Timeline

Чимин не сразу регистрирует наличие кружки чая на столике перед собой. В последние дни Чонгук прям сверх-заботлив к нему, сверх-внимателен. Он тоже испытывает скорбь по людям, которые для него ничего в общем-то особого не значили; просто это чувство у него от Чимина, передаётся ему по каналам связи между истинными. — Прости, что тебе приходится проходить через это вместе со мной, — просит прощения старший мужчина, как только Чонгук молчаливо опускается рядом с ним на диван. — Ты их даже не знал толком, но из-за меня ты вынужден испытывать тоску по ним… — Перестань, — Чонгук осторожно укладывает руку на его плечо, потирая на утешительный манер. — Я не стану лгать о том, что Ким Намджун и Ким Сокджин были моими кумирами. Но они были твоими друзьями. Были какой-никакой, но частью семьи Тэхёна, и я не могу закрывать глаза на то, какой вклад они сделали, дабы вернуть мне брата. Они были важны для вас с ним, а всё, что важно для вас, важно и для меня. Чимин накрывает его тёплую руку на своём плече своей прохладной ладонью. Трудно поверить в то, что их больше нет. Расследование обстоятельств их смерти всё ещё длится, несмотря на то, что закрытые похороны, на которых присутствовали только родные и самые близкие, состоялись ещё несколько дней назад. Не было найдено ни одной записки, что указывала бы на то, будто это был суицид. Чувство опустошения всё ещё здесь, оно будто ударило Чимина чем-то тяжёлым прямиком по голове. Несмотря на то, что его легко можно было назвать социальной бабочкой, истинно верных друзей у него было по-настоящему мало. Он знал Сокджина и Намджуна большую часть своей жизни и относил их к списку тех, кому доверил бы, пожалуй, даже свою жизнь. Он был одним из очень немногих, кто был хранителем их «грязного» секрета. — Я… Я договорился о встрече с Юнги, — роняет он осторожно, посмотрев на своего соулмейта, чтобы узнать его реакцию. — Н-ничего такого… Они были и его друзьями тоже… По глазам Чонгука видно — внутри он сопротивляется чему-то ревностному, чему-то собственническому. Пытается зацепиться за рациональное, за то, что сейчас правильно. Чимин практически никогда не выступает инициатором разговоров, в которых может фигурировать Юнги. Имя бывшего возлюбленного раньше зачастую всегда подогревало в Чонгуке чувство неуверенности в самом себе, а этого Чимину хотелось меньше всего. Юнги тоже понимает, что частые звонки Чимину никак не поспособствуют укреплению отношений между ними, а потому есть саднящее ощущение, будто у тебя больше никого не осталось. Быть может, между ними с Юнги больше нет любви, но Чимин по-прежнему считает его родным для себя человеком. Своим самым лучшим другом, по общению с которым он сильно скучает. — Окей, — Чонгук отвечает ему, медленно моргнув. — Окей? — переспрашивает у него Чимин, как будто собственный слух его подводит. — Окей, — мальчишка Чон повторяет свои же слова с более отчётливым кивком и ещё большей мягкостью в голосе. — Я знаю, тебе необходимы друзья. Я знаю, что Юнги один из самых близких тебе людей, что между вами с ним всегда будет что-то, чего мне собой не заменить. Я это я, а он это он. Я учусь не ревновать. Я учусь уважать твоё прошлое. Я учусь верить тебе, верить ему. Я очень стараюсь, — Чонгук нервно сглатывает, запнувшись, а затем продолжает: — Я знаю, что ты держал ради меня дистанцию с ним, и он делал то же самое. Мне очень жаль, что моя незрелость поставила тебя перед ультиматумом. Вы ведь столько лет прожили вместе… Это не то, что можно просто так забыть, не то, что запросто перечеркнёшь. И мне нужно научиться жить с этим. Я не хочу быть причиной твоей грусти, Чимин. Заставлять думать, будто ты должен отказаться от всего, ведь именно такова твоя плата, лишь бы я был рядом. Но я уже здесь. И ты здесь. Со мной. Ты выбираешь меня. И теперь моя очередь выбирать тебя, Чимин. Принимать всё то, что важно для тебя. Мне жаль, что я заставил тебя чувствовать, будто для тебя никого другого не должно быть, кроме меня. Ты не должен объяснять мне, зачем тебе необходима встреча с Мин Юнги или с кем-либо ещё. Ты не должен отказываться от всего, что делает тебя живым и счастливым, чтобы счастливым и живым был я. Чимину казалось, что за последние дни он проплакал так много, что слёзы в нём просто закончились. Но нет. Уголки глаз снова печёт, лицо Чонгука перед ним становится мутным, теряет свои чёткие линии. — Иди сюда, — мальчишка Чон заключает его в свои объятия. — К-когда ты успел стать у меня таким мудрым? — Чимин слабо усмехается через слёзы, прижимаясь к широкой груди младшего мужчины. — Это всё твоё влияние, — Чонгук мягко целует его в макушку, аккуратно поглаживая по спине неширокими движениями ладони. — Ты воспитываешь из меня взрослого мужчину. Хорошего человека. Я хочу, чтобы ты видел, во что ты вкладываешь так много сил. Я хочу, чтобы ты знал, что стараешься не напрасно. Одним днём я буду достаточен как человек, как мужчина, как партнёр, чтобы тебе соответствовать, Чимин. Просто подожди ещё немного, хорошо?

***

Юнги чувствует это: Тэхён начинает теплеть к нему после того вечера, после тех объятий. Возможно, против своей же воли. Возможно, без желания на то. Однако взгляд становится продолжительнее, мягче. Слова всё меньше содержат резкость. Молчание становится чем-то комфортным для них, чем-то, что поймут только они оба. Юнги не торопится считать это достижением, не торопится набирать обороты, не пытается оттого начать напирать сильнее. Он просто продолжает быть здесь, держать его, быть рядом, как может. И Тэхён, кажется, наконец-то начинает позволять ему. Рамки и границы всё ещё чувствуются, они есть, и новые продолжают строиться. Механизм психологической защиты работает, как часы, но с каждым разом у Юнги выходит всё лучше и лучше, он подходит всё ближе и ближе к желаемому. Быть единственным хранителем чужого секрета — тяжкая ноша. Как бы ему ни хотелось избавиться от грусти в Тэхёновых глазах, рассказать ему правду о Джине и Джуне, делать этого нельзя. Не сейчас. Юнги ненавидит это — подвергать и так много чего пережившего мальчика ещё большим испытаниям. Всё, что он может, — быть здесь, когда Тэхён подсознательно тянется к нему за комфортом, за пониманием. Быть рядом, когда ему захочется поговорить. Тэхён не успел назвать их братьями. Он не успел так много всего обсудить с ними, сделать с ними. Он потерял их, едва найдя. Юнги хочется верить, что боль, которую Намджун с Сокджином решили доставить всему миру своим решением во имя собственного счастья, окупится. Что всё стоило этого. Стоило Тэхёновых слёз. Где бы они сейчас ни были, им лучше действительно писать свою счастливую историю любви. Иначе Юнги не простит их. Даже Чимину рассказать нельзя. На закрытых похоронах он плакал практически навзрыд, а у Юнги даже не было возможности подойти к нему и утешить так, как того заслуживал Чимин. Его истинный, Чонгук, не присутствовал на скорбном мероприятии, но Юнги всё равно старался не гневить бога и не играть с судьбой. Имени Тэхёна тоже не было в списке приглашённых, даже если Ким Сониль, отец покойных, скорее всего, знал, что его старшие сыновья установили тёплый контакт с его незаконнорождённым младшим сыном. Лишнего внимания к персоне Тэхёна никому не нужно. Интерес прессы к нему едва исчез, когда дело Лим Сумина было официально закрыто. Он дал обещание позаботиться о Тэхёне. Защитить его, не дать грязным рукам Ким Сониля заграбастать весь Тэхёнов свет. Рано или поздно этот мразотный человек появится на пороге дома его единственного оставшегося в живых ребёнка, с фальшивой улыбкой назвав себя его папой. Юнги нужно быть готовым к этому, быть осторожным и внимательным. Ядовитые речи этого мужчины отравляют разум и сердце. Он манипулировал чувствами своих детей ещё с их детства, и посмотрите, на что им пришлось пойти ради того, чтобы избавиться от постоянного удушающего контроля: на фабрикацию собственной смерти. На самом деле, Намджун ещё за несколько месяцев до всего этого принёс ему флешку. На вопрос Юнги о том, что было на ней, он ответил коротко: там хранилось всё, что смогло бы заставить корпорацию Cypher Inc. пойти ко дну. Всё, что разнесло бы устаканившийся публичный имидж их отца в пух и прах. Сотрудничество с другом Чон Чонгука было эффективным не только для того, чтобы вытащить самого Чонгука из беды. За хорошую плату Ким Югём накопал на Ким Сониля столько всего, что можно было бы смело сказать: по нему плакало пожизненное. Кофе придаёт немного сил, заставляет взбодриться. Дожидаясь Чимина в небольшом кафе, в котором они договорились встретиться, Юнги заказывает для него фреш из сицилийских апельсинов. — Прости, я немного задержался, — Чимин роняет виновато и несобранно, когда наконец присоединяется к нему за столик. — Мне нужно было срочно заехать в офис перед нашей встречей… По уставшему и измотанному виду Чимина видно одно: он ещё не отошёл после похорон. Он всё ещё находится в шоке от самого факта, что их лучших друзей больше нет. Это заставляет тяжесть внутри груди Юнги чувствоваться ещё более неподъёмной. Ком в горле делается болезненным, его не сглаживает ни вдох, ни глоток уже чуть подостывшего двойного американо с шотом холодных сливок. — Вообще без проблем, — Юнги качает головой, силясь показать, что в задержке нет ничего, что могло бы вызвать лишний стресс. — Спасибо, что ты согласился на эту встречу. Я надеюсь, Чонгук не был против. — Он, кажется, в порядке с этим, — Чимин цепляется пальцами за стакан свежевыжатого сока перед ним, как за что-то, что помогло бы ему заземлиться. — Чонгук очень изменился за последнее время, и не перестаёт удивлять. — Я рад, что у него есть ты, Чимин, — Юнги поджимает губы в маленькой искренней улыбке. — И что он есть у тебя. — Спасибо, Юнги. Внутри что-то теплеет. Ему не хватало этого, серьёзно. Ему не хватало Чимина, общения с ним. В последние месяцы он зациклился на работе с Хосоком, помощи Шиыну и Сухо, налаживании отношений с Тэхёном. Но ему не хватало этого: присутствия Чимина рядом, его голоса, его взгляда, его родного запаха. В этом больше нет той любви, которая раньше сотрясала нутро. Но в этом по-прежнему есть что-то крепкое, что-то