Часть зари

      Зима свалилась на голову как-то совершенно внезапно. Казалось, будто ещё вчера едва-едва начинали золотиться в густом лесу некоторые кроны под нежный шёпот листвы, но вот уже речушки схватились льдом, а коню пришлось тебеневать – снег спрятал прокорм, налетев долгой и липкой метелью. И Солнечный берег разом прекратил быть солнечным. Природа заснула и здесь, как засыпает каждый год. Но очнулся от спячки Орден и потревожил покой своей Пророчицы, настойчиво пригласив к уже будто и позабытому сотрудничеству, и отказать не вышло. Былая жизнь накрыла валом, разбилась пенной шапкой об отвыкшую голову, попросту оглушила. Однако нужно было снова ловить ритм и попадать в шаг, но в этот раз не думать лишь о себе одной, а позаботиться и о новом приятеле, которого Сири привезла с собой в город. О приятеле, который сейчас занимал мысли куда больше положенного и дозволенного.        Они поняли быстро. Конечно, Джеспар разобрался скорее Калии. Но ровно на один день. И только покачал головой, вздыхая.        – Гиблое это дело, Сигрид, – зазвучало глухо в укромном закутке «Кочевника» в один из ленивых и снежных вечеров. С момента ее с Тараэлем возвращения в Арк не прошёл и месяц, и свыкнуться с городским гулом было все ещё сложно, пусть таверна и стояла в эти дни почти пустой.       – О чем ты? – Она опустила кружку на стол и потерла виски.       – О чем я? О том самом. О чем ты молчишь уже который день. О том, из-за чего не хочешь сидеть в такую чудную погоду дома у собственного камина. Точнее, хочешь.        – Сложный ты. Хочется мне сидеть в компании доброго друга, а не там, представляешь?       – Я вижу тебя здесь каждый день.        – И я тебя, Даль’Варек, и я тебя…        Джеспар постучал мундштуком по губе и тяжело вздохнул.        – Ты от себя так не сбежишь. От него – пусть. Но ничего это не решит.        – Не имею понятия, что ты там такое подразумеваешь…       – Как же. И поэтому ты решила сегодня со мной до полуночи просиживать? Ну, я пытался. – Он со скрипом отодвинул свой стул, собираясь подняться.       – Постой.        Светлые брови дёрнулись в немом вопросе.       Она зарылась пальцами обеих рук в волосы. Стул напротив снова скрипнул.        – Давно?       – Я тебе засечки оставлять буду? «Вот, мол, Сигрид, первый твой день, когда веселая и беззаботная жизнь катится в жопу»?       Ладони холодные. Лоб тёплый. Под веками бьется серыми вспышками. Приятно.        – Вижу, все довольно плохо.        – Все херово. Вы, мессир, совершенно правы.        – Рассказывай, я буду слушать.        – И верно. Советовать тут нечего, сама понимаю… – Она отняла руки от лица и уткнулась взглядом в стол. – Месяца два точно будет. Сначала думала, что кажется мне. Что… Ну не серьезное это, а как обычно. Почешется и забудется.        – А на деле?        Она усмехнулась.        – Чешется, да не там.        Джеспар едва заметно раздул ноздри.        – Я не знаю. Ты меня постарше будешь, видел всякое, знаешь больше… – продолжила Сири. – Дело гиблое, да. Куда ему вот это все?..       Собеседник снова тактично промолчал, а она опрокинула кружку.        – Умом я понимаю. Всё, целиком и полностью. Но…       – Но человеческую надежду слишком сложно убить, и живет она не в уме, – продолжил за неё Даль’Варек. – Послушай… Я не знаю на самом деле, чем ты думала, когда решила его в своём доме поселить, уже имея, так сказать, набор симптомов.        – Мы обсуждали это ещё задолго до… Что вернёмся в город, и у меня есть где жить. Что нечего тратиться на комнату в таверне, что…       – Хорошо. Просить его съехать теперь не будешь?        – Не буду.        – Сама?..       – Тоже нет.        Он шумно выдохнул.        – Я не знаю, что с тобой делать.        – Я не знаю, что с собой делать тем более. – Она закрыла глаза и снова уперлась лбом в ладони.        От признания своего бессилия сделалось как-то удивительно легко. И дело было даже не во вскрытии этого зудящего нарыва перед близким человеком, но скорее перед самой собой. Джеспар? Пусть знает, ничего это не изменит. Себе же открыться оказалось и больнее, и важнее сразу.       – Ты сотлеешь так совсем, – прозвучал откуда-то голос.        Скорее всего.       Внезапно пробрало чувство благодарности Джеспару – не пытается шутить и – самое главное – преуменьшать, списывая на разыгравшийся интерес, как случится иной раз в очередной интрижке. Случалось раньше. Теперь же мысли о подобных приключениях претили. И хотелось на самом деле лишь одного – отдаться с головой той твари, что поселилось в груди и дерёт изнутри когтями.        – Я вот что тебе скажу: рано или поздно, но пройдёт. Как именно и что будет после – тот ещё вопрос. Но это не навсегда.        – Или станет все равно, или станет хуже, ага…        Другие варианты не рассматриваются. Их нет, и не может быть.        – Я бы на твоём месте… Да черт его знает, что я бы.        – Сбежал. – Она подняла голову. – Не надо на меня так смотреть. Я тебе завидую. Мне не хватит на такое сил. Я ему нужна.        Как способ. Как инструмент, как прибор. Как следопыт, конюх, кухарка, партнёр в упражнениях, распорядитель домашних дел… Как компас в мире живых. Как доска в шторм. И в лучшем случае – как друг. В лучшем.        То, что на взаимность рассчитывать нечего, прекрасно понимали сейчас оба. И оба молчали за ненадобностью проговаривать очевидное. Джеспар отвёл взгляд на масляную лампу и напряжённо покусывал трубку, а Сири невидяще уставилась в дальний угол. Стало на миг смешно. Сколько лет прошло с давнего обещания? Два? Три? Чего стоит собственное слово? Зареклась же ввязываться, накрепко и насовсем. Никаких чувств, только телесное.        Два-три года – не так и мало.       Заткнись. Ты пока ни во что не ввязалась.       Пока.       – Я знаю прекрасно, чего ты хочешь, – нарушил молчание Джеспар. – И я не стану тебе этого говорить.        – Скажи.        – Милая леди, ты и так выглядишь как побитая кошка.        – Скажи.        – Эх… Тебе было бы приятно услышать, что можно хотя бы попробовать, прежде чем отчаиваться.        – Было бы.        – Ты сделаешь хуже.        – Понимаю.        – Не лезь. Пожалуйста.        – Думаешь, нет шансов совсем?        – Думаешь иначе?.. – Он горько усмехнулся. – Я узнаю это. Цепляешься за малейший проблеск, когда на самом деле света и нет. Жаль, что не нашли пока от этой хвори противоядия.        Хворь. И не назовёшь по-другому.        – Единственный тебе совет могу дать. Если ты действительно уверена, что это всерьёз и надолго.        Она перевела на него взгляд.        – Запасись терпением. Ему и нескольких месяцев мало будет, и года, и, может, двух. Дай ему жить. Живи сама. И смотри, что будет дальше.        И года.       И, может, двух.       Выдержишь? Или отболит и забудется? А если дороги разведут? А ведь еще нужно дожить…       – А пока… Радуйся тому немногому, что есть. Есть же что-то?        Есть. Есть разговоры, есть быт, есть примитивная, но такая нужная забота, есть шутки, слишком мрачные для подсолнечного мира. Есть хрупкое доверие – тихие песни под вой ветра за цветными окнами, бесконечные пересказы сновидений, живое тепло, когда тревожит кого-то очередной кошмар… Ничтожно мало. Неизмеримо много.        Не лезь. Пожалуйста.       Ведь потеряешь всё.        Джеспар внезапно уставился за ее плечо и весело фыркнул, подняв брови.        – Ну и ну, кто решил нас порадовать своей компанией и вылез из норы!       Сердце больно екнуло. Оборачиваться не решилась – узнала по звуку шагов.       – Варек.       – Нарис.       Скупое приветствие, руки не протянул – никогда не протягивает. Прикосновение под запретом. Для всех. Кроме неё.        Тараэль отодвинул пустующий стул и сел рядом.       – Так чем обязаны? – Джеспар расслабленно откинулся на спинку и втянул дым. Едва слышно затрещал табак.       – Захотелось глянуть, чем себя балуют дети солнца после заката.        Взгляд лизнул щеку.        Который час?..       Джеспар ухмыльнулся.        – Я так понимаю, что пропажа нашлась в целости и сохранности?        Снова цепкий взгляд. Пришлось повернуть голову.        – Давно не виделись, – вздохнула она, избегая смотреть Тараэлю в глаза.       – Могла предупредить…       – Да-да, я знаю… – перебила его Сири.       – Что расскажешь, раз уж уселся? – вмешался наёмник.       – А у вас тут кого-то хоронят? Не слыхал, конечно, чтоб «Последний путь» приводил почивших в таверну…       – Хороним наш покой и мирный разговор с твоим приходом. Очевидно. Рад, кстати, тебя видеть.        Тараэль хмыкнул, но ничего не ответил.        – Выпьешь? Пока трактирщик не уснул совсем.       – Нет. Собственно, могу и уходить. Хоть и сомнительно мне, что никто здесь не помер.        Он скосил взгляд, снова всматриваясь в Сири.       – Я тоже пойду, – неожиданно даже для себя выдала она и встала из-за стола. – Поздно. Нужно завтра утром наверх лезть, с Калией увидеться…       – Вот и славно… – прошелестел Джеспар. – А кстати. Сири, тебе бумажку вручили уже?        – А?       – Ну, через неделю на празднование…       – А-а. Нет. Калия сказала, что «Далям» раздают первее всех. Пойдёшь, кстати? – Она набросила на плечи тонкий шерстяной плащ, спешно сдернутый со спинки стула. Слишком холодный для зимы, но тёплый ровно настолько, чтоб дойти скорым шагом от дома до таверны. И обратно.        – Чтоб я, и проигнорировал такую редкую возможность посмотреть на толпы красивых дам и господ при всем параде? Разумеется, пойду.        Сири улыбнулась.        – Если это будет всего-то «посмотреть», то…       – То не звать меня Джеспаром? – Он озорно вздернул бровь. – Тебе тоже письмецо пришлют. Не могут не. Эй, только не вздумай идти по ее приглашению!       Тараэль тихо усмехнулся и поднялся следом.        – Как я могу посметь. Придётся ведь вываляться в смоле и красных перьях, а мне не идёт. Уступлю веселье вам.        – А я вот не согласен, пошло бы как корове вымя. Но как знаешь.        – Бывай, Варек.        – Доброй ночи, господа. Доброй ночи…       Джеспар остался в задумчивости докуривать трубку, за спиной скрипнула дверь, а под сапогами – свежий снег. Мороз мигом укусил за уши, и пришлось накинуть капюшон. Хорошо хоть метель прекратилась.        – Как… успехи?.. – бросила она через плечо.       – Понял только, что ничего не понимаю, – донёсся ответ.       – Уже неплохо.        Тихий вздох. Догонять не хочет – идёт немного позади и сбоку. Так безопаснее. Но только если смотрят по сторонам оба. Ее же занимала исключительно обледеневшая под не самым толстым слоем снега брусчатка и излишне скользкие подошвы сапог. И качка в голове – крепкий был грог, привычный разбодяженный эль оказался ему ни в какое сравнение.        – Идёшь как гусыня. Смотреть страшно, – не оставил это без внимания Тараэль.       – Так иди впереди и глаза побереги, ощеул.        – Не. Пастух ходит за гусями, а не перед.        – Ты меня не зли. Щас как зашиплю, как брошусь…       Он рассмеялся.        Присутствия достаточно. Когда он рядом, когда все так обманчиво хорошо, тварь в груди прячет когти и нежно мнёт изнутри мягкими лапами. Но она как печка – требует дров, все больше и больше. Жесты, лишенные глубины замечания, случайные разговоры, взгляды – ломкий хворост, хватает только чтоб ненадолго унять прожорливую дрянь. Вершина же блаженства для неё – прикосновение. Редкое, но самое желанное подношение. А если в прикосновение вложена забота…        Руку поймала рука. Чужая. Тёплая, кожа грубая. Сейчас отпустит.       – Замёрзла.        Даже не вопрос. На такое и отвечать не надо.        Он поравнялся с ней.       Отпускай. Пора.       …то горят уши, но не от стыда или досады, и тварь в груди в экстазе распирает, и нутро печёт, печёт, печёт…        Отпускай.        Пожалуйста.       Для него это ничего не значит. Он не видит в этом то, что стала видеть она. Для него истина проста: чтоб оставаться на плаву, в прохудившейся лодчонке одинаково нужны оба. Так решили ещё высоко-высоко в горах будто целую жизнь назад, когда ничего не было, кроме друг друга. Так все и идёт. Если один начнёт сдавать, лодчонка обязательно потонет. Плевать, что водоворот уже давно позади.        Отпускай.       Немедленно.       Она высвободила руку. Хруст снега под ногами размазался, затих за тяжелым и громким ритмом сердца.        Присутствия не достаточно.       