О выгорании, жареной картошке и целебных свойствах дома

На Антона сверху вниз смотреть непривычно, и даже шутка про отсос накладывается со скрипом. Неуместно — не в этот раз. Он же обычно вылетает под биты, размеренно, плавно раскачиваясь и руками размахивая, — и до того тухленький, не разогретый ещё зал на аплодисменты подбивает обычным своим появлением на сцене. Подтанцовывает, головой качает, чёлка — забавно подпрыгивает; топчется на месте и улыбается — натянуто, да, уставше и не всегда искренне, больше по работе, но улыбается же — и десятки ладоней соприкасаются в поддержке с характерным звонким хлопком. Он в этом органичен. Это его — и Арсений из раза в раз — то вживую, то на пятнадцатисекундных видео в Инстаграме и Твиттере, на Антона залипает, восхищается тем, как всё это ему идёт, и крутит на языке тихое: «Умничка». Вышел на сцену — «Умничка». Помахал залу ладонью — «Умничка». Потанцевал и попрыгал под знакомые всем биты — «Умничка». Улыбнулся — «Умничка» вдвойне, ведь Арсений знает, как иногда тяжело ему это даётся. Казалось бы, простое действие — уголками губ дёрнул вверх и чуть сощурился — и готово. Все довольны. А поклонницы — и вовсе счастливы. Но — тяжело. Только для Арсения он всё равно умничка — даже когда улыбаться не получается совсем, а утром резко отменяются все планы, заменяясь на простое и единственное «поспать». Сейчас на Антона он смотрит сверху вниз. Арс — на сцене, он — в жюри, по левую сторону — Кот. Разговаривать приходится и с ним тоже, но глаза то и дело перескакивают на осунувшееся лицо, наполовину покрытое густой щетиной, а губы сжимаются в тонкую линию в немой поддержке и таком нужном сейчас «Я рядом». Антону это банальное «рядом» чувствовать важно. Он в нём нуждается. В «рядом» и в Арсении — и Арс это знает наверняка. По глазам, цепким пальцам, что пятнадцать минут назад в настойчивой ласке гладили коленку, пока Арсений восседал на столе и болтал отвлекающую ерунду со своих киношных съёмок, а Антон — курил в окно; по словам, в ходе сбитого монолога теряющим связь между собой, но ясно передающим суть — он без Арсения бы не вывез. С ним-то тяжело, последний уголёк внутри догорает, от себя лишь пепел оставляя, который только душит и в горле застревает противным комком, а без — и подумать страшно. Думать о таком Попов ему не позволяет. И так много в последнее время думает, да ни к чему хорошему — или, как вариант, плохому — не приходит, сильнее закапываясь и запутываясь в своих «хочу» и «не хочу». Арсений его по максимуму от всего ограждает. Чем может — помогает. Сейчас, например, реферит, наверняка тем самым взрывая интернет, а по окончании — отвезёт Антона домой и нажарит картошки. И пусть картошкой горю не поможешь, не восстановится он, воткнув вилку в золотистую соломку, и к жизни не вернётся, но — Шаст в его картошку влюблён едва ли не сильнее, чем в него самого, и в таких маленьких радостях он тоже сейчас нуждается, а Арсению не в тягость их дарить. Мысли о картошке и уплетающем её Антоне внезапно заряжают, и Арсений принимает решение искрить и гореть за двоих. Ему не впервой — никто не заметит подвоха. По крайней мере, он верит и молчаливо просит, почему-то заранее зная, что кто надо услышит и поймет, а кто не надо — важно ли их мнение? Едва ли. В правом углу — Воронеж, в левом — Питер. Ироничность ситуации, конечно, зашкаливает, и Арсений даже порывается пошутить, но тень живости в зелёных глазах и безусловная поддержка родного города, всегда почему-то в сердце откликающаяся приятным удивлением и некоторым восхищением, его отвлекают — и он так ничего и не придумывает, разгоняя команды по углам и убегая к реферийному стулу сам, прежде кратко объяснив и без того всем известные правила и подвигавшись под отбивку. Наверное, и зрителю это — Арсений на сцене стендапстора — непривычно, и танцы его кажутся дикими и странными — не такими, как у Антона. Он не стремится быть на него в этом похожим, но — Шаст на этой сцене смотрится правильнее, как ни крути и ни старайся соответствовать, из штанов выпрыгивать и искромётно шутить. Арсений