тёплое. — Для меня многое значит твоё одобрение, Юнги, правда, — слова Чимина звучат тихо, с признанием. Откровенно и сильно. — Что бы между нами ни было в прошлом, ты всегда будешь моим лучшим другом. Единственным, кто у меня остался. Чимин инициирует несексуальное касание к руке Юнги, накрывая своей ладонью розовато-бледные костяшки. — Я даже не думал, что могу скучать по тебе так сильно. — Я тоже, Чимин. — Как ты? Как ты держишься вообще? — ресницы Чимина дрожат, слипшиеся и мокрые от недавних слёз. — Я не могу вообразить, каково тебе. Ты знал их даже дольше меня. — Часть меня будто до сих пор отрицает это, — Юнги тяжело сглатывает, пытаясь звучать как можно более искренно и неподдельно. То, что он по жизни не самый щедрый на эмоции человек, играет ему на руку. Его сложно впечатлить, сложно растрогать, почти невозможно заставить плакать. При этом он способен на мягкость, на щедрость, на уступчивость и чуткость. Кому, если не Чимину, об этом знать лучше всего? Им не требовалась истинность, чтобы любить. Им не требовались громкие слова, чтобы знать, что они всегда будут рядом друг с другом, даже если их романтические чувства закончились. — Знаешь, будто они уехали в какой-нибудь отпуск, как всегда мечтали. Вдвоём. — Мне всякий раз хочется написать Сокджину… Посоветоваться с ним… Поинтересоваться его мнением… Руки тянутся на автомате. Я ещё не привык к этому. Я не привык к тому, что мне больше никто не ответит. Юнги выдыхает тяжко, но тихо. Отводит от него взгляд в сторону, избегая зрительного контакта. — Я понимаю тебя. — Не могу поверить, — Чимин торопливо утирает с щеки слезинку тыльной стороной своей ладони. — Я просто… Ещё неделю назад они были в порядке… Ещё неделю… Я… Мы с Джином… Мы хотели отправиться на Мадейру в следующем месяце… И Джун… Он же… Он же должен был жениться… Это… Это неправильно… Я просто не могу поверить, что их больше нет… Юнги поднимается со своего места, чтобы потянуться и инстинктивно заключить содрогающееся от всхлипов тело Чимина в свои объятия. Прикосновение выходит тёплым, искренним, и Чимин позволяет себе утонуть в комфорте некогда любимых рук. — Всё хорошо… — Юнги понимает, что всё происходящее очень даже далеко от понятия «хорошо», но Чимину нужно это услышать. Возможно, только знание того, что Намджун и Сокджин на самом деле живы, позволяет ему самому не расползтись по швам. Он не знает, как реагировал бы, как бы себя вёл, будь их смерть не подстроенным планом, а вполне себе реальным событием. Но стоит вести себя естественней. Все должны поверить в их смерть. Ким Сониль. Ким Сониль должен в это поверить. — Я здесь, Чимин-а. Через какое-то время Чимин успокаивается и осторожно выпутывается из объятий, которых ему не хватало. — Спасибо, Юнги… — Всегда. — Чувствую себя нелепо… — Ты в праве чувствовать себя так, как посчитаешь нужным, Чимин, — Юнги спокойно пожимает плечами. — Я… Я не об этом… — Чимин слетает на нервный смешок на выдохе. Глаза всё ещё покрасневшие, на щеках лёгкое раздражение после слёз. — Я… Я шёл сюда с мыслью, что стану твоим плечом, на которое ты смог бы положиться в эти сложные времена. Но в итоге я сам оказался тем, кому потребовались объятия, — он закрывает лицо обеими руками, отчего следующие слова звучат нечётко и невнятно: — Я ужасный друг. — Перестань. Это не так, — Юнги пытается приободрить его. — Это так, Юнги. Мы друзья с тобой… Ты… Ты мой самый верный, самый близкий друг… Но в последние месяцы я так сильно сконцентрировался на том, чтобы сделать счастливым Чонгука, что забыл о том, что делает счастливым меня самого… — Это нормально, Чимин. Ты создаёшь с ним что-то новое. — Создаю, — соглашается с ним Чимин, слегка кивнув. — Я вкладываю в это даже больше, чем имею. И пока Чонгук не сказал мне, что это нормально — выбирать себя тоже, — я бы и не вспомнил, что в моей жизни есть кто-то, кроме него. Прости, Юнги. Прости, что не был рядом, когда тебе нужно было с кем-то поговорить. Прости, что я забыл, каково быть другом. — Я не в обиде, Чимин, — Юнги всё ещё пытается как-то успокоить его. — Но я в обиде. На самого себя. Я не могу себя простить за то, что оставил тебя одного, понимаешь? — Чимин… — Но если бы ты дал мне ещё один шанс… Я бы ни за что не упустил его, — с надеждой просит его Чимин, интуитивно развернувшись к нему корпусом. — Я обещаю, я не подведу тебя, Юнги. Юнги не требуется время, чтобы обдумать это. Он взаправду не держит зла на Чимина. — Ты здесь сейчас, а остальное неважно. Даже если Юнги действительно нечего ему прощать, Чимину важно услышать это. Важно знать, что Юнги не сердится, не пересматривает к нему своё отношение на предмет доверия, на ощущение предательства. Ему действительно хочется, чтобы Чимин отпустил это. Сейчас никому нелегко, и лишний стресс уж точно не нужен. Возможно, Юнги стоит вести себя ещё более сдержанно, холодно и отстранённо — так, чтобы поверить в его скорбь было легче. Он ненавидит себя за то, что ему нельзя как-то облегчить эту тяжесть для Чимина и Тэхёна. Что с ними нельзя поделиться правдой, пока не придёт время. Он надеется, что подобного рода авантюра будет последний, когда приходится идти на крупную ложь во благо. — Как ты? Какой выглядит твоя жизнь в последние месяцы? — шмыгая носом, задаёт ему вопрос Чимин. В последние время их общение было больше формальным, чем дружеским, несмотря на то, что они не ссорились. Важность разобраться с вопросом уже проданной квартиры и вещами в ней превышала что-то личное. — На самом деле, я так занят, что порой даже не замечаю, как проходят дни, — пожимает плечами Юнги. — Я пытаюсь проектировать, вернуться к работе… Купил небольшую уютную квартиру подальше от городской суеты… Доктор Чон, который помогал мне справиться с сомнамбулической изоляцией, попросил моей помощи в новом случае этого недуга. Мальчик, с которым он сейчас работает, кажется, доверяет мне и чувствует себя комфортно в моём присутствии. Он очень напоминает мне меня самого в его годы. Депрессивный. Молчаливый. Замкнутый. Одинокий ребёнок, до которого собственным родителям практически нет дела. Первая влюблённость как способ познать этот мир. Первая доброта, первое тепло. Его истинный вернулся к нему, чтобы продолжить окружать его чувством того, что он нужен, что он желанный, что его любит хотя бы кто-то в этом мире, — Юнги делает маленький глоток своего едва тёплого кофе. — Ты не мой истинный, но ты моя первая любовь. И я всегда буду благодарен тебе за то, что ты показал мне, что такое тепло, Чимин. Чимин дарит ему мягкую маленькую улыбку, качнув головой с понимаем. — А как… Как дела с Тэхёном? — осторожно уточняет Чимин, немного после. — Не знаю, — честно пожимает плечами Юнги. — Бывают хорошие дни, когда он кажется открытым к общению, к моему присутствию. Но порой, стоит мне подойти ближе, как он тут же закрывается от меня. Я стараюсь действовать в комфортном ему темпе, учусь слушать его, замечать реакции его тела, распознавать то, что может скрываться за резкостью его слов. Сейчас… Сейчас мы кажемся друзьями… Ужинаем вместе, проводим время вдвоём. Говорим. Много. И в той же степени молчим друг с другом. По крайней мере, я хочу, чтобы он научился доверять мне, чтобы смог поделиться всем, что его тревожит, всем, от чего ему может быть больно. Я хочу быть рядом с ним, в любой роли, которую он мне отведёт. Возможно, однажды… Но я не хочу давить. Не хочу принуждать его. Не хочу заставлять делать что-то, к чему он не готов. Ни морально, ни физически. Он учится любить и принимать себя. Принимать внимание окружающих его людей. Быть в мире со своим прошлым. Быть в гармонии со своим телом. Он учится разбираться в своих же чувствах. Он так неопытен и так очарователен в том, как пытается скрыть это от меня. И я делаю вид, что не замечаю, чтобы ему было так комфортнее. В его глазах больше нет наших с ним звёзд, но я вижу в них ту войну, которую, он ведёт сам с собой. Он достаточно тяжело воспринял смерть Джуна и Джина, несмотря на то, что они так и не успели стать по-настоящему близки, по-настоящему семьёй. Тэхён позволил мне быть рядом с ним, позволил себе плакать в моих руках, разрешил мне обнять его. И я ценю это. Я ценю каждый крохотный шаг, который он делает мне навстречу. Я ценю то, что он показывает мне, где он провёл границы, к чему он ещё не готов. Таким образом я учусь понимать его. — Ты не рассказал ему ещё? — Пока нет, — отвечает Юнги с грустью. — И не то чтобы я жду «идеального» момента. Его не существует, я знаю… Просто… Я не хочу, чтобы правда определяла для него что-то. Я не хочу, чтобы она накладывала на него ответственность, чувство вины. Последнее, что мне нужно, так это то, чтобы он начал чувствовать себя виноватым во всём, думал, что именно он причина, по которой мы с тобой разошлись. Он часто говорит, что ему искренне жаль, что всё произошло так. Думаю, то, что он видел между мной и тобой, заставило его круто сомневаться в том, что чувствовал он сам. Будто его чувства на фоне наших были детскими, смешными, беспочвенными. Будто истинность — ничто по сравнению с силой настоящей любви. Но я влюбился в него, когда от нашей с ним связи остались лишь осколки. Я люблю его не потому, что он мой соулмейт, моя Душа. Я люблю его потому, что он Тэхён. Мой Тэхён. Если именно наша с ним истинность удерживала чувства в его груди, я буду делать всё, чтобы он влюбился в меня снова. Без неё. Не в меня-соулмейта. А в меня-Мин Юнги. — Ты знаешь, что я желаю тебе счастья, Юнги, — Чимин тепло накрывает его руку своей. — Я искренне, от всего сердца желаю тебе быть счастливым. Обещай мне, что станешь им. Обещай, что научишься быть им, даже если Тэхён никогда так и не сможет подпустить тебя ещё ближе. Обещай мне, Юнги. Я не могу потерять ещё и тебя. Я не вынесу, понимаешь? Я… Я больше не могу позволить себе терять близких мне людей. Джун… Джин… Не смей поступать так со мной, Юнги. Правда заключается в том, что только рядом с Тэхёном Юнги чувствует себя живым. Только рядом с ним он может протянуть руку к счастью и попытаться его коснуться. — Я обещаю, — он легонько кивает с маленькой улыбкой, спрятавшейся в уголках его губ. — Ты не потеряешь меня, Чимин.