От пытливого взгляда спряталась за капюшоном и потуже обернулась в плащ – смотри, мол, не мёрзну. Грустный вздох он услышал наверняка.        Гиблое это дело, Сигрид.       Потому что нельзя вытряхнуть покойника из могилы и приказать сразу любить. Он не умеет. Ему это не нужно. Ему нужно вспомнить, как работают ноги, как держать в руке хлеб… И как пить, понимая, что ром больше не расплещется, проливаясь сквозь пустую грудную клетку. Ему нужно учиться. Все в этом мире идёт постепенно.        …И потому что нельзя быть ближе него. Пусть его и нет пятнадцать лет.  Место самого близкого человека для Тараэля все ещё занято. Занято мертвецом. И исправить это снова может только время. Конечно, умом он понимает всё – Лето не стало, Лето погиб, Лето нет. Но слишком он привык, слишком задеревенел, чтоб объяснять что-то собственному сердцу. Не может в мире быть человека такого же хорошего, такого же заботливого к нему и такого же доброго. А любой, кто попытается подлезть, прикидываясь светочем добродетели, – лицемер и лжец. И хоть она быстро научилась чувствовать ту границу и довольствоваться дозволенным… Желаемое лежало далеко за ней.        Но все в этом мире изменчиво.       И нескольких месяцев мало будет.       И года.       И, может, двух.       А если не ждать? Если хоть сейчас объясниться и… надеяться, что все само собой устроится?..       Не в этот раз. Не в этом случае.       Ведь потеряешь всё.       И даже если каким-то чудом повезет, если сработает, если получится… То краткая радость эта будет обречена. И дело не во взаимности уровня быта, не в примитивной и простой науке – это лишь набор действий, список пунктов, алгоритм. Этому можно обучиться за день. Дело в ином.        Отношения – хрупкая вещь. Даже в мире живых – обычных и простых людей – они бьются порой не от сквозняка, но от неосторожного дыхания. И оставляют от людей звенящие осколки, потянув за собой следом. Здесь же… Случайная ссора из-за пустяка, неаккуратное слово, малейшее непонимание, любой намёк на несоответствие новой, главной и теперь уже единственной роли – и судно сорвётся с якоря, отправившись в очередной водоворот. И не выберется уже, не успев оправиться от прошлого.       У него ничего нет. Он и так зависим всей своей сутью. Ты сделаешь ещё хуже.       Лишиться всего в третий раз? Даже больше, чем всего? Верный приговор. На обрыве не окажется второго.        Мимо прошёл стражник с фонарем, коротко к ним приглядевшись. Хорошо, что не надумал задавать вопросы – прохожие в это время и в такой мороз – редкое дело, особенно когда направляются они к кварталу Знати. Но патрульного, видно, занимало что-то срочное – торопился в сторону рынка. Небось снова кто-то из детворы вылез в ночь поискать вполне конкретных приключений – стащить украшения, которыми обросли домики с прилавками к празднованию Прибытия, самого светлого торжества праведно следующих Пути эндеральцев и самого большого веселья – начала нового года.        Тараэль поправил капюшон. В Подгороде едва ли отмечали хоть что-то. В Ралате – и подавно. О Прибытии и смене лет он знал, скорее, как о факте. Но теперь воочию мог убедиться, на какое нелепое расточительство способны религиозные фанатики ради угождения мертвым божкам. И ладно бы только рынок обвесили красной мишурой. Хоть досталось и гавани, ведь там встречают мнимое судно мальфасовых вассалов, сердцем празднования был Храм Солнца, куда звали лишь знать да подхалимов Красных всех сортов. Там уже вовсю готовился и роскошнейший приём, и грандиозное пиршество для дорогих в буквальном смысле гостей.        Лет пять назад Тараэлю попала в руки небезызвестная брошь – звезда, украшенная крупными красными каменьями, неизменный атрибут праздника для избранных. Какой-то прощелыга собрался оплатить ею Теневую дань (вполне успешно) и заодно поделился историей, что этих брошей в подсолнечном мире не счесть – Орден каждый год немного меняет их вид и рассылает своим лизоблюдам, приглашая на торжество, а те собирают их, как старая шлюха – бородавки. Теперь же, судя по всему, такую брошь уже получил его новый знакомец благодаря лишь одной фамилии… И рассчитывала получить Сигрид.        