная. Панель отзывается на каждое касание вспышкой света, и вот в радужках глаз уже пляшут крошечные далёкие галактики, фрактальные спирали и звёзды с планетами. Они искрятся так, будто внутри голограммы действительно заключается космос. Улыбка исчезает из уголков губ Тэхёна, выдох застревает в горле в полу-панике и полу-шоке. В очерках человека на картине он видит… Самого себя. Юнги изобразил его. Господин Мин отшагивает назад, чтобы взглянуть на своё творение целиком. На прозрачной панели красуется изображение Тэхёна — такое, каким он всегда жил в его памяти: взгляд, в котором можно исследовать космос, как тот «Вояджер-1». Мягкая улыбка, словно мираж. Он нарисовал Тэхёна таким, каким он был, когда они были истинными. — Это… Это я… — будто всё ещё не веря в реальность, как в мареве бормочет Тэхён. Что-то внутри него отзывается болью. Юнги… Юнги помнит и хранит это в памяти так живо… Хранит в своих воспоминаниях их Вселенную. Сердце Тэхёна бьётся беспокойно и громко. Ему казалось, он отпустил это, двинулся дальше и решить жить по принципу «будет что будет». Его губы дрожат, как и ресницы. Взгляд наполнен чем-то тяжёлым и тёплым одновременно. Это наводит на мысль о том, что, даже если Мин Юнги не любил его, он по крайней мере лелеял их связь. Где-то глубоко внутри себя он уважал их совместные галактики, их ярчайшие сверхновые. Оплакивал ли он это так же горько, как Тэхён? Чувствовал ли он себя пустым, словно что из груди вырвали прямиком с корнем? — Г-господин Юнги… — Тэхён практически шепчет его имя, ужасно боясь почувствовать себя обманутым снова. У этого мужчины больше нет весомой причины находиться рядом с ним, и если так, тогда почему? Почему он смотрит на Тэхёна так? Почему сам Тэхён чувствует волнение в каждой клеточке своего тела? Он хотел, чтобы всё прошло, чтобы они стали друг другу незнакомцами. Он хотел верить, что чувств нет, что они были предлогом истинности. Что вообще Тэхён делает? Зачем всё это? Кто они друг другу? — Вы… Вы помните… Помнит, каким красивым был их один на двоих космос. — Я никогда не забывал нашу Вселенную, — Юнги проговаривает тихо, почти не двигаясь. — Она всё ещё смотрит на меня твоими глазами. Здесь и сейчас. Как? Как, если это невозможно? Они больше не чувствуют друг друга. — Мы… — голос Тэхёна звучит сдавленно и хрупко. — Мы больше не истинные… — Ты всегда был, есть и будешь частью меня, Тэхён. Мне не нужна для этого метка. Мне всё равно, что наш таймлайн остановился. Ты мой соулмейт. Моя Душа. Моя Вселенная. Тэхён отходит на шаг, словно его ноги больше не держат. Нахлынувших эмоций так много, что он просто не способен чётко определить хоть одну из них. Обескураженный, потерянный в себе, не верящий в происходящее, он продолжает пятиться. — Тэхён?.. — Н-нет… — запрет срабатывает как защитная реакция, и мальчишка Ким выставляет перед собой руку. Он точно не знает, что конкретно отрицает: зов собственного имени, своё состояние или тот факт, что господин Юнги только что назвал его своей Душой, своей Вселенной. Может, он отрицает сегодняшний вечер или то, что больше ничего не чувствует к этому мужчине. Может, он отрицает себя и всё, что он вообще знал об этой жизни. Может, это «нет» относится к истошному крику собственного сердца, вдоволь настрадавшегося всем, что случилось в прошлом, вот и закрывшимся оттого от любых идей впустить в себя Юнги снова. — Тэхён… — Юнги обеспокоенно подходит ближе на крохотный шаг. Он перегнул палку. Сказал что-то, что вызвало в Тэхёне дискомфорт, чувство давления. Был слишком резок и прямолинеен. Это он всё испортил. Это его вина. — Я… Я должен идти, — попытка бегства служит следующим защитным механизмом. — Мне… Мне нужен воздух. Юнги изо всех сил держится, чтобы не последовать за Тэхёном, как бы ему ни хотелось. Последнее, что сейчас нужно, это лишать мальчика свободы, права выбора. Душить его своим вниманием ещё сильнее. Тэхён испаряется, глаза больше не видят его в пространстве галереи. Он остаётся один напротив голографического портрета, который печатает для Юнги на память принтер.