***

В последние дни мама с Чонгуком ведут себя крайне осторожно с Тэхёном: так, будто он хрустальный, и любое слово может стать ударом, который расколет его по трещинам. Несмотря на то, что до конца боль его потери им не понять, Тэхён знает, что всегда может поговорить с ними. Что они здесь, они всегда выслушают, поддержат его, как только будут на то способны. Господин Юнги тоже здесь, всегда спрашивает у Тэхёна, как он. Будто что-то может поменяться за час. Будто чувство потери волшебным образом уйдёт, и Сокджин с Намджуном вдруг окажутся живыми и невредимыми. Он пытается быть здесь и для старшего мужчины тоже. Слушать, как Юнги делится с ним забавными историями о людях, которых Тэхён знал так мало. Иногда просто помолчать вместе, подарив Юнги комфорт в форме мягкого поглаживания по плечу. Они были его друзьями, теми, кого он знал большую часть своей жизни. Тэхён не знает, почему дыра в его груди такая большая и рваная, почему она кровоточит по людям, которые ещё год назад были ему совершенно чужими. Но становится спокойнее, когда Юнги говорит, что это нормально — чувствовать печаль. Становится спокойнее, когда Юнги рядом, когда в его присутствии можно не притворяться, что ты сильный, когда большая чуть шершавая ладонь гладит по спине, а тягучий низкий голос полу-шёпотом говорит почти на ухо, что всё будет хорошо. Тэхён не уверен, что знает, о каком таком «хорошо» говорит Юнги, но позволяет себе раствориться в тепле объятий человека, выработка привязанности к которому пугает его едва ли не до панических атак. Присутствие Юнги в жизни Тэхёна становится чем-то, чего уже нельзя отрицать. Он в каждом дне. Он в каждой мысли. Каждом молчании или разговоре. Он продолжает тайно провожать Тэхёна на работу, даже если дал обещание так больше не делать. Он продолжает показывать свою заботу, внимательность, понимание — все те стороны, о наличии которых сам Тэхён раньше не знал. Он часто заходит на чай и очень тепло ведёт разговор с Тэхёновой мамой, пока сам Тэхён стоит где-то в стороне и просто наблюдает за ним, пытаясь понять, что чувствует. Даже с Чонгуком его взаимодействия больше не напоминают приближение к катастрофе. Приветствие и общение в стиле «смол толк», может, пылкостью и пламенностью не отличаются, но это теплее, чем Тэхён мог бы ожидать. Иногда кажется, семья Тэхёна принимает Мин Юнги ближе, чем сам Тэхён. Он много думал о том, какие эмоции и мысли вызывает у него господин Юнги. Что он вызывал раньше, кем он был для Тэхёна когда-то. Их гораздо больше, чем когда-либо в прошлом, когда мир воспринимался сквозь призму романтики. Идеальной картинки больше нет. Нет больше образа, который Тэхён однажды обожествлял, который считался чем-то родным просто по самому факту наличия истинности. Не обращая внимания на личность. Мин Юнги больше не его соулмейт. Но он живой. Он тёплый. Он понимающий, заботливый, нежный. Он любит двойной американо без сахара со сливками. Он терпеть не может шумную толпу и громкие мероприятия. Ему нравятся старые фильмы, классическая музыка и тихие уединённые места. Он любит читать, кататься всю ночь на своём летающем каре, считая это своей формулой релаксации. Он уважает семью Тэхёна. Он уважает, когда Тэхён без настроения, без сил на новую встречу. Он уважает его желание помолчать. Он уважает его желание разозлиться, отойти на шаг назад, чтобы пересмотреть свои ощущения. Он настоящий. Может, уже без галактик, но всё ещё с блеском в глазах. Он здесь. Он слушает. Он пьёт с ним мятный чай. Плачет с ним. Молчит с ним. Разговаривает с ним. Разделяет с ним горе. Учит, что чувствовать чувства — нормально. Юнги вызывает в Тэхёне то, чего не было, когда они были истинными. Кажется, чувств, распирающих грудь, сейчас гораздо больше, чем было в прошлом, когда само понятие предначертанности воспринималось Тэхёном чем-то высоко-идеалистичным, духовным. Ниточки спутанного клубка ощущений внутри манят, влекут к тому, чтобы дёрнуть за них и обнаружить, к чему же они, в конечно счёте, приведут. Тэхён не осмеливается давать всему этому определение, потому что всё может рухнуть. Он боится ошибиться и сделать неверные выводы. Но разве мы знаем, что «верно», а что нет? Он впервые решается на то, чтобы поговорить обо всём этом с кем-то другим. Поговорить о Юнги. Как бы он ни чувствовал себя комфортно рядом с господином Мин, он не может поговорить с ним о нём же самом, поэтому совета он решает попросить у Чонгука. — Как… Как ты понял, что ты влюблён в Чимина? — его вопрос внезапный, застаёт младшего брата врасплох. — Что прости? — кряхтя, переспрашивает у него Чонгук, будто ему показалось. — Как ты понял, что ты влюблён в Чимина? — Тэхён повторяет ещё раз, спокойней. — Я хочу… Я хочу понять, есть ли в том, что я испытываю к Юнги, что-то от любви… Наверняка есть какие-то маркеры, знаки, особые ощущения, которые будто разгоняют по твоим венам жидкое волшебство. Чонгук опускается на свою кровать и небольшим жестом подзывает старшего брата присесть рядом с ним. Это будет непростой и не самый короткий разговор. Тэхён прикрывает за собой дверь в их с братом комнату и через которое количество времени усаживается рядом, настроившись выслушать Чонгука. — В моём случае, наверное, будет лучше сказать «признать», чем «понять». Я признал, что влюблён в него. Я принял это. Я принял, что он часть меня. Думаю, я не лучший человек, к которому нужно идти за любовными советами, Тэ. Я наломал множество дров, о которых я жалею. Я произнёс слова, которые не отменить. Я могу лишь учиться исправляться, учиться быть лучшим ради Чимина. Но если тебя интересует, как я осознал, что не могу без него, я расскажу тебе, — Чонгук выпрямляет осанку — гордо, как Чимин и учил его держать себя. С достоинством. Тэхён не перебивает, старается анализировать всё сказанное. — В начале, когда мы ещё не были вместе, мы оба оправдывали наше притяжение лишь истинностью. Всё усложнялось тем, что мы взаимные эмпаты. Его боль — моя боль. Его радость — моя радость. Его удовольствие — моё удовольствие. И наоборот. Чувство можно было легко спутать с влиянием метки. Но было что-то большее, чем это. Было что-то большее, чем Чимин-соулмейт. Был Пак Чимин. Просто Пак Чимин. Был человек, который провёл ночь под воротами нашего дома. Под дождём. На холоде. Ожидая меня. Был человек, который бросил все свои дела и приехал за мной, когда меня избили. Был тот, кто решил за меня вопрос моего биологического отца и людей, которые угрожали мне из-за отцовского долга. Был кто-то, ради кого мне самому захотелось быть лучше, понимаешь? Был тот, кто протянул мне руку, даже тогда, когда я её не просил. Это был Чимин. Не просто мой истинный. Не просто тот, кто обнимает, когда я