тоже хорош — спору нет, но, адекватно себя и ситуацию оценивая, он без грусти понимает, что до Антона ему расти и расти. И то, что сейчас он на него сверху вниз смотрит, поджимая под высокий стул ноги и обмахиваясь картонкой с перечнем игр и правилами, — неправильно. Но Антону так лучше — он сидит, развалившись и расслабившись настолько, насколько может себе позволить, посасывает алкогольный коктейль из трубочки и пальцами по столу делает «тап-тап-тап», изредка хихикая с Котом и над командами, трёт лицо широкой ладонью и мучает свою чёлку, тапает по планшету необъяснимо элегантно, раздавая баллы. Арсений не уверен, что за своими залипаниями сможет процитировать хоть одну шутку, прозвучавшую на сцене, и подвести итоги раунда, почему-то пролетевшего быстро настолько, что удивлённое «Уже?» чуть не спадает с языка, и это ужасно безответственно, хороший рефери так себя вести не должен, однако… Ему даже не стыдно. Он вообще не должен тут сидеть — это случайно вышло, потому что кое-кто свои возможности переоценил, и Арсению, конечно, несложно, он, конечно, не злится, но немножко всё-таки да. И не из-за подставы и неожиданной смены ролей, а из-за элементарного волнения. Антон же себя жалеть давно перестал — и не то чтобы это классно и он делает всё правильно. Ничерта подобного. И никакие деньги и одобрение Шеминова не стоят того, чтобы как лошадь пахать, спать по четыре часа и забывать завтракать, а дома появляться, чтобы душ принять и сменить грязное бельё на чистое. Одну мешковатую толстовку, в которой он от мира, его заебавшего, всё пытается спрятаться, на другую — такую же. Трудолюбие — качество, безусловно, хорошее. Благодаря ему — в том числе или в частности — он и добился высот, и не выработайся у Шастуна привычки откровенно ебашить, от себя отмахиваясь и огромный хуй забивая, возможно, он бы не сидел сейчас в кресле стора и не жал бы на кнопочки, отдавая заветный балл одной из команд. Это хорошо. Очень даже. Пример для подражания и всё такое. Единицы таким успехом могут похвастаться. Но у Арсения за него болит, грызёт и ноет. Особенно когда тот на порог чуть ли не заползает, в пол смотрит и курит на кухне или в спальне — в форточку, а не на балконе, как обычно, потому что встать и пройти несколько метров оказывается тяжелее, чем может показаться обычному человеку, ласкаться не лезет сам и ласку не принимает — отвергает или игнорирует, и не разговаривает, отвечая односложно. И то — если повезёт. Может молчать сутками и согласно кивать, если «да», и отрицательно мотать головой, если «нет». Такие откаты у Антона редко случаются, но пару раз на памяти Арсения бывало и такое, и, честно, не зашло. Повторения не хочется. Сейчас — всё снова движется к тому, но пока Антон с ним разговаривает и, что самое главное, позволяет к себе прикасаться и прикасается сам, можно не переживать так сильно. Арсений следит внимательно. Эту грань перешагнуть он Антону повторно не даст — поймает и вытащит, если сможет. Должен — обязан — и не ему, а себе — смочь. Помочь, спасти, сберечь. Тогда не уследил, сейчас — нет права на ошибку. Он же однажды раскрасил его, Арсения, жизнь — раз и навсегда, — а теперь, когда сам гаснет, встречает вооружившегося кисточками и палитрами ходячего позитивчика, совершенно искренне желающего назад к жизни его вернуть и серость яркими оттенками жёлтого, как солнышко, перекрыть. Арс не чувствует себя чем-то обязанным, в спасателя играет он не из чувства долга — это было бы просто нечестно по отношению к Антону; единственная цель, им преследуемая, — это чтобы он снова почувствовал себя хотя бы отдалённо хорошо и с этим слабеньким, ненадёжным и крошечным ещё «хорошо» продолжал творить и просто жить. Творить, живя, и жить, творя. Со своей стороны Арсений сделает всё, на что хватит сил и фантазии, а со стороны Антона он если и ждёт чего-то — по правде говоря, ничего, — так это поддержку принять, как и тот факт, что сам он не вывозит — и не отмахиваться от предлагаемой Арсением помощи. Не строить из себя всемогущего, не ломаться под навязанным «мужики не плачут» и не