Он поднял к ней взгляд, отвлекшись от дороги под ногами: шла непривычно тихо, даже не мурлыча ничего под нос. Дело ли в том, из-за чего сидела с Вареком ни живая, ни мертвая?.. Или она такая всю неделю?       Или две?        Когда ты последний раз с ней нормально разговаривал?       И так отдалился, увязнув в орденских книгах. Замкнулся настолько, что узнал о ее планах вот сейчас из разговора с наемником. А ведь она точно упоминала раньше. И насчёт того, что ее тоже должны позвать на чертово празднование с кодлой снобов, и про Закареш завтра… Всегда все рассказывает, стрекочет почти что без умолку…       В какой момент ты перестал слушать?       Или же он ошибается и действительно не мог этого знать… Тогда как давно она перестала говорить?..        Родившись в третий раз, быстрее схватываешь. Непрописные истины кажутся куда прозрачнее, есть уже какое-то ощущение, представление о сути понятий, не применимых к миру объектов. Пусть оно искажено и искалечено. В том, что что-то не так, Тараэль не мог сейчас усомниться. Но сам не понял, что именно он собрался выяснять.        – Что такое?        – С чем? – повернула она голову.        – С тобой.        – Со мной все отлично. Лучше всех.       – Ты врешь.        – Не вру.       Если ей так проще – пусть. Рано или поздно станет ясно. Или само собой, или расскажет. Долго таить она ничего и никогда не могла.        Но отчего так неймется вызнать именно сейчас?..       – Ты проводишь с ним столько времени. Вас что-то связывает?        – Что? С Джеспаром? В смысле?.. – Он напоролся на оторопелый взгляд. – Ты… и так знаешь? Он мой друг, не виделись несколько месяцев…       – Я неправильно задал вопрос. Что вас связывает?       Звучит как упрёк. И все ещё неправильно. Лезешь не в своё дело.       – Почему ты спрашиваешь?        – Могу.        – Я уже сказала, – фыркнула она удивленно. – Он мой друг. И жить ему есть где. Третьим под нашу крышу не переедет.        Тараэль не удержал короткий и шумный вздох. А затем удивился тому, что его голова определила как причину – облегчение. Друг, а звучало это искренне, – ещё куда ни шло. Потому что что-то иное требовало бы гораздо больше.        Потому что что-то иное отняло бы ее целиком.        Конечно, он понимал, что все резко изменится. Что не может жизнь в столице и близко походить на почти что отшельничество, что устроили они себе на Солнечном берегу. Но как оказалось, не понимал, что все внимание ее внезапно перестанет принадлежать ему одному.        Восемь лет он учился смирению и принятию. Восемь долгих лет это было если не главной наукой, то обязательной и неотъемлемой частью Раласа. И он преуспел, он был одним из лучших. Так куда же эти восемь лет делись?!        Так хотелось что-то сказать. Просто чтобы говорить, чтобы хоть как-то занять ее. Собой. Но на язык не попадало нужное слово, а она не спешила продолжать разговор и вполне очевидно скрывалась за глубоким капюшоном, избегая пересекаться взглядом.        Наговорил уже достаточно.       И облегчение затвердело на сердце камнем.        Потому что она все равно предпочитает сидеть по вечерам с ним, а не с тобой.        Он знает что-то, чего не знаешь ты. Потому что может понять что-то, чего ты понять не можешь.       От бессилия что-то внутри клокотало и кипело. Он сжал кулаки и заставил себя глубоко вдохнуть носом. Мороз защипал где-то над нёбом, а с выдохом изо рта вырвалось облако пара. Сигрид едва заметно повернула голову.       Ведёшь себя как дурак. Не можешь с собой справиться.       Она со скрипом толкнула калитку в створке высоких ворот, и рынок остался позади. Тараэль ещё раз глубоко вдохнул и, поняв, что успокоился, ухмыльнулся. Крыса из каналов Подгорода переезжает в квартал Знати. Наследник одного из богатейших родов наёмничает ради пропитания. Проклятое дитя оказывается на службе богов. Мятежница работает на заклятого врага.        Все в этом мире изменчиво. Изменится и он. И станет понимать по крайней мере не меньше, чем Варек. И разберётся со слепым гневом, занявшимся едким пламенем без какого-то веского повода. Потому что таким теплом не согреть ей руки. А ожогов на них уже достаточно.