плачу, и чувствует ту же тревогу, что и я. Не просто тот, кто появился в моей жизни по таймеру на наших запястьях. Это был Чимин. Тот, кто что-то увидел во мне — большее, чем капризного мальчишку, который боялся любить. Большее, чем просто оболочку. Он увидел меня, Чонгука. Настоящего меня. Здесь не про истинность. Ну… Мы истинные, да, но забери её у нас, мои оттого чувства к нему не стали бы меньше. Его на меня влияние не стало бы меньше. Любить без истинности. Тэхён знает, что это возможно. Он видел, насколько сильна была любовь между Юнги и Чимином. Он видит, насколько сильны чувства Чонгука. Тогда что это? Что это у Тэхёна в груди, когда он смотрит на Юнги? — Я… Я не знаю, что испытываю… К Юнги… Глядя на опыт мамы, на твой, на тех, кто меня окружает… — он запинается, прежде чем произнести два этих болезненных для него имени: — На опыт Юнги и Чимина… То, что я испытываю, кажется мне самому таким ничтожным, шуточным, несерьёзным. Они любили друг друга. Юнги. Юнги любил его. Он любил его настолько сильно, что это было выше истинности. Куда моим чувствам до такой любви? Кто я такой вообще? Кто я для него? Но вместе с тем моё сердце будто болит всякий раз… Если я любил его раньше, тогда что чувствую сейчас и почему это сильнее? Если то была не любовь, а просто мои же глупые фантазии о человеке, которого я даже не знал, то что вообще любовь такое? — Я не уверен, что смогу ответить тебе на это, Тэхён, — аккуратно произносит Чонгук. — Не потому, что я не хочу, а потому, что не знаю. Я не знаю, что происходит в твоей груди. Я не знаю, что происходит в мыслях Юнги. Но я не слепой, чтобы видеть, как он старается, как оттачивает лучшую версию себя. Я вижу, как ты мечешься между желанием поверить и между границами. Между вами есть что-то. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. — Ты думаешь? — с надеждой интересуется у него Тэхён. — Ты действительно так думаешь? Я не уверен, что вообще могу нравиться ему. — Тэхён, чувства — не про внешнюю красоту. Не про тело. Конечно, бывают случаи, да. Но он приходит в наш дом не потому, что считает твоё тело красивым. Не потому, что ему нравится твой новый облик. Ты, конечно, красивый. Ты был красивым, есть красивым и ты красивым будешь. Но в этом есть большее. Наша мама, похоже, считает его ещё одним сыном и всегда ждёт его в гости. Юнги говорит с ней о тебе, чтобы получше узнать тебя, твою жизнь. Он общается со мной, потому что я важен для тебя. Он ценит черту, которую ты проводишь между вами, и он делает это ради тебя. Не ради твоего тела. Не ради того, кем ты стал. Не ради того, что вы бывшие истинные. И не потому, что испытывает жалость к тому, кем вы друг другу были однажды. А ради тебя, Ким Тэхёна. Тэхён задумывается над этим. — У чувств нет идеального образца, Тэхён. Нет параметров, нет критериев, что испытывать, а что нет. Ты можешь злиться, но при этом любить. Ты можешь ссориться, но всё ещё любить. Ты можешь ненавидеть и испытывать страх, и при этом любить. Только ты определяешь, что и как тебе чувствовать. То, что было между Юнги и Чимином, — остаётся только между Юнги и Чимином. Их чувства — не образец для подражания, не планка, к которой нужно тянуться, на которую нужно равняться. Не, то что нужно считать идеальным, чтобы на фоне этого понимать, насколько сильно ты близок или далёк к такой любви. То, что сейчас происходит между мной и Чимином, — это только между мной и Чимином. Это что-то уникальное. Не такое, как было у них. Не такое, как у других. Это только моё и его. Это только наше с ним. То, что происходит между тобой и Юнги, — это только между тобой и Юнги. Ты пишешь это, Тэхён. Ты создаёшь это. И твоя история любви не будет похожа на те, которые ты знаешь. Но она будет твоей. Тэхён несколько раз моргает, губы приоткрыты. А Чонгук продолжает: — Это не означает, что ты любил или любишь недостаточно. Неважно, что ты чувствовал к нему раньше. Важно то, что ты испытываешь сейчас, Тэхён. Ты живёшь здесь и теперь. И он здесь, рядом, сейчас. Мы не меряемся чувствами. Мы не меряемся ощущениями или достижениями. Ты в праве чувствовать так, как считаешь нужным. Мы не меряемся тем, кто, как и кого любил в прошлом. Мы не меряемся тем, кто, как и кого любит сейчас. Важно лишь то, что чувствуешь непосредственно ты, Тэхён. Насколько ты это чувствуешь. Так что не равняйся на прошлое. Не равняйся на меня. Не равняйся на то, что было между Юнги и Чимином. Ни на кого не равняйся. Просто позволь себе составить свой маршрут к любви. По комфортным тебе шагам. В комфортном тебе ритме. — Я много размышлял над тем, что случилось между нами с ним в прошлом. Я кажусь себе таким глупым, когда думаю о том-Тэхёне, — практически шепчет Тэхён. — Решившем, что истинность — венец творения Вселенной… Возомнившем, что у меня мог быть шанс… С таким, как он. Шанс, когда я даже по факту не знал его. Господи, — он пристыжённо закрывает лицо руками, шумно выдохнув в свои ладони, — я признался ему в любви на нашем же первом свидании… Это так нелепо… Но чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что любил не самого Юнги, а тот образ в моей голове, который я пытался в нём видеть. Я любил саму идею быть нужным, важным, родным, любимым. Я… Я не знал Юнги… — Но ты узнаёшь его сейчас, — осторожно подбадривает Тэхёна Чонгук. — Настоящего Юнги. Не того, которого ты представлял себе долгие годы до вашей с ним встречи. Не того, ради которого берёг свой первый поцелуй, своё сердце. Ты узнаёшь неидеального Мин Юнги. Его как человека, как личность с определённым прошлым. Это нормально, если ты испытываешь недоумение, непонимание, конфуз. Это нормально, если ты злишься, если ты ревнуешь, если ты чувствуешь себя хорошо, когда он рядом. Это не истинность, я понимаю. Это не то, чего ты однажды хотел. Не то, о чём ты мечтал. Но не метка заставляет тебя чувствовать это, а он. Юнги. Это не Вселенная. Это только ты и он. Тэхён опускает взгляд на свои колени, пытаясь осознать услышанное. — Я хочу, чтобы ты был счастливым, Тэ. Я не могу починить то, что сломано между вами. Я не могу построить что-то новое для вас, потому что это строго между вами. Но я думаю, что, когда придёт время, вам обоим будет, что друг другу рассказать. Послушай себя. Послушай, что подсказывает тебе сердце. — Оно уже подсказало мне влюбиться в мужчину, которого я едва знал, — Тэхён разменивается на сарказм, но на деле в его словах нет ничего злого или ядовитого. Он уже послушал однажды своё сердце и оказался полным дураком. — Послушай его ещё раз. Теперь ты мудрее. Теперь ты знаешь, что бывает по-разному. Теперь ты знаешь, каков Мин Юнги без истинности. Что сердце говорит тебе теперь? И впрямь. Что оно говорит теперь Тэхёну?