придавливать себя бетонной плитой из самонадеянных «я сам». Взять на себя роль рефери — меньшее, что Арсений может для него сделать, а всё равно в груди приятно покалывает, когда он вспоминает благодарный взгляд и беглое прикосновение сухих губ к своей щеке. Поцелуи становятся особенно важными и эмоционально насыщенными, когда Антон, будучи в состоянии опустелого сосуда, находит в себе ресурс на ласку — так ещё и её инициатором становится. Арсений всегда охотно её принимает и возвращает в двойном размере, пусть Шаст и ругается на него иногда из-за этого, своё негодование аргументируя тем, что он никогда не сможет отдать Арсению ровно столько же или больше, сколько от него сам получает. Арсению не нужно. Ему достаточно знать, что Антону есть дело до его «подачек» и они хоть каплю, но положительно на него влияют, и один поцелуй или сообщение в день. Или в два. Арсений пишет: «Ты отключаешься». Прикрывает телефон картонкой, особо и не надеясь, что останется незамеченным, но — дело привычки. Антон переворачивает свой экраном вверх и хмурится, после — перехватывает Арсов взгляд и пожимает плечами. «Домой хочу». Поджимают губы. Оба. Синхронно — как обычно. Пока команды разыгрывают что-то явно весёлое в «Банде», если по реакции зала судить. «И я». Вздыхает. «Потерпим вместе? Чуть-чуть осталось». Приличия ради Шастун тоже ставит балл, доверяясь Котову, но не то чтобы он следит за развитием игры — Арсений по нахмуренным бровям и крутящимся на пальцах кольцам это видит. «Будто у нас есть выбор». Арс смотрит — Шаст грустно ухмыляется, когда его сообщение доходит до адресата, и кладёт телефон экраном вниз. Хочется ответить, что выбор есть всегда — иногда просто нужно яйца в кулаке сжать, зубы стиснуть и сказать твёрдое «нет» в ответ на очередную просьбу где-то сняться, что-то прорекламировать и в какой-то проект вписаться. Ясное дело, деньги и обязанности, контракты и обычный человеческий фактор, но порой Арсений просто не понимает, на что Антон копит и для чего — для кого? — так себя мучает. В конце концов, не обеднел бы он, если бы отказался сниматься в условном «Я тебе не верю», а если бы и обеднел — Арсений бы с голоду помирать его не бросил. Но Арсений только переключается на происходящее на сцене и искусственно смеётся, непроизвольно то сжимая, то разжимая собственную коленку в нетерпении и попытке поставить баттл на скорость 2х, чтобы побыстрее из этого места смыться. «Я вызову нам такси за 2 мин до конца». «Не задерживайся нигде». И, наверное, то, что Арсений тянется к карману, где вибрирует мобильник, сразу после того, как Антон гасит свой экран, жутко палевно, но в кои-то веки он об этом не думает. Ну, почти. Не думает он об этом и когда Шаст сжимает его локоть и отводит в сторону, наклоняясь к уху и предлагая выйти сначала ему, а потом — Арсению, и побыстрее. Не думает, когда прыгает на заднее и говорит водителю ехать, коротко проводя пальцем по тыльной стороне чужой ладони. Холодная — курил. Когда мягко хлопает автомобильной дверью и шлёпает по снежной каше к подъезду, голову в плечи вжимая от пронизывающего до костей ветра и на Антона, шаркающего где-то сзади, оборачивается раз в пять шагов, не думает тоже. И когда переступает порог их съёмной двушки, ставит на обувную полку ботинки и вешает на крючок куртку, попутно помогая Антону выпутаться из капюшона и лямок рюкзака, и на автомате поправляет взъерошенную чёлку, не думает. Ни о чём, кроме как о том, чтобы… — Иди помойся и переоденься в домашнее, я пока картошки нам нажарю. Антон кивает — Арсений кивает тоже и разворачивается по направлению к кухне, чтобы за предложенное взяться и время не терять. Антон шагает вперёд — Арсений вздрагивает, когда тёплое дыхание бьёт в затылок, а по загривку и до шейных позвонков щекоткой проползает сопящий нос, лоб и украдкой — губы. — Зачем ты с картошкой щас будешь ебаться? Не проще пиццу заказать? — Я хочу позаботиться о тебе, — вопреки желанию остаться в чужих руках не меньше, чем на всю жизнь, Попов отстраняется. — Мне несложно. Даже приятно. — Что в этом может быть