вина

Серый, почти серебристый дым от сигареты медленно поднимался вверх, скользя по жёлто-зеленоватым плиткам кафеля, забиваясь между ними, заполняя пространство между ванной и стеной, неволей растворяясь под самым потолком, оставляя после себя лишь небольшое облачко. Кирилл лежал в ванной в своей неизменной, уже довольно поношенной серой толстовке, куря сигарету за сигаретой в полной темноте. Лишь небольшая полоска света из другой комнаты, проникавшая в ванную из полуприкрытой двери, освещала выцветший напольный кафель и отражалась в грязном зеркале над раковиной. Пустота, так ярко напоминавшая о себе в последнее время, гнетущая изо всех сил, заполнявшая всё пространство внутри парня, растворилась, словно сигаретный дым, оставив вместо себя апатию, нависающую над Кириллом в виде дождевого облака, которое, как в мультиках, неустанно следовало за ним. Он спал по пятнадцать часов в сутки, ел мало, раскидывая еду по тарелке из стороны в сторону, проводя за столом долгие, тянущиеся минуты и не замечая отвратительного скрежета вилки по стеклу; часто, слишком часто курил и иногда пил виски — горький, противный, обжигающий горло и возвращающий хоть на секунду в реальность, своим почти непереносимым вкусом олицетворяя происходящее. Иногда казалось, что даже опустошение не было таким мерзким состоянием, в котором Кирилл находился сейчас. Он чувствовал себя беспомощным и жалким, виноватым во всех грехах и не способным принять хоть какое-то решение, не способным без усилия воли даже подняться с кровати. Но даже все эти чувства в какой-то момент притупились — остался только он и сигаретный дым, бесшумно наполняющий ванную комнату и его лёгкие, заслоняющий собой грязное зеркало и смысл его существования. Думал ли он о том, что страдания в любой момент можно прекратить? На раковине, в луче света из двери, блестело острое лезвие бритвы; в комнате, где-то под мятыми простынями, прятались оставшиеся в упаковке таблетки… Эти мысли, жуткие, невыносимые мысли пробирались под кожу, покалывая, перемещались по венам, застревали в капиллярах, заполняли собой всё тело. Они были слабы, но подпитывались сигаретным дымом, алкоголем, недоеданием. Пульсировали, заставляли ворочаться во сне, и без того беспокойном, зудели, мешали. Внутренних сил не осталось ни для того, чтобы отогнать от себя эти мысли, ни для того, чтобы впитать их до конца. Сил не осталось уже ни на что. Вместе с апатией, депрессией, вместе с этим безразличием и бессилием пришло острое ощущение своего одиночества. Несмотря на то, что Лёша убрался в комнате, выкинув злосчастные осколки от старой бутылки вина, несмотря на то, что он готовил еду для себя и Кирилла (тот просто забыл бы поесть, если бы не Лёша), несмотря на то, что он выходил из дома покупать сигареты, несмотря на всё его присутствие, Кириллу казалось, что он несчастно, безвыходно одинок, что рядом никого не было, нет и уже никогда не будет. Ему казалось, что он одинок. Лёша всегда просил его оставлять дверь в ванную чуть приоткрытой. Проходили недели. Окно больше не открывали — в неотапливаемом деревянном доме было настолько холодно, что кожа под толстовкой покрывалась мурашками, а босые ноги, казалось, навсегда приобрели синеватый оттенок. Позднему октябрьскому ветру оставалось лишь пробираться сквозь маленькие щели окон, свистеть, встряхивать опавшие листья и раскачивать голые деревья у дома. Треск и скрежет веток заменили парням музыку. Вечером, когда в комнате из света был лишь тусклый фонарь за окном, они лежали вместе на кровати, на мятых простынях. Руки Кирилла, сложенные в замок, покоились на его груди, мерно поднимающейся и опускающейся. Почти беззвучно он втягивал носом прохладный воздух, покалывающий внутри, и выдыхал через рот, всё так же тихо и спокойно. Лёша лежал рядом, свесив одну руку и касаясь пальцами деревянного пола. — Скоро здесь будет совсем холодно, — вздохнул он и вгляделся в потолок, ожидая, что из его рта будет виден пар, как всегда видно дыхание на морозе. Он часто говорил какие-то отдельные фразы, словно вырванные из контекста, брошенные в никуда, и Кирилл почти никогда не отвечал. Он разомкнул замок из рук и