***

Следующие несколько недель проходят так быстро, как будто жизнь ускоряет свои обороты. Стабильность выглядит хрупкой, поэтому Чонгук постоянно оказывается начеку, чтобы поймать всех, если всё начнёт разваливаться. Но мир продолжает двигаться дальше, как и Чимин с Тэхёном. Понемногу, но всё, вроде как, действительно начинает налаживаться. Несмотря на то, что с Юнги Тэхён явно ещё пока не поговорил, он больше не выглядит таким потерянным после того, что в тот вечер сказал ему Чонгук. Есть чувство, будто он поделился чем-то крайне личным, собственным и глубинным, но если это поможет хоть немножко сделать Тэхёна счастливее, Чонгук будет рад, что смог принять в этом участие. Сам Тэхён кажется немного отвлечённым от всего, что его тяготит: обязанности на новом месте работы и становление частью коллектива отнимают большую часть его энергии, которой почти не остаётся на что-то другое. Чимин тоже потихоньку отходит, вернувшись к своим делам в офисе. Они с Чонгуком всё чаще ночуют в новой квартире, которую для них купил Чимин, и пускай Чонгук ещё не дал ему конкретного ответа на предложение съехаться вместе, он начинает привыкать к мысли, что эти четыре угла рано или поздно станут их родных домом. Если бы ему примерно год назад сказали, что он будет ехать за город, чтобы познакомиться с родителями своего истинного, Чонгук бы ни за что не поверил. Ещё год назад он и представить себе не мог, что будет партнёром кому-то, вроде Пак Чимина. Ещё год назад он даже не думал о том, что всё будет настолько серьёзно. Чонгук пытается держать лицо и казаться уверенным в себе — ради мамы, сидящей на заднем сидении машины Пак Чимина и осторожно разглядывающей кажущийся с высоты таким миниатюрным город из окна. Хван Хисун принимает Чимина и Юнги одинаково тепло, как бы по-разному к ним ни относились Чонгук и Тэхён. С мамой Чимина, Кан Инро, Чонгук уже знаком, но, несмотря на то, что он много слышал о Чиминовом отце, вот-вот увидится он с ним впервые. Познакомить их родителей является ещё одним взрослым решением, шагом, который показывает, насколько серьёзны их намерения, когда дело касается друг друга. Чонгук устал убегать от ответственности. Устал показывать Чимину неопределённость. Но впервые в жизни он чувствует себя по-настоящему готовым совершать взаправду взрослые поступки. Показать Чимину, что не он один хочет вкладываться в их будущее, но и сам Чонгук тоже. Он до сих пор не знает, что такого сделал в прошлой жизни, чтобы в этой заслужить кого-то, как Пак Чимин — мудрого, взрослого, рассудительного, опытного и просто безгранично терпеливого по отношению к нему. — Вы в порядке? — искренне интересуется Чимин у своего соулмейта и его мамы. — Понимаю, дорога может быть утомительной, и поездом, наверное, было бы добраться проще. — Всё хорошо, Чимин-а, — Хван Хисун дарит ему робкую улыбку, которую старший мужчина наблюдает через зеркало заднего вида. — Просто… Я очень давно не была в гостях у других людей. К тому же, это твои родители… Я переживаю за то, как они примут моего Чонгук-и. — Моя мама не чает души в Вашем сыне, госпожа Хван, — обнадёживает её Чимин. — Она часто спрашивает, когда Чонгук-и сможет заехать на ужин. Мой папа тоже с нетерпением ждёт этой встречи. Они хорошие люди, которые поддерживают меня всю мою жизнь. Думаю, они переживают даже больше Вашего, — принимается успокаивать и её, и самого Чонгука Чимин. — Переехав в тихое место за чертой города, они тоже отвыкли от гостей. К ним в основном приезжает мамина истинная, да я. — Напомни мне, пожалуйста, чем занимаются твои родители? — аккуратно выманивает у него информацию Чонгук. Во избежание неловкой тишины нужно иметь в запасе хотя бы несколько тем для разговора. Чонгук знает, что Чимин родился в обеспеченной семье, и что его родители тоже не поднимались с самых низов. Они имели возможность выбрать тот жизненный путь, который захотели сами, а не тот, который просто помогал бы им финансово держаться на плаву. Чонгук опасается, что его низкое социальное положение, отсутствие законченного школьного образования сложат о нём плохие впечатления, и это скажется на его маме. Он сам выбрал бросить школу и начать работать, чтобы как-то помогать ей. В этом нет её вины. — Моя мама, Кан Инро, в прошлом шеф-повар. Сейчас она ведёт свои кулинарные курсы время от времени. У неё есть сад, который она обожает, в котором она проводит большую часть своего времени, выращивая там цветы. В их с папой загородном доме есть домашние животные, по которым я иногда жутко тоскую. Мы переехали в тот дом, когда мне было лет пять. Там я провёл почти всё своё детство и юность, — делится с ними Чимин. — Что до моего папы, Пак Хёнхо, то в годы молодости он был успешен в разработках робототехники. Сейчас он принимает частные заказы на создание индивидуальных моделей андроидов. Работает в своём кабинете на втором этаже. Они тихая семейная пара и очень понимающие, добрые люди. То, с каким теплом их описывает Чимин, позволяет как маме, так и Чонгуку немного успокоиться. В конце концов, ужасные люди не могли бы воспитать такого хорошего сына, как Чимин, верно? — Мы почти на месте. Чонгук не верит, что такие тихие места ещё существуют. Он почти никогда не покидал Сеул, пестрящий неоновыми огнями, поэтому ему особо не с чем сравнивать. Замёрзшее озеро рядом с участком, чуть дальше виднеется укрытый шапкой снега лес. Ему интересно. Ему интересно, в каком месте вырос Пак Чимин. Здоровая атмосфера не создала детских травм, с которыми ему пришлось бы, будучи взрослым, справляться. У калитки их встречает радостный собачий лай. Нечто здоровое и четырёхлапое счастливо приветствует Чимина, а затем с интересом принюхивается к незнакомому запаху гостей. Чонгук осторожно протягивает к псу ладонь, и тот оставляет несмелый лизь своим шершавым языком на коже. — Это Чан-и, — знакомит их с домашним питомцем Чимин. — Однажды мы с мамой гуляли в лесу неподалёку и услышали его скулёж. Тогда он был ещё совсем щенком. Кто-то привязал его к дереву и бросил одного на верную и голодную смерть. Мы с мамой не могли оставить всё просто так, и вот Чан-и стал частью нашей семьи. Он очень добрый и ласковый. Чан-и позволяет госпоже Хван почесать у него за ушком, ластясь под её маленькую ладонь для ласки. Чонгук держится рядом с мамой, мягко переглядываясь с ней, чтобы удостовериться, что она в порядке. Им с Тэхёном не разрешалось заводить домашних животных. Они едва сводили концы с концами, и порой им самим было нечего есть. Как они могли взять на себя ответственность заботиться о ком-то ещё, когда сами нуждались? — Пойдёмте, — подбадривает их Чимин с лёгкой улыбкой на губах. Ещё даже не добравшись до двери, чтобы постучаться, к ним навстречу на крыльцо выходит женщина, в которой Чонгук узнаёт маму своего соулмейта. От неё по-прежнему веет теплом, светом, чем-то добрым и по-матерински нежным, когда она смотрит на самого Чонгука. Её глаза сияют неподдельным интересом и приветливостью, когда она переводит взгляд на Хван Хисун. В её руках находится букет цветов, которые она собрала со своего личного сада. — Я приветствую вас в своём доме! — её голос звучит легко, хотя и немного взволновано. — Надеюсь, вы хорошо добрались. Я так рада снова видеть тебя, Чонгук-и. — И я Вас тоже, госпожа Кан. Мама Чонгука немного расслабляется от вида по-матерински нежных объятий, в которых женщина напротив заключает её сына. — Должно быть, Вы — Хван Хисун, — затем женщина обращает всё своё внимание на маму Чонгука. — Меня зовут Кан Инро, я мама Чимина. Очень много о Вас слышала, и рада наконец-то с Вами познакомиться. — Оу, я тоже, — спохватывается неловко мама, подарив женщине напротив робкую и застенчивую улыбку. — Мне тоже приятно с Вами познакомиться, госпожа Кан. Я Хван Хисун. — Можно просто Инро, если Вы не против. — Тогда и меня можно называть просто Хисун. — О, и эти цветы для Вас. Я собрала их в нашем саду, — мама Чимина осторожно и мягко протягивает женщине букет свежих камелий. — Я хочу поблагодарить Вас за Чонгука, Хисун. Я хочу поблагодарить Вас за то, что Вы подарили жизнь человеку, с которым мой мальчик чувствует себя счастливым. Кончики ушей мамы Чонгука краснеют от комплиментов. — Это взаимно, Инро. Спасибо Вам за Чимина. Вы воспитали прекрасного сына, хорошего человека. Я надеюсь, наши дети будут действительно счастливы. Кан Инро тепло встречает её слова, накрыв руку женщины своей на понимающий и поддерживающий манер, а затем предлагает гостям пройти в дом. — А где папа? — Чимин спрашивает у неё, оглядываясь по сторонам, словно выискивая фигуру мужчины. — Он будет дома с минуты на минуту, — информирует его она. — Он ездил в город передавать готовый заказ, так что уже должен был бы вернуться. Обе женщины проходят на кухню, где госпожа Кан набирает в вазу холодной воды для цветов. Между мамами завязывается непринуждённый диалог о чём-то девчачье-женском, который располагает их друг к другу ещё больше. Вид того, как спокойно ведёт себя Хван Хисун рядом с мамой Чимина, позволяет Чонгуку выдохнуть. Момент — и он чувствует, как их Чимином пальцы переплетаются. — Как ты? — интересуется его состоянием его истинный, остановившись напротив, чтобы установить зрительный контакт. — Пока не знаю… — честно признаётся ему Чонгук. — Наши мамы, кажется, нашли общий язык… Я переживал немного… Но, похоже, всё хорошо. Чонгук знает, что Чимин волновался не меньше. Они всё равно не