приятного? — Например, то, что готовлю я тебе, а не кому-либо другому. И правды в этом, как в картошке — масла и лучка. Много, густо, сочно. Она — правда эта — приятно хрустит, а внутри — мягонькая и горячая. Шкворчит в груди и приятным ароматом заполняет каждую щель — только и делай, что нос подставляй и лицо над метафорической сковородкой держи, пока от горячего пара не порозовеют щёки. Арсению действительно нравится готовить Антону — даже, пожалуй, сильнее, чем матери и отцу. Он так свою потребность в заботе о других удовлетворяет, в каком-то смысле закрывает гештальт своего неудачного отцовства, и если в этом ключе рассуждать, то романтики получается по нулям, но сам факт — он у плиты стоит и кухонными приборами размахивает с удовольствием, и даже потраченного на готовку времени ему по итогу никогда не жаль. Шаст же его благодарит и на глазах смягчается, превращаясь в довольного, вкусно накормленного кота, и есть ли тогда разница, пять минут он потерял или час? Если Антону хорошо — хорошо и Арсению, а всё остальное, чем, возможно, пришлось пожертвовать, — второстепенное. — Представляешь… Садись, через пять минут будет готово, — отодвигает стул от стола, чтобы Антону было удобнее влезть, и продолжает: — Я так привык к тебе на сцене, что аж подзавис слегка, когда посмотрел на тебя сверху вниз. — А я мамкину гордость почувствовал, — по-доброму ухмыляется. — И ещё кое-что. Ты стоял там чет, вещал в микрофон, шутки шутил, зал на тебя так бурно реагировал, как на меня не реагирует, наставления командам давал и речи свои задвигал как обычно, и я в моменте, когда сидел и на тебя пялил снизу вверх, как собачонка, так чётко понял, что люблю тебя пиздец. Без всяких там «но» и прочей хуйни. Настолько чёткую любовь я, наверное, только к кошкам за всю жизнь чувствовал, но это другое. К тебе у меня сильнее. Арсений так и застывает с лопаткой в руках, не домешав несчастную картошку, налипшую на стенки. Слушает, стоя полубоком, и даже дышать старается тише — чтобы не спугнуть и не лишиться такого внезапно нужного откровения. Антон же нечасто о любви ему говорит. У них в принципе так — так прямо, без увиливаний, через хэштеги и междустрочье — не заведено, им сложно складывать слова в простое «я тебя люблю». Про художника и самого неожиданного человека завернуть — пожалуйста, но в лицо сказать — «люблю тебя пиздец» — нужно постараться. Через непонятные барьеры перескочить и язык сломать, чтобы просто выговорить то, что внутри сидит и под сердцем маленьким кошковым клубочком греет. В семье так было не принято — не принято и сейчас, и не то чтобы у кого-то из них по этому поводу болит, но хочется же иногда. Всем нежности хочется — Арсению в том числе. Чувствуя, как к лицу подкатывает предательский румянец, а губы искривляются в смущённой лыбе, Попов резким движением отворачивается обратно к плите и яростно принимается перемешивать абсолютно в этом не нуждающуюся картошку. Осталось в нём нечто подростковое, скукоживающееся в скулеже каждый раз, когда объект симпатии намекает на взаимость или, что ещё хуже, прямо о ней говорит. Смущается, как в далёкие пятнадцать, и прячет пылающие щёки, чтобы не дай бог никто истинные его эмоции не разглядел. — Картошка… пожарилась. — Накрывай поляну. Поляну Арсений накрывать не порывается — нерасторопно достаёт тарелки и кладёт перед собой, на кухонную тумбу, всё ещё не поворачиваясь к Антону лицом, бессмысленно гремит дверьми шкафчиков, забывая, для чего он их вообще открывает, и роется на полках, выставляя себя ещё большим дураком. Шаст наверняка заметил и прочитал, но комментировать — не комментирует, и Арсений ему за это благодарен. Ему время дают. Не торопят. И это ебейше лично для него важно. — Чай, кофе будешь? — зацепившись за неаккуратно раскрытую позолоченную упаковку, уродски засунутую в полиэтиленовый пакетик, чтобы чаинки не разбрелись по разным углам шкафчика, рискует Арс повернуться к Антону в профиль. Тот смотрит на него в упор. Попов отворачивается. — Чай. — Чёрный или зелёный? — Зелёный. — С лимоном и имбирём? — И с мятой. — Мяту кошкам нельзя. Они