вина

Когда прекращается дождь, когда тучи рассеиваются по небу, оставляя после себя лишь графитные контуры облаков, когда волны устают подниматься и опускаться, сокращая количество пены, когда ветер затихает, уступая место лёгкому бризу, море успокаивается, но оставшиеся обломки несчастно погибших кораблей, остатки веток и мёртвой рыбы будут ещё долго напоминать своему временному дому о прошедшей буре. Кирилл лежал на кровати, свесив одну ногу на пол. Простыни были помяты. Пустой, бездумный взгляд скользил по потолку, рассматривая каждую царапину, каждую чёрточку, каждое потемневшее пятнышко на древесине. Буря затихла, но разбросанные вокруг вещи, сломанный торшер, разбитая бутылка на полу, отравленный ядом спёртый воздух — всё это осталось напоминанием о ней, о сказанных словах, о поспешных решениях и необдуманных действиях. Буря затихла, и за ней пришло опустошение. Не хотелось больше злиться, не хотелось есть, не хотелось пить, не хотелось спать. Внутри было пусто, и лишь одна мысль, скользящая по потолку, расплывающаяся по мокрым щекам, тщетно пытающаяся рассеяться в воздухе, — «надо что-то делать». Кирилл не хотел придавать ей значения, отмахиваясь, как от назойливой мухи, но она возвращалась, жужжала, доставляла дискомфорт, просила, умоляла разрешить сложившуюся ситуацию. А под утро вернулся Лёша, открыл окно, и сентябрьский прохладный ветер, проникший в комнату за долю секунды, унёс за собой и эту мысль. Он вернулся и занял свою позицию за столом, сложив руки в замок со словами: «Мне больше некуда идти». Кирилл продолжал лежать, созерцая потолок, не обращая внимания ни на возвращение Лёши («Где он провёл ночь?»), ни на открытое окно, ни на вдруг улетучившуюся мысль, ни на появившееся в голове новое слово, ударявшее молоточком по мозгам до слёз, — «прости». Пускай стучит себе. — Либо мы признаёмся в содеянном вместе, либо я пойду один и сдам нас, — Лёша открыл баночку энергетика, и сладкая жидкость зашипела, выливаясь ему на руки и на стол. Кирилл смотрел в потолок. Царапины, чёрточки и пятна были изучены вдоль и поперёк. — Смотри-ка, из двух предложенных тобой зол нельзя выбрать ни одно, чтобы не сесть за решётку, — он слабо усмехнулся. Неожиданно, свесив обе ноги и поставив голые ступни на холодный пол, он сел на край кровати и сделал глубокий вдох. — Тебе-то дадут меньший срок, ты-то у нас не за рулём сидел. — Ага, я всего лишь соучастник. Соучастник и не более, так что с чистосердечным на много меня не посадят. А тебя легко отмажет отец, подкупив судью. Все в плюсе. Лёша откинулся на деревянную спинку стула, рассматривая Кирилла. Лицо его осунулось, щёки ввалились, мешки под глазами приобрели синевато-лиловый оттенок. Он встал с кровати, и толстовка уродливо повисла на его плечах. — Ты похудел, — с какой-то грустью в голосе произнёс Лёша, озвучивая свои мысли. — Сочту за комплимент. Прошло какое-то время, и мозг устал от пустоты. Переживать бурю было намного интереснее и на физическом, и на психологическом уровнях. Пустоту надо было срочно чем-то заполнить, и уже давно соблазнявшая идея вдруг мигнула в сознании Кирилла ярко-неоновой вывеской. — А чё мы паримся-то, Лёх? — вдруг воскликнул Кирилл, широко улыбнувшись. Почти вприпрыжку он скрылся в коридоре, надевая кроссовки на ходу. И не закрыл за собой дверь, оставив сквозняк гулять по дому, громко завывая и наводя уныние похлеще той тоски, что уже успела осесть плесенью по углам комнаты. Лёша подумал, что ещё никогда не видел такой вымученной, полусумасшедшей улыбки, которая ярко контрастировала со взглядом, полным страха и боли, словно лицо Кирилла собрали на каком-то плохом заводе, взяв рот и глаза из разных комплектующих. Кирилл вернулся с большим гремящим пакетом и, поставив его на стол, он рассмеялся со словами: — Я только что купил решение проблемы! Зачем чистосердечное, зачем мучающие воспоминания о содеянном, если можно пить, не чокаясь, пить много и быстро, чуть ли не захлёбываясь, боясь, что не успеешь заглушить поток мыслей, пить так, как никогда ещё не пил, если можно курить, курить не сигареты, а что-нибудь посильнее, что мешает думать, мешает видеть, если можно положить под язык маленькое и белое, что будет медленно растворяться и вычёркивать из сознания существующую реальность. Но в то же время это всё развяжет язык, заставит говорить то, что не хотел, о чём боялся