могут спрятать друг от друга свои эмоции. Всё ощущается так, будто это чувствуешь ты сам. — Хочешь увидеть мою детскую комнату? — предлагает ему Чимин, несколько раз торопливо моргнув. — Хочу. Они поднимаются на второй этаж и идут по коридору мимо комнаты, в которой располагается мастерская господина Пака. Для Чонгука это уникальная возможность узнать Чимина получше, попробовать понять, каким он был в возрасте ребёнка, а затем подростка. Что ему нравилось? Чем он жил? Чем увлекался? Что носил и что слушал? Когда они заходят в помещение через нужную дверь, Чонгук даёт себе минутку, чтобы осмотреться. Детская комната Чимина будто отражает его внутренний мир — странное сочетание порядка и хаоса, в котором всё, казалось, имело значение, но ничего не было случайным. Неоновые отблески снаружи проникают через полупрозрачные панели окон, заливая комнату мягким синим и пурпурным светом. Воздух чистый — тут часто проветривают, — но в нём всё равно ощутим тонкий аромат краски. На стенах — холсты и голографические рамы, обрамляющие от детских каракуль фломастерами, до картин, которым место где-то на выставке. Полочка рядом с кроватью вся в грамотах и медалях, на ней стоят причудливые статуэтки в ЗD-форме карандаша и кисти. В комнате явно соблюдали чистоту, несмотря на то, рабочий стол сохраняет «творческий» беспорядок: тюбики краски, наброски скетчей, лежащие грудой среди тонких светящихся пластин, на которых рисунки исполнены цифровым стилусом. Чонгук подходит к старенькому покрытому пятнами краски мольберту у стены. Чуть выше него висит фото, на котором Чонгук безошибочно узнаёт молодого Чимина и молодого Мин Юнги. В том возрасте, в котором они запечатлены на снимке, их едва ли можно назвать тинейджерами. Оба держат в руках эти причудливые статуэтки в виде голографической кисти и карандаша. — Прости, — тут же просит у него прощения Чимин и тянется к снимку, чтобы снять его со стены. — Я забыл, что это фото здесь. — Чимин, тебе не за что передо мной извиняться, — Чонгук останавливает его руку, возвращая на место фотографию. — Это часть тебя. Твоего прошлого. Тебе не нужно перечёркивать ради меня это. Я не прошу тебя забывать обо всём, что связано с Юнги, — он укладывает ладонь на щеку Чимина, мягко приподняв его лицо и повернув к себе. — Я и не знал, что вы с ним настолько серьёзно занимались рисованием… — Мы… Мы познакомились в художественной школе ещё детьми, — выдыхает Чимин взволнованно. — Стали лучшими учениками сначала в классе, а затем в школе, которую оба закончили с отличием. Рисование сблизило нас. Ребёнком я не был шибко популярен среди сверстников. Я носил очки и был пухленьким мальчиком, пока пубертатный период не решил вопрос моего преображения и сделал меня мной. Со мной почему-то не хотели дружить, поэтому своё одиночество я топил здесь, в рисунках, в каждом сломанном карандаше, каждом мазке кисти. — Я не могу понять, как можно не хотеть дружить с тобой… Люди просто слепы. — Тем не менее, — пожимает плечами Чимин, — пока другие выходили гулять, я просто сидел в этой комнате и писал картины. Единственный, кто понимал меня тогда, был Юнги. Мы делили с ним страсть к искусству, к живописи, стали чаще проводить время вместе, пока не поняли, что влюблены. А затем он ушёл в архитектуру и чертежи, тогда как я открыл для себя дизайн и эскизы. И вот мы здесь… Знаменитый архитектор Южной Кореи Мин Юнги и законодатель сегодняшней моды, экстравагантный модельер Пак Чимин. Чонгук оставляет лёгкий поцелуй в уголке Чиминовых губ. — Ты проделал длинный путь от одинокого мальчика до знаменитого и всеми узнаваемого Пак Чимина. Я очень тобой горжусь. Похвала оседает чем-то горячим где-то в области солнечного сплетения. На мгновение Чимину даже кажется, будто не он здесь старше Чонгука на одиннадцать лет, а Чонгук его. Слова признания кажутся чем-то очень важным, значимым, оценивающим весь его долгий труд. — Я бы точно предложил тебе дружить, если бы мы встретились раньше, — Чонгук приобнимает его со спины, окольцевав его тело своими руками. — Тебе бы не пришлось чувствовать себя тогда одиноким. Но, увы, я тогда ещё болтался в моём отце. Чимина смешит формулировка последнего предложения Чонгука. Он тепло улыбается и вытягивает шею, чтобы дотянуться и мягко поцеловать своего соулмейта чуть выше скулы. Тепло рук и светлые эмоции выравнивают настроение и для Чимина. Хочется застыть и остаться в этой комнате, вот так, с Чонгуком рядом. Но идиллию разрушает внезапный звук разбивающегося стекла на первом этаже. Спуститься вниз в гостиную не отнимает много времени и не составляет огромного труда. Чонгук обнаруживает свою маму с дрожью в руках. Из них выскользнула та самая ваза с камелиями, расплескав холодную воду по полу. — Мама?.. — зовёт он её, весь поджавшийся где-то внутри в тревоге. — Что не так? Но она реагирует на него не сразу, не сразу регистрирует его присутствие рядом с собой, его ладонь, касающуюся где-то между её острых лопаток, торчащих из-под свитера. Её взгляд смотрит не на Кан Инро, а на кого-то другого, застывшего в нескольких метрах от неё. — Папа, — Чимин взывает с недоумением к мужчине, которого Чонгук раньше не встречал. — Что происходит? — Дорогой? — Кан Инро тоже в замешательстве окликает своего мужа. Она подходит к нему, чтобы мягко потормошить его за плечо, но мужчина так и продолжает с округлившимися глазами обескураженно смотреть на другую женщину. — Дорогой. — Ты… — он выдавливает из себя будто через силу, адресуя свои слова ей. — Это ты… Та… Та девчонка… Та девчонка? Чонгук непонимающе смотрит то на свою маму, то на отца Чимина. И, Господи, кажется, его сейчас просто порвёт от осознания. Т а д е в ч о н к а. Быть не может. Быть не может, чтобы это был он — тот, о ком мама рассказывала крайне редко, о ком и так не знала ничего. Это… Это невозможно. Его мама и отец Чимина — истинные? — Это же Вы, да? — совсем не так Чонгук планировал познакомиться с папой своего соулмейта. Не этими словами он хотел поприветствовать человека, который воспитал Чимина. Если это правда… Значит, мама и Чимин уже однажды встречались, очень и очень давно. Ей было едва ли восемнадцать, а Чимину — всего одиннадцать. Но прошло больше двадцати лет с того момента. Как бы они могли узнать друг друга? Хван Хисун говорила, что её предначертанный был не один, а с сыном, которого держал за руку в тот день. Она… Она была беременна Чонгуком тогда. У него… У него к восьмому месяцу уже была полностью сформирована линия времени-метки на его крошечном запястье. Двадцать лет назад они с Чимином были так близко друг к другу… В голове не укладывается просто. — Это Вы… Вы тот мужчина, решивший откупиться от неё деньгами, да? Это же Вы, я прав? — Чонгук срывается на озлобленное рычание, будучи не в силах утихомирить разразившуюся грозу внутри его груди. — Вы истинный моей мамы… Пак Хёнхо тяжело сглатывает, оправа очков съехала вниз его переносицы. Он переводит удивлённый взгляд уставших глаз с Хван Хисун на Чонгука и несколько раз моргает, будто не может в это поверить. — Ты… — его губы слабо шевелятся, формируя слова. — Ты… Это тобой она была беременна тогда… Истинным моего сына… — Ч-что?.. — Чимин делает шаг ближе к отцу, шокированный и ошеломлённый происходящим. — Ты — соулмейт госпожи Хван? Папа, что ты такое говоришь? — Хисун… — осторожно зовёт другую женщину по имени Кан Инро. — Ты в порядке? — Хи-сун… — повторяет за ней Пак Хёнхо по слогам, будто пробует это имя на вкус. Слышит его впервые. — Так вот, как тебя зовут… Хван… Хван Хисун. Они двадцать лет являлись друг другу предначертанными, хотя до сих пор даже не знали имён. Этой встречи никто не ожидал. Никто не мог её предвидеть. — П-Пак Хёнхо, — первое, что говорит мама, как только немного выходит из ступора; просто называет его имя. Атмосфера накаляется, твердеет. Ею практически невозможно дышать. Молчание неуютное, холодное, потрясающее сознание, когда до сих пор отказываешься поверить в то, что разворачивается перед собственными глазами. Истинные. Истинные. Истинные. Они были обещаны друг другу Судьбой, как и Чонгук с Чимином. — Думаю, нам нужно дать им момент, возможность поговорить, — первой нарушает тишину Кан Инро, неловко и растерянно почесав костяшкой пальца свой висок. Первая мысль Чонгука — схватить руку мамы и в торопливом порядке вывести её из этого дома. Отвезти её туда, где она будет чувствовать себя любимой, нужной, важной. Окружить её заботой, лаской, нежностью. Больше никогда не показываться здесь и не говорить об этом месте. Не говорить о Пак Хёнхо, который в день их встречи предложил ей сумму денег, ведь побоялся, что истинность с другой женщиной могла разрушить его счастливый брак, его семью. — Пожалуйста… — едва различимо просит мужчина у мамы Чонгука. — Прошу тебя… Он думает, что имеет какое-то право что-то у неё просить? Серьёзно? Чонгуку не дают огрызнуться чем-то ещё; Чимин выводит его за собой из гостиной на второй этаж, направляясь в свою комнату. Кан Инро оставляет осколки разбитой вазы на полу и покидает пространство, чтобы обеспечить маме Чонгука и своему мужу полную приватность. Встретившись спустя двадцать лет, они остаются наедине. — Давай… Давай присядем, — предлагает ей мужчина, указав на диван у кофейного столика. Какое-то время мама Чонгука колеблется, смерив Пак Хёнхо прохладным взглядом. Но затем она присаживается рядом с ним на диван, наблюдая за тем, как он тянется за