от неё дуреют. — Так ты кофе себе завари. Когда хочется и можется смеяться — почему бы и да? Антон смеётся тоже. Прыскает, хихикает, как и сам Арсений. И эта мимолётная подростковая беззаботность, когда смех без причины — тот самый признак дурачины, сладкой патокой течёт по венам, по коже — до сердца, преобразовываясь в крохотное воспоминаньице и поселяясь куда-то в одну из комнаток, куда потом будет приятно заглядывать, пыль с полок сдувать и любовно влажной тряпочкой проходиться. Картошка неровными порциями — Антону чуть больше — раскладывается по тарелкам, заваривается чай и режется лимон в глубокую кружку, куда потом Арсений кладёт полторы ложки сахара, кусочки корня имбиря и половину ложечки сушёной мяты. Себе он заваривает кофе — делает это не так вдохновенно и «от души», но это и не так важно. Главное для него сейчас, чтобы Антон остался доволен и сыт. С остальным разберётся потом. «Какая же ты нищенка, Попов» — диагностировал бы Твиттер, узнай он, чем тот тут сейчас занимается, но и без Твиттера Арсений всё про себя знает. Нищенка — и не стыдится. Чё уж тут поделать. — Картошка твоя божественная… Пушка просто… — с набитым ртом нахваливает Шастун, шумно отпивая чай. Арсений про свою картошку благополучно забывает — смотрит, кулаком подперев щеку, любуется, мягко улыбается до трогательных ямочек. — Я тебя тоже. — Чё? — Хуй через плечо, — осуждающе; между строк: «дурак». — Люблю тебя тоже, вот чё. — Я знаю, — и на вопросительный Арсов взгляд поясняет: — Нелюбимым такую картошку не готовят. — Дурачина, — смягчая каждую букву. — Ешь давай! — Сам ешь! — остриё вилки направляет аккурат Арсению в нос, но не дотрагивается — опускает обратно в тарелку, ограничившись безмолвной угрозой. — А то сидит, пялится тут на меня… — Красивый потому что. Попов расслабляется окончательно, выдыхает и частично «перестаёт волноваться» — и только теперь может позволить себе нормально поужинать, не давясь при этом противным чувством, когда кусок в горло не лезет. Эмпатии ему, конечно, не занимать — особенно когда дело напрямую или даже косвенно касается Шастуна. На протяжении всей сознательной жизни с питанием у Арсения шло не всё гладко — он мог то не есть сутками, элементарно не чувствуя потребности в еде, то рот не закрывал, как и дверцу холодильника, и цифрам на весах ужасался, не говоря уже о своём отражении в зеркале. Сейчас он над этим активно работает. Принуждает себя, когда на стрессе организм забывает послать сигнал о голоде, и старается есть минимум три раза в сутки. Или хотя бы не меньше двух. Но полностью проблему искоренить не смог, потому что, ну, о какой еде может идти речь, когда Шастун, улыбчивый и со всего ухахатывающийся, внезапно гаснет и сереет с пугающей быстротой? Арсений буквально видит, как тот выгорает, и это правда страшно — страшно одним утром проснуться и увидеть, как Антон лежит и бесцельно смотрит в потолок, пока рядом надрывается его будильник, на который тому рубиново уже насрать, как и на всё, что происходит вокруг и за окном. Такой момент в их жизни уже был, и повторения Арсений не то что не хочет — он его не допустит. В лепёшку расшибется, но Антон продолжит улыбаться и постить тупые сторис в Инстаграм, тестируя там маски. — Тебе уже лучше? — аккуратно спрашивает Арсений, непроизвольно даже голос понижая чуть ли не до шёпота. Боится стриггерить. Антон кивает пару раз и широкой ладонью, уже без колец и браслетов, накрывает Арсову. — Ты столько сделал и делаешь, чтобы мне стало лучше, что просто не могло не. — Да брось… Я же просто… Эту лавочку по самообесцениванию Антон прикрывает моментально. — Не просто, Арс, — отрезает — так, что Арсений теряется и на секунду чувствует себя ребёнком перед ругающим его родителем. — Ты же вообще не обязан. Ты мог остаться с ребятами или поехать к Серёге, который ничем не будет тебя грузить, но ты не оставил меня и… Ну, спасибо тебе, что ли? Бля, благодарить прям словами явно не моё. Пойдём в спальню? Поваляемся и спать ляжем, — кивает себе за спину, в дверной проем, убирая руку, как только чувствует, как Арсений