положил их по бокам от себя. Он не знал, прошло десять минут или целый час, когда почувствовал, как его руки касается чужой мизинец и как он ногтем ведёт от кончика его пальцев до запястья и обратно. Слабое, еле ощутимое движение, передающее ещё больше холода, отдающее покалыванием во всей руке. — Тебе очень плохо? — прошептал Лёша. Другой рукой, свисающей с кровати, он водил по дереву ледяными пальцами, и заноза резко впилась в тонкую кожу. — Да. Вторая рука дёрнулась от боли, которая оказалась внезапной, но в то же время такой ожидаемой, и в ту же секунду Лёша почувствовал, как её накрывает чужая рука. Почти не дыша, они сплели пальцы. Лежать было не очень удобно, но между сплетёнными руками медленно, очень медленно холод уступал место теплу. Спустя много времени, когда ночь за окном уже вступила в свои права, а ветер помогал ей устрашающе раскачивать деревья в лесу, парни всё ещё не сомкнули глаз и не разъединили рук. Шёпотом Лёша произнёс: — Ты знаешь, — он остановился и сделал глубокий вдох, — ты знаешь, что ты проходишь через стадии принятия? — Чего? Кирилл говорил очень тихо, слабо, почти не размыкая губ, поэтому Лёша уже давно перешёл на шёпот — ему казалось, что так всем будет комфортнее. — Сейчас, если я всё правильно понимаю, ты на стадии депрессии. Ты прошёл уже больше половины пути, осталось совсем немного. Повисла тишина, и на секунду показалось, что даже ветер перестал шелестеть листьями и деревья замерли на месте. — Боюсь, я не дойду. Лёша крепче сжал чужую руку, успевшую стать очень тёплой за всё то время, что они пролежали в таком положении. Прошло несколько секунд, и он сжал ещё крепче, до хруста костей. — Ты мне сейчас руку сломаешь, придурок. Лёша ослабил хватку и слабо улыбнулся — раз есть силы ругаться, есть силы и двигаться дальше. Его улыбку мог видеть лишь потолок, нависающий над ними, но и этого было достаточно. Когда лежать стало совсем неудобно, физически ли, морально ли, Кирилл отвернулся к стене, поджав под себя колени и сложив руки на груди. — И что же, когда наступит твоя стадия принятия, я побегу сдаваться в полицию? — Хочешь, я побегу? Я всё равно… соучастник, — последнее слово Лёша выделил громким шёпотом. — Я хочу, чтобы ты обнял меня, — раздалось в тёмной комнате так тихо, что в ту же секунду слилось с воем ветра за окном. — Что? — Обними меня, — произнёс Кирилл чуть громче, вложив все остатки сил в последнее слово, — пожалуйста. Лёша подвинулся ближе, положил одну руку сверху, просовывая под сложенные на груди чужие, накрывая, укрывая собой выступающие рёбра, а вторую — под чужое тело, обнимая так крепко со всех сторон, что между двумя телами постепенно становилось теплее. Кирилл почувствовал эти прикосновения, ощутил так ярко, так отчётливо, как уже давно ничего не чувствовал. И крепко сжав обнимавшие его руки, он заснул. На следующий день Кирилл, проспав от силы часа три, сидел за столом, откупоривая очередную бутылку. Лёша проснулся от холода, совсем неласково обволакивающего его тело, и побрёл в ванную. Медленно, словно нехотя, он чистил зубы, рассматривая своё отражение в грязном зеркале. Долго смотрел, наблюдая как щётка больно проезжается по дёснам и как с жёлтых зубов больше не сходит налёт. «Это от курения», — пронеслась мысль в его голове. Он невольно вспомнил те самые «привлекательные» картинки с пачек сигарет, предупреждающих курильщиков о раке, импотенции и дальше по списку. Недовольно поморщился. Эта маленькая деталь — жёлтые зубы в отражении — словно ударила Лёшу под дых, словно была не чем иным, как символом его жизни, которая начинала разлагаться у него на глазах, норовила полететь куда-то в тартарары и забрать его самого на дно. Лёша поперхнулся — то ли противная зубная паста в горло попала, то ли щётку куда-то не туда направил. Но на секунду отражение поплыло перед его глазами, и промыв рот, вцепившись руками в раковину, Лёша горько усмехнулся — умри он тут (какая нелепая смерть), никто бы о нём и не подумал. Кирилл сидел на кухне и всматривался в своё отражение в стакане виски — оно у него было теперь на завтрак, на обед и на ужин. Он думал о Лёше. Он теперь вообще только о нём и думал.