***

Сокджин никого не ждёт в гости ни в поздний час сегодняшнего дня, ни в недалёком обозримом будущем. Роскошь его апартаментов — ничто по сравнению с вечным одиночеством и холодом. Высший стандарт не создаёт даже видимость уюта. Иногда к нему забегала Соён, но после того, как они по-тихому разбежались, в четырёх стенах собственного пентхауса становится пугающе тихо. Поэтому внезапный звонок в дверь заставляет Джина искренне удивиться. Отец никогда не приходит без договорённости просто так в гости. Вряд ли это Юнги, с которым Джин виделся совсем недавно. Тогда кто? Камеры транслируют ему лицо, которое он ненавидит и любит всем сердцем. Высокий и крепкий, статный. Без пяти минут-жених. Что привело Намджуна сюда этой ночью? У него свадьба на носу, а он вместо того, чтобы любоваться своей красавицей-невестой, пришёл сюда. Джин открывает ему нехотя, и Намджун проходит в коридор так спокойно, словно он тоже тут хозяин. — Чего ты хочешь? — вопрос звучит устало и совсем невесело. Не нужно было так бездумно впускать его в квартиру. В прошлый раз, когда его поздним вечером посетил сам Сокджин, всё закончилось чем-то, чего допускать было нельзя. Тем, чего никак не может и не должно быть между братьями. Сокджин отступает на шаг на автомате, в предотвращение того, что повторять ни в коем случае нельзя. Нельзя подпускать его близко, нельзя желать вновь ощутить его губы, руки. Нельзя думать о том, как хорошо внутри ощущался его член. Нельзя думать о Намджуне. Он ведь женится совсем скоро. Он младший брат, ради всего святого. Но святого в Сокджине ничего нет. Намджун распахивает пальто и достаёт из внутреннего кармана белый конверт, который демонстративно кладёт на комод. — Что это? Ты решил вручить мне приглашение на свою свадьбу лично? — Джин язвит и хмыкает. — Как мило с твоей стороны, сволочь. Намджун не реагирует на оскорбления. Он просто роняет тяжёлый громкий выдох, посмотрев на старшего мужчину. — Там билет, — объясняет он старшему брату коротко. — Что за билет? — Откроешь и узнаешь, — пожимает плечами Намджун. — Что это ещё за игры? — Это не игры. Я устал играть, Джин-а. Я устал прятаться. Устал маскировать свои чувства к тебе. Я устал от всего, — Намджун проговаривает с тяжестью в груди. — Как вовремя ты говоришь это, — злословит Сокджин, не унимаясь. — Что, ещё даже не в браке, а уже устал от своей будущей жёнушки? — Нет, — ответ простой, без зеркального саркастичного тона. — Хеджин замечательная. — Мне не обязательно знать о качествах характера твоей будущей жены, — жёстко выплёвывает слова Джин. — Но я не люблю её. И после недели брака не полюблю. И после двадцати лет. — Надо было думать об этом перед тем, как наш дражайший папаша… — начинает старший из братьев, но Намджун его перебивает с ходу: — Я никого и никогда не полюблю, кроме тебя, — слова звучат прямо, без скрытого подтекста. Даже если Джин и хотел бы чем-то съязвить от обиды, у него не находится, чем ответить в этот момент. — В конверте содержится всё, что нужно для старта новой жизни, — продолжает Намджун. — Самолёт через два дня. — Ты хочешь, чтобы я уехал? — непонимающе уточняет Джин, растерявшись от недоумения. — Со мной, — Намджун кивает в подтверждение его вопросу, неизменно оставаясь серьёзным. — Мы сбежим. Сбежать. Джин издаёт болезненный смешок. — Нам что, по семнадцать? Ты головой ударился? Куда бежать? Ты забыл, кто мы? Ты забыл о нашем положении в обществе? Ты забыл об ответственности, которая лежит на наших плечах? — Её не будет, — Намджун принимается убеждать его осторожно. — Она исчезнет из твоей жизни. Ты потеряешь статус в обществе, привилегии жизни элитного класса. У тебя больше никогда не будет квартиры, подобной этой. Ты потеряешь бизнес. Ты утратишь свою личность, имя «Ким Сокджин». Тебе больше не придётся жить так, как тебе диктует наш чокнутый папаша. Ты потеряешь меня как брата. Ты откажешься от каждого, кто связывает тебя со всем, что у тебя есть сегодня, — голос Наджуна становится тяжёлым, скорбным, словно у того, чтобы им стало легче, есть непосильная цена: — Юнги, Чимина, Тэхёна. Они останутся для тебя в прошлом. Что?! Бросить Тэхёна, когда они только обрели его? Оставить Юнги? Единственного, кто все эти годы верно был с ними рядом и служил нерушимым мостом? — Это то, что ты утратишь, если решишь воспользоваться содержимым конверта. Это то, с чем тебе придётся жить всю оставшуюся жизнь. Но я буду рядом в каждой её секунде и сделаю так, чтобы ты ни о чём не жалел. Я буду рядом как всё, чем бы ты только ни захотел меня видеть. Кем бы меня ни посчитал. Я отдам всё, Джин. Я отдам самое ценное ради тебя. Своё имя. Свой статус. Свои связи, имущество. Свою семью и друзей. Ты достоин любви. Достоин обожания. Достоин счастья. И будь я проклят, если не предложу тебе это. Принимать или нет — только тебе решать. Никакого ультиматума. Джин не готов делиться своим решением. Он не уверен, что будет вообще способен его принять. Всё против счастливой жизни с Намджуном, где никто не будет знать, что они братья. — Я буду ждать тебя в аэропорту, — напоследок лаконично добавляет Джун, а затем дверь за ним закрывается с обратной стороны. Счастливая жизнь с Намджуном против всего, что они так тщательно выстраивали в своей жизни.