пытается ненавязчиво свою вытащить, чтобы убрать посуду в раковину. — Мне бы душ принять сначала, а тебе зубы почистить, чтобы луком изо рта не несло. Посуду он не убирает — становится сзади сидящего на стуле Шастуна и ныряет пальцами в его кудрявые волосы, принимаясь массировать кожу головы. Чувствует, как тот довольно улыбается, подаваясь назад и спиной вжимаясь в Арсов живот. — А мы чё, сосаться будем? — хочет поднять голову и посмотреть в глаза, но Арс осторожно жмёт на затылок, вынуждая оставить голову в том же положении. — А мы чё, когда-то не сосались перед сном? Сосались, сосутся и будут сосаться. И сосать. Не так часто, как с добавлением «ся», но — сам факт. — Не, ну справедливо, справедливо. Перспектива пососаться и, если дойдёт, пососать Арсения абсолютно по-дурацки окрыляет, и он даже подумывает краем своего влюблённого мозга затащить Антона к себе под предлогом «потри мне спинку», чтобы романтично пососаться под душем и порастирать гель по коже друг друга, задерживаясь на особо манящих местах, но не без тени печали понимает, что, наверное, они уже не в том возрасте и не на том уровне отношений, чтобы даже душ принимать вместе. Они пробовали. И трахаться в тесной кабинке пробовали, и сосались, и сосали — такое себе, честно говоря, когда вода затекает в рот и в нос, заливает глаза и лишает возможности нормально подышать. И скользко, а как следствие — травмоопасно. Антону со своей покалеченной ногой лучше такие идеи обходить стороной, да и Арсений не то чтобы сильно хочет разбить себе голову, поскользнувшись на мыльной поверхности душевой кабинки. В общем, моется он в гордом одиночестве, на пару минут прерываемом тем же Антоном, который без всяких стеснений и задних мыслей заходит в ванную и чистит зубы. Семейный вайб этого вечера откликается у Попова приятным теплом под рёбрами. Хочется, чтобы так было чаще — без спешки, устало, друг другу не мешая и не засовывая руки в трусы при малейшей возможности, мыться и чистить зубы в одной крохотной комнатке после совместного ужина, но не лезть друг к другу раньше времени, как оголодавшие и с цепи сорвавшиеся, а спокойно и терпеливо ожидая, пока со своими делами оба покончат и придут туда, где можно целоваться и сплетаться конечностями, превращаясь в единый клубок усталости и — о, как ванильно — любви. — Пока мылся, вспомнил, как ты в душе у меня сосал и пузырь случайно ртом надул. Арсений — в одних шортах, без трусов и майки. Он, ещё горячий и пахнущий персиковым гелем и ночным кремом для лица, забирается к Антону под одеяло, прижимается к его голому боку и по-хозяйски закидывает на него руку, обнимая. Тот сразу гасит телефон и откладывает его на тумбочку, прежде поставив устройство на бесшумный режим. — А ты заржал как гиена и чуть воды не наглотался, — бубнит в ответ, параллельно переворачиваясь на бок, чтобы оказаться к Арсению лицом к лицу. — Как давно это было, — тёплой ладонью он притрагивается к щеке — гладит, ласкает, подушечками пальцев считает родинки. — А ты всё такой же… — Какой? Антон указательным пальцем тычет в нос. Прямо во впадинку. — Любознательный дурак. Арсений цокает, но не отстраняется, обижаясь, — двигается ближе и смотрит открытее. — Я хочу целоваться. Слова, что на самом деле — не просто слова, а призыв к действию, мимо адресата не пролетают — попадают, куда надо, и уже через секунду Шастун прихватывает его нижнюю, лижет кончиком языка и без промедлений толкается дальше в рот, который Арсений с готовностью раскрывает, позволяя. Невзирая на настойчивость действия, сам Антон — мягок и внимателен. Он робко сминает Арсову талию под одеялом, пальцами рисуя красноватые следы, с некоторым вопросом — а можно? — вжимается бёдрами в его бёдра, сопит в лицо и целует медлительно, вдумчиво, больше изучая и наслаждаясь, чем желая побольше себе урвать, зажечь и от прелюдий скорее перейти к главному. Сегодня у них чётко оформленного «главного» нет. Поцелуи — сама цель, и на большее Арсений, честно говоря, и не рассчитывает, учитывая плотные графики обоих и, соответственно, реакцию организмов на