О том, что было

      В помещении висела умиротворенная тишина, прерываемая лишь тихими разговорами парочек, рассеявшихся по кафе. И лишь за одним столиком у большого панорамного окна, казалось, скопилась вселенская пассивная агрессия — Люмин, Тартальи и Скарамуччи, как последний представился около пяти минут назад. И всё трое были чем-то недовольны: названная пара — тем, что к ним, точно дознаватель на допрос, приехал синеволосый. Он же — не особо радушным приемом. А встретил его, как раз таки Тарталья, сидя с непозволительно недовольным лицом. Светловолосая, конечно, была поприветливее, мило улыбнувшись новому знакомому, однако, от этой улыбочки так и веяло фальшью, особенно, если вспомнить весьма неоднозначные взгляды официанток, когда Скарамучча подошёл именно к этому столику. — Так и будем молчать?       Перед каждым стояло по чашке дымящегося чая, что так и ласкал носы — Люмин — приглушённым ароматом птичьего молока, Тартальи и Скарамуччи — грубоватым крепким бергамотом. Однако, ведомо, сейчас всем троим как ничто другое подошла бы ромашка. Так, на всякий случай. Нервные клетки не восстанавливаются. — А ты хочешь услышать рассуждения о погоде за окном? Кажется, ты только оттуда, — Чайльд возмущённо уставился на друга, а во взгляде его промелькнул упрёк.       После глубокого вздоха в голове Люмин проплывает мысль, что оба они — безнадёжные идиоты, а ситуацию нужно спасать. Отпивая небольшой глоток из своей чашки, девушка говорит: — Меня зовут Люмин, мне двадцать… — Стой, — бессовестно перебивает её Скарамучча, нарочито заинтересованно раскрыв глаза, — О себе ты и так всё знаешь. Пусть о своей девушке мне поведает Тарталья.       А ведь рыжеволосый предупреждал, что это будет допрос с пристрастиями. А ведь Люмин не верила.       В глазах обоих мелькает нотка волнения, смешанная с безысходностью, а на лице Скарамуччи расцветает лёгкая надменная улыбка победителя. — Не похожи вы на влюбленную парочку.       Тарталья закатывает глаза, тяжело вздыхает и упирается острым взглядом, полным негодования и вопросов типа «ты дурак?», на друга, что прекрасно подходил под эти вопросы. А он знал, что Чайльду это не понравится, от того и доволен так собой. — Как ты уже понял, — это Люмин, ей двадцать два года, — рыжеволосый встречается взглядом с девушкой и задерживается, — Работает… — брови её немного хмурятся, а губы слабо поджимаются, — Подрабатывает, — лицо расслабляется, — официанткой в «Кошкином Хвосте»…       В голове рыжеволосого остаётся ровным счётом ничего, и лишь вскинутые брови друга запрашивают продолжения повествования. Всё, что ему было известно, он уже сказал: имя, возраст, место работы… Сомнительным показался бы пересказ всей ленты новостей девушки, что Тарталья с горем пополам откопал ночью, а потому остаётся лишь импровизация. — Ну, давай! Что в семье, к чему жизнь расположила?       В глазах рыжеволосого у Люмин получается уловить лишь незнание, точно у ребенка, что стоит у доски, пытаясь вспомнить то, чего не знает. То, чего и в помине не было. И в голове девушки проплывает, на тот момент казалось, гениальнейшая мысль.       Быстрым движением руки она снимает с блокировки телефон и, нажав на что-то, поднимает его. — Прошу прощения, брат звонит.       В голове Чайльда начинает выстраиваться хоть что-то. Как минимум — у неё есть брат. И, вероятнее всего, он для неё — приоритет, раз уж она, будь звонок правдой, не смела бы отклонить. — Алло? — она и не собирается вставать из-за стола. — Господи, Итэр, на кой чёрт тебе сейчас в срочном порядке понадобилось узнать о художественной культуре эпохи возрождения? Я тебе, что, википедия? Или ты меня к суровой работящей жизни подготавливаешь? — удручённый вздох и чашка чая подносится к губам. — Она начинается в конце тринадцатого века и длится вплоть до конца шестнадцатого, — мельком смотрит на немного растерянное лицо Тартальи, — Является эпохой гуманизма. Стремительный рост популярности получила полифония, а также появилась комедия дель арте, характерным для которой было ношение комедийных масок, — теперь у Люмин получается уловить пару слабых кивков Тартальи, что старательно делал вид, что вовсе не кивает, а всего лишь качается на стуле. Кажется, в его голове лампочка загорелась. — Хватит тебе. Интернет в помощь, — сбросила. — Ещё раз извиняюсь.              Рыжеволосый деловито прикрывает глаза и, пару раз театрально кашлянув в кулак, привлекая к себе внимание, продолжает рассказывать о мыслях, что посещали его в следствии разглядываний блондинки. — Относительно недавно сдала экзамены, сейчас в активном поиске рабочего места. Историки-искусствоведы в наше время не особо востребованы, — если бы у Тартальи были открыты глаза, то он заметил бы лёгкое негодование на лице Люмин, хотя, ведомо, утвердительных кивков самому себе ему вполне хватало. — однако, их не так уж и много. Вдобавок хорошо оплачиваются.       