даже подумать, заставит тело действовать без согласия с разумом, и на поверхность всплывут все самые сокровенные желания. В комнате отчаянно завывал ветер, и на голых ногах, казалось, стали отчётливее видны синие вены. Было темно и холодно, на полу стояли бутылки, в осколках той старой, разбитой, слабо отражался фонарь за окном, в пепельнице ещё дымились окурки. Лёша никак не мог вспомнить, кто полез целоваться первым. И этот вопрос закладывал уши, мешал сосредоточиться на происходящем, мешал сфокусировать постоянно расплывающийся взгляд. Его тошнило, в голове — лишь эта мысль, и губы почти не двигаются, лишь принимают в себя ту лавину чувств, которая обрушалась на них. Эти губы, немного посиневшие, искусанные, в маленьких кровавых подтёках, с остатками вина в уголках, эти губы, сами того не зная, стали жертвой других, точно таких же, только чуть более трезвых, чуть более властных, чуть более требовательных, отчаянных и потерянных. Кирилл целовал исступлённо и беспорядочно, оставляя неестественно тёмно-синие следы, в губы и скулы, в щёки и мочку уха, в подбородок, в острую линию челюсти, в шею, в ключицы, в плечи, в каждую родинку и в каждую веснушку, которые в воспалённом сознании огненно-ярко светились на бледной коже. Он поджимал Лёшу под себя, вдавливая в мятые простыни, в поскрипывающую кровать, продолжая хаотично целовать, отстраняясь лишь для того, чтобы набрать воздуха, словно умирающая рыба, которую то и дело вытаскивали на сушу. Кирилл покупал себе забытье, проваливаясь в другую реальность, покупал забвение, не думая о случившемся, оставляя лес и свет от фар машины там, в темноте. Кирилл продавал свои чувства за это забвение, а Лёша, который медленно приходил в себя из-за ночной прохлады в доме, словно на рынке, обменивал этот товар, отвечая на поцелуи, сжимая руками толстовку на спине, пытаясь снять её, прикоснуться к коже, к выступающей линии позвоночника и к рёбрам, оставив следы от своих касаний. И не хотелось, чтобы этот обмен заканчивался. Когда ненужная толстовка была на полу, когда разгорячённое тело покрылось мурашками из-за контраста с холодным воздухом, когда губы задрожали, когда руки стали двигаться хаотичнее, почти не подчиняясь своему хозяину, когда джинсы были освобождены от оков ремня, тогда Лёша тихо, на полувздохе произнёс: — В том, что произойдёт дальше, будешь уже виноват ты. Кирилл медленно спускался по худому торсу вниз, оставляя мокрые следы в каждой ложбинке, чувствуя языком каждое внутреннее содрогание, и ловя притупившимся слухом чужие стоны. Он начал говорить, отвлекаясь от поцелуев, проглатывая половину букв, путаясь в словах, повторяя одно и то же, не в состоянии сформулировать свои мысли: — Я виноват во всём. В том, что пью, курю, сбиваю людей и закапываю их трупы, в том, что люблю тебя, в том, что не могу признаться в этом, в своём эгоизме, в том, что боюсь, боюсь ответственности, боюсь наказания, тебя боюсь, во всём виноват, понимаешь, слышишь, во всём виноват. Лёша не слышал и не понимал. Даже если бы он был в состоянии прислушаться к несвязному монологу пьяного, он бы всё равно не разобрал ни слова, потому что Кирилл говорил невнятно, забывая за секунду, что он только что сказал, зачем он это сказал и сказал ли вообще хоть что-нибудь. Когда руки его заскользили дальше, ниже, когда изо рта Лёши вырвался бессильный выдох, повиснувший в воздухе в виде стона, Кирилл посмотрел серьёзно и рассудительно в прикрытые глаза снизу вверх и произнёс на одном дыхании: — Я был виноват, я сейчас виноват, и я буду всегда виноват. Под вечер следующего дня, когда от похмелья осталась лишь тупая боль где-то в затылке и ватные ноги, когда окно наконец было закрыто, произошедшее ночью осталось без объяснений. Величайшая задумка покупки забытья за цену своих чувств оказалась нерабочей, провальной схемой, и Кирилл, разочарованный и опустошённый в несколько раз сильнее, чем ранее, снова лежал на кровати, уставившись в потолок, а Лёша сидел за столом, сложив руки в замок. — Ну и кто я тебе теперь? — спросил он, прожигая взглядом деревянные доски на полу. Этот вопрос заглушил всё остальное, и даже мысли о произошедшей аварии вдруг отошли на второй план. — Соучастник, — отрезал Кирилл, и его интонация разлилась по полу, словно бензин. Лёша подумал, что дом действительно сейчас сгорит от этого разговора. — Соучастник и не более.