загруженность, абсолютно их не щадящую. Но рот он всё равно шире открывает, разрешая Антону его вылизывать, рефлекторно толкается навстречу его бёдрам и ответно пыхтит. С талии — на бедро, затем — на ягодицу. Наминает, сжимает крепкими пальцами и ныряет под широкую штанину, задирая её так, чтобы голой кожи коснуться. Кожа к коже — и Арсения можно не искать. — Блин. — А? — с трудом фокусируется на чужом лице Арс, когда Антон внезапно перестаёт его целовать. — Что-то не так? — Всё так, просто… — кусает губу. — Меня сегодня не хватит на секс, наверное. То есть, как сказать, я не смогу полноценно в нём участвовать, отдавать там столько же, сколько буду от тебя получать, хуе-мое… Скажи, что ты понял, и мне не надо продолжать. — Я тебя понял, — кивает, принимая более удобное положение на постели. — Мы можем дальше лежать и целоваться, если хочешь, или ты можешь лежать, а я там подшаманю, чтобы тебе стало хорошо. Или спать, как вариант? У тебя всегда есть выбор. Шастун прыскает, орошая Арсово лицо слюнями. — Ну подшамань. Целовать Антона — податливого, разомлевшего от усталости и сытости, доверчивого, открытого и ласкового — больше, чем сплошное удовольствие. Арсений сам любит быть таким — любит открываться и своё тело Антону доверять. Есть в этом что-то такое, в чём мужчине не принято — стыдно? неправильно? — признаваться, за что его непременно осудят или посмотрят косо, как на тюфяка; как на прокаженного. Будто это что-то плохое. Будто слабым быть и нуждаться в обыкновенной ласке — недопустимо. Мужик же — он какой? Брутальный, бородатый, сильный духом и телом, «сказал — сделал», все проблемы решил и не пролил ни слезинки. А если тебе хочется на подоконник залезть с ведром мороженого, надеть тёплые носки с котятками и включить Лазарева — не такой уж ты и мужик. Пидорас ты, если плюсом к вышеперечисленному ещё и в ласке другого мужика нуждаешься, порой чуть ли не как в воздухе, и от касаний крепких рук плывёшь. Раньше Арсений за эту черту, за маленькую потребность себя ругал. Ненавидел. Презирал. Плевался. Не принимал в себе то, что, оказывается, ощущать себя «маленьким» — прикольно, и ему заходит даже сильнее, чем когда кто-то ощущает себя «маленьким» рядом с ним. Отрицал то, что с Антоном, под Антоном, вжавшись в Антона и утонув в его руках, он, на странность, чувствует себя в безопасности, и ему нравится и это. Он боялся, что такого рода непринятие коснётся и Антона — оно и коснулось, правда, но несколько иначе и не так, как Арсения. Что он замкнётся, себя предаст и решит, что единственный верный путь — пацанский рэп, мат через слово, Тахо, сигареты, «трахать баб» и качалка, как способ себя развлечь. Но Антон, если продолжать развивать аналогию с ТикТоком — «пить сок», а не «трахать баб». Он даже мужиков не трахает — сексом занимается, а то и любовью, и редко когда переходит черту, когда кончается секс и начинается ёбля. Не его это всё-таки. Несмотря даже на то, что подаёт себя часто и просто выглядит так, что остаётся только лечь и ноги раздвинуть, не его. И Арсений рад, что Антон сам это понимает и великого трахаря из себя не строит. Облизываются, зеркаля друг друга, и даже непонятно, кто делает это первым — может, одновременно, секунда в секунду, но это неважно. Арсений ласковой кошкой над ним нависает, губами тычется в губы и ладонью ведёт от груди до паха, на пробу сжимая через трусы вялый ещё член и проглатывая чужой несдержанный выдох. До дрожи трепетный. — Сделай так ещё. Не дрочит — гладит, елозя пальцами по ткани, через которую чётко ощущаются очертания члена и яиц. Мокрыми поцелуями переходит на щетинистый подбородок, шею, кусая обслюнявленную кожу, грудь… Сплёвывает себе на ладонь и вытаскивает потвердевший член из трусов, грубоватым движением проходясь по всей длине. Антон судорожно вскидывает бёдра, шёпотом прося: «ещё». У Арсения не то настроение, чтобы играться — он желанное «ещё» ему даёт: размеренно надрачивает, сплёвывает снова, ленясь достать смазку, смешивает слюну с предэякулятом и облизывает чувствительный сосок, получаемой реакцией удовлетворяясь