перевёрнутым стаканом на столике и графином с виски. Жидкость не задерживается в стакане надолго, мужчина делает большой глоток, опустошая ёмкость практически тут же. Хван Хисун не спрашивает, можно ли ей тоже. Ей н у ж н о, даже если разрешения ей никто не даст. Второй стакан малость дрожит в её вспотевшей от волнения ладони. Она наливает себе немного. Так, чтобы стать храбрее. Так, чтобы морской узел внутри неё развязало. Так, чтобы факт их новой встречи, спустя двадцать чёртовых лет, почувствовался наконец реальным. Горло обжигает. Тело будто кидает в жар. Пак Хёнхо просто смотрит на неё, пока она морщится, пытаясь примириться с крепостью выдержанного и явно недешёвого напитка. — Как… Как ты поживала все эти годы? — пытается начать хоть с чего-то он. — Ты можешь не притворяться, что тебе интересно. Двадцать лет назад твой поступок уже и так всё сделал за тебя, — её слова в ответ звучат жестоко, но правдиво. — Вряд ли тебе действительно хочется знать, как я провела эти годы. Выживала. Растила детей. Вкалывала, словно проклятая. И всё ради них. Главное, я не умерла. Но ты это и так знаешь без меня. Наша метка бы угасла, случись со мной что, и ты бы узнал о моей смерти самым первым. — Ты не поверишь, если я скажу это, Хисун, но не было ни дня, чтобы я не пожалел о том, как поступил в тот день с тобой. Не было ни одной ночи, чтобы я не корил себя. Не думал о том, как сложилась твоя жизнь. Ты… Ты родила на свет истинного моего сына… — Хочешь — можешь простить себя, Хёнхо, если тебе оттого станет легче, — она шмыгает носом и наливает себе ещё немного виски. — Лично мне твоё «прости» ничего не даст. Не потому, что я помню зло, помню боль, унижение, оскорбление, эмоциональный урон, который мне тогда нанёс твой жест. А потому что это ничего уже не изменит, ничего уже не значит. Сейчас это стало чем-то большим, чем мы с тобой. Сейчас это о Чонгуке и Чимине, наших детях. — Хисун… — Ты хреновый истинный. Но, ты хороший муж, прекрасный отец, поставивший защиту своей семьи превыше всего. Я понимаю, — она качает головой, делая небольшую запинку. — Мы все пошли на жертвы. Если хочешь знать, я никогда не претендовала на место в кругу твоих близких или твоём доме. Я никогда не хотела уводить из семьи чужого мужчину. Я не хотела, чтобы твой сын… Чтобы Чимин страдал, я бы не доставила ему такой боли. Мне было это не нужно. Я… Я была молодой мамой. Одиноким человеком, который просто нуждался в соулмейте. В ком-то, кто смог бы меня понять. Просто… Просто существовать для меня. Но я научилась жить так, будто ты — просто цифры на моём запястье. Они помогли мне, мои дети. Тэхён и Чонгук. Ты сделал свой выбор тогда, так живи с ним, Хёнхо. Люби свою жену. Будь лучшим отцом Чимину. Не заставляй Вселенную жалеть о своём поступке. Но я умоляю тебя… Не мешай нашим детям выбирать друг друга. Разреши им быть счастливыми. Позволь им выбрать это. — Я… Я и не думал запрещать им. Для меня как для отца нет ничего более важного в этой жизни, чем счастье моего сына. — Возможно, у нас с тобой не получилось, — продолжает мама Чонгука, — возможно, всё было предрешено уже тогда, и всё к этому вело. В тот день встретились не только мы с тобой, Хёнхо. Но и они тоже. Косвенно. Их таймлайн не запустился, потому что Чонгук тогда ещё был под моим сердцем. Он ещё на тот момент не пришёл в эту жизнь, но Судьба уже знала. Она уже сплела нити между нашими детьми. Не забирай у них это. — Я не заберу. Я обещаю тебе, Хисун. Клянусь. — Хорошо… Это… Хорошо… Она дарит ему грустную полуулыбку, решая, что на сейчас этого вполне себе достаточно. Достаточно знать, что они находятся на одной стороне и ставят приоритетом счастье своих сыновей. Достаточно знать, что двадцать лет таймлайн отсчитывал время стабильно. Достаточно знать просто имя. О большем сейчас думать просто не можется. О большем сейчас говорить никто из них не готов. Тем временем в детской комнате Чимина разражается настоящий шторм. Чонгук целится крепко сжатым кулаком куда-то в стену и бьёт резким движением, чтобы дать волю всем разрывающим его чувствам. От удара по механизмам на стене тут же заискрились пиксели и пошли волны, но вскоре поверхность снова становится ровной полимеризацией, и изображение вновь транслирует пастельно-голубой цвет обшивки комнаты. Чимин менял окрас стен и их текстуру по настроению, с помощью пульта. Рука Чонгука расслабляется, но дыхание всё ещё неровное, тяжёлое. Пальцы дрожат, костяшки покраснели. Чимин чувствует это, он ощущает всю силу Чонгуковой ярости, все его попытки удержать это где-то в себе, пережечь, пересилить. Он ощущает привкус несправедливости, разочарования, злости на весь мир. Он перехватывает руку Чонгука обеими своими тёплыми ладонями, и мальчишка Чон будто против воли делает размеренный медленный вдох и выдох. — Ты как, Чонгук? Чимин знает, как он. Он чувствует это каждой клеточкой своей души. Но нужно услышать это непосредственно от мальчишки. Нужно разговаривать с ним, привести его в чувство. — Не знаю… — Чонгук делится с ним коротко, без объяснений. Объятия. Чимин заключает в них тело своего истинного, соскребая из себя все остатки своего спокойствия, чтобы поделиться ими со своим соулмейтом, пока жар негодования и отрицания не сжёг дотла всё рациональное. Это не значит, что открывшееся откровение никак не влияет на Чимина. Нет. Он так же обескуражен тем, что узнал об их родителях. Но эмоции хоть что-то исправят? — Ненавижу то, каким спокойным я себя с тобой чувствую… — Чонгук размякает в его руках после тщетных попыток сопротивлений. — Я не хочу быть спокойным… Не сейчас… — Твоя злость бы как-то изменила прошлое? Поменяла бы суть вещей? — негромко задаёт ему вопрос Чимин. — Нет… — Тогда не трать силы на это. Нам остаётся работать лишь с фактами. Чонгук немного отстраняется от него, но совсем с себя его руки не скидывает. Близость Чимина заземляет. Даёт возможность посмотреть на вещи со взрослой, объективной точки зрения, откинув в сторону эмоции. Ему всё ещё хочется взять и забрать маму из этого места. Увести её подальше. — Чонгук, она будет в порядке… Твоя мама. Мой отец не обидит её, — уверяет его Чимин, ощущая, как чужой пульс бьётся прямо в центр его ладони. — Он уже обидел её. Двадцать лет назад. Он уже причинил ей боль. — И он сожалеет, слышишь? Он всю жизнь живёт с сожалениями о том дне. Ты знаешь, как трудно просыпаться каждый день с чувством вины, зная, что то, как ты поступил, — непростительно? Я не защищаю его. Я был там в тот день, — он мягко придерживает Чонгука за подбородок, чтобы младший мужчина не посмел отвести от него взгляд. — Они встретились у меня на глазах. — Ты знал, что они соулмейты? — Нет, — твёрдо отвечает Чимин. — То есть, я знал, что у моего папы есть предначертанная. Но я не помню очертания её фигуры. Ни лица, ни цвета её волос, ни того, что было на ней надето в тот день. Чёрт подери, мне было всего лишь одиннадцать лет, Чонгук. Помню лишь, что она была беременна и толкала коляску с уже родившимся тогда другим её малышом. Я понятия не имел, что это был Тэхён. Я понятия не имел, что ты был от меня так близко, ещё нерождённый. Но я ощутил тогда твоё присутствие, клянусь. Метку кольнуло в первый раз. Эти ощущения я помню больше, чем то, как выглядела твоя мама. Чонгук немного успокаивается, не разрывая зрительного контакта. Гроза внутри его груди потихоньку перерастает в обычный дождь с переменчивыми проблесками солнечных лучей. — Когда я увидел госпожу Хван снова, через двадцать лет, я совсем не узнал в ней ту молодую женщину, которой папа в страхе дал денег в день их встречи. И она не узнала меня тоже, ведь я уже давно не тот ребёнок, которого она видела буквально раз в жизни. Я знаю, что мой папа тогда сделал. Его поступок нанёс мне эмоциональную травму, которую мне никогда не забыть. Моя мама была в ярости, когда он ей рассказал. Она всегда очень трепетно и уважительно относилась к вопросу истинности, поэтому восприняла это очень лично. Она не разговаривала с моим отцом почти полгода, когда узнала, как он поступил с твоей мамой. Я же пообещал себе уже тогда, что в момент, когда я встречу тебя, я ни за что от тебя не отвернусь. Кем бы ты ни был. Чонгук не регистрирует того, как поволока горячих слёз застилает глаза, как что-то незримое будто сжимает его горло, всю его суть. — Ты — моё благословение, Чонгук. Ничто не изменит этого. Ничто не повлияет на то, что я к тебе испытываю. Я здесь, с тобой, во всех сложностях, через которые ты проходишь. Чонгук выпускает задушенный звук откуда-то из самой глубины его нутра, позволяя Чимину осторожно растирать по его скуле скатывающиеся вниз слезинки. — Я ни за что не отрекусь от тебя. Я никогда не откуплюсь от тебя. Ты мой, Чонгук. Мой, чтобы беречь. Мой, чтобы любить. Ему кажется, он ещё никогда не нуждался в Чимине так сильно, как сейчас. Он ещё никогда прежде не чувствовал себя настолько кому-то нужным. Когда Чимин говорит ему такие слова, смотрит на Чонгука так, словно он — самое драгоценное, что только есть в этом мире, обнимает так, будто завтра не существует, Чонгук понимает, что наконец-то готов. Он готов по-настоящему двигаться вперёд и не чувствовать при этом сомнения. — Ч-Чимин… — М? — Я хочу… Я хочу жить с тобой. В той нашей квартире. Я хочу. Чимин смотрит на него восхищённо, словно не верит. — Ч-Чонгук-и… Ты уверен? — Уверен. Больше у него не осталось колебаний или опасений. Впервые в жизни он уверен.