Не то что бы Скарамуччу сильно волновала правдивость сказанного. Куда интереснее было посмотреть на старания «актёров малого театра». Тем более, если они так из кожи вон лезут. С трудом получается сдержать смех. — Ну да. Может, ты ещё и цвет её любимый знаешь?       Ну нет. Увы и ах, но вот чего-чего, а цвета любимого своей девушки он не знал. Странно, почему так? Они же уже почти сутки встречаются! — Цвет? — повернул голову в сторону Люмин. Взору его открылось лёгкое белое платье с голубыми и золотистыми вставками. И что вообще можно сказать, отталкиваясь от этого?       Секунда, две. Скарамучча разражается звонким истерическим смехом, откидываясь на спинку стула. Сдерживаться? Это вообще кто? — Миледи, Вы обронили шляпку, — акцентировал внимание на упавшем за спинку стула чёрном аксессуаре Тарталья. — Да ладно, расслабься, я шучу, — синеволосый стёр несуществующую слезинку с глаза, проигнорировав друга. — Вы как вообще познакомились?       Далее просто послышалось нечленораздельное мычание обоих. Каждый из них что-то промямлил себе под нос и, почти одновременно друг с другом остановился. С минуту посидели, подумали, и Люмин вынесла вердикт: — В парке, пару дней назад, — чистейший пиздёжь. — Он мне зонт одолжил, — милая улыбочка.       Скарамучча хмурится. Роется в памяти, перебирает всё, буквально каждую полочку. Вспоминает. В пятницу вечером действительно шёл дождь, и даже довольно сильный. Однако, были некоторые несостыковки. Именно в ту пятницу Тарталья пол рабочего дня жаловался на отсутствие зонта и машину в ремонте. Вспоминались и его слова: «Хорошо ещё — живу недалеко». Так на кой же чёрт этот рыжий мудозвон пошёл бы через парк? «Бы» — по причине, что Скарамучча не верит ни в одно слово в совокупности этой чуши. — Ага, допустим.       Молчание зависает, и темноволосый поднимает чашку уже остывшего чая, отпивая небольшой глоток. Тарталья же к напитку так и не притронулся. — Вы меня утомили, — с приглушённым стуком белая чашка опускается на стол. — Вам стоит поработать над складностью.       На некоторое время Люмин зависает, пытаясь понять, что именно имел ввиду Скарамучча, однако, как только приходит осознание, разгорается и жгучее желание врезать обоим парням, да посильнее. Так, чтобы все задатки мозга оказались размазанными по столу.       С трудом, конечно, получается найти хоть какое-то душевное равновесие, и лишь экран телефона, высвечивающий «двенадцать десять» послужил спасением. На работу, конечно, нужно было только к трём, однако, если учитывать время на все сборы, путь и прочее — лучше момента, чтобы смотаться не будет. — Извиняюсь, но мне пора. «Кошкин Хвост» не ждёт.       Встав со стула и не дождавшись никакой реакции, девушка на мгновение замялась. О чём-то подумала, что-то прикинула, — вероятнее всего, в этот момент в её голове происходили математические расчёты, которые, ведомо, ни к чему хорошему не привели.       Немного пройдя, Люмин останавливается возле Тартальи и наклоняется, невесомо, почти не касаясь чмокнув в щёку. Играть — так по-полному! — Пока, любимый! — улыбка выходит какой-то слишком ядовитой. — Пока, дорогая! — Тарталья не остаётся в долгу и показывает какой-то кривой оскал.       Дождавшись, пока девушка отойдёт на приличное расстояние, где за разговорами посетителей из-за этого столика слышно не будет ничего, Скарамучча говорит: — Четыре с минусом, — надменно улыбается на друга, что в непонимании вскинул бровь. — По двенадцатибальной системе.       Люмин же, повернувшись к столику спиной окончательно, закатывает глаза. Устало так, с долями ненависти и невероятного отвращения ко всему живому. Не думала она, что когда-то будет так рада смене на работе.       Быстрым шагом подойдя к входной двери, девушка с силой её пихает. Путь открывается — она тут же вылетает из ненавистного на весь оставшийся день кафе, сразу же сталкиваясь с девушкой немного выше самой Люмин. Стопка каких-то книг вперемешку с блокнотами и простыми листками падают на землю с характерным звуком. Завидев это, серые глаза девушки вмиг раскрываются пуще прежнего, руки тянутся к лицу, а голова вскидывается к небу в немой молитве. — Прошу про… — Под ноги смотреть нужно! Или хотя бы куда идёшь, — обе девушки приседают на корточки, сгребая бумаги. Блондинка — осторожно и неторопливо, синеволосая — как попало. — О, Архонты, за что мне всё это?!       Собрав всю макулатуру в одну бесформенную кучу, что, на удивление, возможно было поднять, пострадавшая мгновенно вскакивает и со скоростью света забегает в кафе. Лишь небольшой клочок бумаги, с трудом напоминающий визитку, падает с её юбки.

«Мона Мегистус»