***

Эта зима была достаточно сурова с Тэхёном. Она многое отобрала у него, многому научила и стала сложным испытанием, которое он с трудом прошёл. Ранний март приносит первое едва уловимое тепло, первое чувство весны. Первые мысли о том, что что-то тёмное в его жизни наконец подошло к концу. Иногда он всё ещё страдает от последствий той аварии, которая отправила его в глубокую кому. Иногда он проводит вечер в мыслях о Намджуне и Сокджине, а затем срывается к месту их захоронения и приносит им горячий шоколад в термосе. Иногда он чувствует непривычное одиночество, разглядывая пустую Чонгукову кровать и не находя его вещей на прикроватном столике, потому что скоро будет чуть больше двух недель, как они с Пак Чимином съехались. Иногда у него нет времени думать о чём-то другом, кроме как о работе, и Тэхён любит это, как бы ни звучало странно; работа погружает, уносит усталостью в новое завтра, а на остальное уже просто нет ресурса. Иногда… Иногда он проводит вечер в обществе господина Юнги. Думает о том, кем по-настоящему видит для себя этого мужчину. Кем считает его. Кем воспринимает. Насколько близко он готов подпустить его к себе. Но размышлять о природе их взаимоотношений сквозь призму своих собственных ощущений это одно, а предполагать, кем ты приходишься своему бывшему истинному, — совсем другое. Голографические деревья сакуры рассыпают на дороги улиц цифровые нежно-розовые лепестки. Они растворяются, совсем немного не долетая до комков снега, подтаявшего на первых тёплых лучах солнца. Тэхён делает глоток кофе, которым его угощает коллега, и пропускает мимо ушей что-то не шибко содержательное, что покидает губы другого мужчины. Пак Соджун кажется ему неплохим человеком, трудолюбивым, жизнерадостным и даже немного взбалмошным. Тэхён не слепой, чтобы не замечать интереса мужчины, его взгляда, его комплиментов. Даже приглашение на кофе имеет для его коллеги больше веса и значения, чем для самого Тэхёна. Он присматривается, пытается понравиться, пробует сблизиться и узнать Тэхёна получше. Заворачивает в тонкий слой юмора на самом деле серьёзное предложение как-нибудь вместе поужинать. Желательно, не после работы. Желательно, не в качестве коллег. — Спасибо за кофе, — негромко благодарит Тэхён за угощение своего коллегу. Пак Соджун улыбается ему ярко, кивает, будто в этом нет ничего такого. — Мне приятно знать, что тебе понравилось. Что ты согласился провести время в моём обществе даже в наш обеденный перерыв. Тэхён не знает, чем ему ответить. У него нет, того, чего от него ожидает Соджун. Нет обратной симпатии. Нет сияния в глазах. Он даже не знает, зачем согласился на кофе; всё просто вышло как-то само, будто ему не оставили выбора, кроме как взять и сделать это. Он знает, что всегда может сказать «нет», но отказ, когда тебе предлагают что-то на глазах у других работников офиса, наблюдающих за твоим ответом, будто загоняет тебя в рамки и не оставляет альтернативы. «Соджун ведь так старается завладеть хоть капелькой его внимания. Неужели Тэхён такой бессердечный, чтобы не выпить с ним кофе? А там, гляди, может, и завяжется у них что, — именно такой шёпот гулял эхом по коридорам их конторы. Кто-то посчитает его зазнавшимся эгоистом, и лишь малое количество увидит в этом форму эмоционального насилия и тонких психологических манипуляций. — Соджун, я признателен тебе за всё, что ты делаешь для меня, — начинает Тэхён, выдохнув с тяжестью. — Но у этого не может быть продолжения. — Что? — улыбка с лица мужчины пропадает не сразу, но в конечном счёте от неё не остаётся даже мимических заломов в уголках губ. — Я не дам тебе того, чего ты можешь ожидать от меня. Возможно, Тэхён просто слишком сломан, чтобы в кого-то влюбляться. Возможно, он уже влюблён, сильнее, чем прежде, но ещё не признал эти чувства. — Дело не в тебе. Я просто… Я не готов к отношениям, понимаешь? Возможно, он готов к ним, но не с Пак Соджуном, чей свет просто слепит так, что на него даже не посмотреть нормально. Он… Он слишком хороший. Слишком добрый. А Тэхён просто слишком разрушен. — Прости. Я не хочу ссоры с тобой. Я не хочу недопонимания. Ты мой уважаемый коллега, и я просто хочу работать. Я не ищу любви. Возможно, он уже нашёл её. — Я не ищу «своего человека». Возможно, он уже у него есть. — Серьёзно. Я не хочу ранить твои чувства. Надеюсь, ты услышишь и поймёшь, что я имею в виду, — он поднимается из-за стола, отставив в сторону чашку недопитого кофе, и поправляет воротник своего тёплого пальто. — Ещё раз прости меня. И спасибо тебе за кофе. Я заплачу за него, если ты не против. Я надеюсь, что мы сможем быть друзьями, коллегами и мирно сосуществовать в офисе. Но если Соджун — друг, тогда кто Юнги? Снежная корочка хрустит под подошвой его обуви. Неаккуратный и торопливый шаг на льду — и Тэхён поскальзывается, больно встречаясь с землёй бедром. Он подавляет в себе желание хныкнуть, но держится. Сам виноват. Сам не видел, куда шёл. — Ты в порядке? — слух цепляется за знакомый низкий голос с небольшой хрипотцой. — Ты цел? Рука мужчины вытягивается к нему, приходит на помощь. Тэхён позволяет себе несколько мгновений прострации, просто уставившись на фигуру Мин Юнги, обеспокоенно нависшим над его распластанным телом. Всегда здесь. Всегда страхует. Всегда стережёт. Всегда слушает. Всегда рядом. Но если он здесь, то как много он слышал из того, что Тэхён сказал Соджуну? В прочем, скрывать ему нечего. — Цел, — отвечает Тэхён, вернув себе обладание дыханием. Он позволяет старшему мужчине помочь себе встать обратно на ноги, взять под контроль координацию собственного тела и чисто ради приличия спрашивает, что он здесь делает. — Я просто был поблизости. Всегда поблизости. Всегда тут, чтобы успеть. Всегда защищает. — Спасибо… Спасибо, что Вы рядом, господин Юнги, — хочется сказать большее, но грудную клетку будто что-то сдавливает. Тэхён начинает двигаться в сторону своего офиса, так как обеденный перерыв вот-вот подойдёт к концу. — Всё в порядке… «В порядке». Да, наверное, так и можно сказать. Но что вообще такое, этот «порядок»? Каков он между ними? — Погоди, — останавливает его в проулке Юнги и снимает с себя длинный клетчатый шарф, которым затем укутывает Тэхёна. — Вот, так будет теплее. Мальчишка Ким так и застывает на месте, почти даже не моргая. Просто смотрит на него в упор, будто то, что только что сделал для него Мин Юнги, стало просто финишной прямой. Всегда заботится. Всегда проверяет, чтобы было тепло. Всегда создаёт комфорт. Если любовь не заключается в этом, тогда какая она? Тэхёну кажется, он больше не выдержит этого непонимания, неопределённости между ними. Прослойка льда между ними слишком тонкая, по ней могут легко пойти трещины, но нужно знать наверняка, прежде чем её окончательно сломать. Сломать и позволить себе уже хоть что-то. — Вы же… Вы же не играете со мной, да? — вопрос вырывается из него быстрее, чем он успевает обдумать, задавать его или нет. Он снова начинает торопливо идти, будто боится получить на него негативный ответ. Но не то чтобы как-то можно было отменить его, отмотать время назад и не спрашивать. Всё уже сделано. — Тэхён, я… — начинает объясняться перед ним старший мужчина, но Тэхён не даёт ему закончить: — Кто мы друг другу? — перебивает его мальчишка Ким, оглядываясь достаточно резко, чтобы семенящий за ним мужчина тут же остановился и замер на месте. Юнги несколько раз моргает на рефлексах, его кадык двигается под тонкой кожей, как индикатор того, что скопившаяся во рту жидкость проглатывается. — Мы знакомые? Друзья? Бывшие истинные? Несостоявшиеся возлюбленные? Кто мы, господин Юнги? Не говори, что наша тишина ничего для тебя не значила. Не говори, что наши вечера долгих разговоров — лишь пустой звук. Не говори, что не чувствуешь, как громыхает в груди твоё сердце, когда я рядом. Не говори, что ты здесь просто так. Не говори, что это жалость. Не надо. — Кто… Кто я для Вас? — задаёт ему вопрос Тэхён, отчаянно прогоняя желание расплакаться. Его голос звучит хрупко, будто вот-вот сорвётся. Отступать уже некуда. Кто он для Мин Юнги? Кто он для него даже без истинности? Он не знает, как справится с тем, что сейчас услышит. Возможно, он просто, как всегда, смешон, как всегда нафантазировал себе всякое. Снова полюбил что-то, что жило лишь в его голове красивой идеей. Без их Вселенной. Без метки. Просто к самому Мин Юнги. Привык к теплу. Привык к рукам. Привык к присутствию. Привык ждать встречи с ним. Привык смотреть на него. Привык к его объятиям. Привык к его смеху, его молчанию, его голосу. Он привык к тому, что рядом с ним спокойно. Он привык к тому, как от него трепещет сердце. Что, если господин Юнги сейчас посмеётся и махнёт рукой? Но лицо мужчины серьёзное, нет ни намёка на веселье. В его глазах нет галактик, нет солнц, нет хвостатых комет. Но в них есть тепло, в них есть что-то, к чему Тэхёну неустанно хочется тянуться. В них есть весна, есть начало, есть второй шанс. Старший мужчина делает несколько неторопливых шагов вперёд и сокращает то небольшое пространство, что оставалось между ними. — Ты всё, Тэхён, — проговаривает господин Юнги, едва ощутимо коснувшись расслабленной ладонью прохладной Тэхёновой щеки. — Для меня, ты всё в этом мире.