даже, наверное, сильнее, чем если бы дрочили ему. Антон аккуратно зарывается пальцами в его, Арсения, волосы и тянет, отнимая от собственной груди и приподнимаясь головой на подушке. Безмолвно просит поцеловать — Арс знает наверняка. Давно уже все эти жесты и молчаливые просьбы выучил наизусть. И даже сейчас заранее знает, что Антон хочет целовать, а не целоваться — и послушно раскрывает шире рот, позволяя толкнуться внутрь языком. Отвечает, конечно, тоже, губы о губы стирая и посасывая излюбленную нижнюю, но больше позволяет и инициативу Антону самовольно отдаёт. Довольно занимательно наблюдать, как быстро минутный порыв угасает и кончается накопленная энергия. В первые секунды Антон его рот трахал, теперь — сминает губы лениво и медлительно, никуда не торопясь. И можно, конечно, сбросить на то, что просто настроение с «ебаться» резко заменилось на «любовью заниматься», но Арсений умеет отличать усталость от так называемого настроения. И сейчас — первое, как бы ни хотелось верить во второе. — Возьми в рот. Арсения промурашивает. Передергивает. Даже вымотанный и уставший он умеет быть тем самым пресловутым горячим начальником, буквально ничего для этого осознанно не делая. Просто говорит, не приказывает даже, а просит, пока в глазах плещется сплошная нежность вперемешку со странной сейчас добротой, а у Арсения яйца поджимаются и на затылке шевелятся волосы — настолько ему Антона хочется. Настолько он его будоражит. — Держи меня за голову. Пальцы снова теряются в тёмных волосах. И ситуация максимально располагает к тому, чтобы грубо Арсения на член насадить, но Антон массирует выбритые виски и щекочет за ушком, точно кошку. Приятно. Арсений бы завибрировал, если бы человеческий организм был способен на такое, но он спускается к паху и ласково трётся щекой о бедро, зубами цепляет резинку трусов и тянет вниз в попытке снять последний элемент одежды. Не получается. Приходится помочь себе руками. Точнее, одной, а второй размашисто провести от низа живота до груди, попутно пересчитав рёбра, чуть ли не болезненно выпирающие, и с трудом подавив в себе желание свернуть нахер лавочку и затолкать в Шастуна побольше еды, потому что — где жирок? Где мягкое пузико, которое Арс так любил наминать и игриво тыкать пальцем? — Клянусь, ты скоро в офис будешь таскать с собой огромный рюкзак, доверху набитый контейнерами с едой, и после каждого приёма пищи скидывать мне фото-доказательства того, что ты не голодаешь. — Арс, соси, а не пизди. Был бы он моложе лет эдак на двадцать, кончил бы от одного ощущения приятной тяжести головки на языке. И тона, которым была высказана просьба. Недовольный, но твёрдый, металлический и дико возбуждающий. Арсений всасывает член в рот и кончиком языка толкается в щёлку, ласкает круговыми движениями и вырисовывает непонятные узоры, потом — выпускает, ладонью разрывая вязкую ниточку слюны, протянувшуюся от губ до головки, широким мазком языка проходится по паховой складке и принимается вылизывать яйца, едва не смакуя их на языке, пошло причмокивая, пока Шастун в некой задумчивости гладит его ладонь, лежащую на его, Антона, животе, и второй рукой держится за его, Арсения, волосы. Именно держится, а не держит — и так оказывается даже приятнее. Моментами от поглаживаний переходит к коротким, но крепким сжатиям ладони, вскидывает бёдра и сопяще вздыхает, дыхание то задерживая, то слишком часто выдыхая. Тихо матерится, тихо складывает три буквы в имя — «Арс», тихо обкусывает собственные губы и всё — тихо, чтобы сохранить и от всех укрыть, оставив между двумя, как нечто потаённое и для чужих глаз недоступное. Арсений негласно установленную тишину поддерживает — и в целом, и сейчас. Лижет, посасывает, целует и покусывает бедро, пыхтит, через шорты сжимая собственный член, и мокрыми губами скользит по чужому — до головки, острым кончиком языка проходясь по уздечке и всей его поверхностью — по жёстким волоскам — от лобка до пупка. Антона хочется облизать примерно всего: каждый волосок, шрамик, родинку, коих на нём тоже, на самом-то деле, немало — Арсений проверял, каждую выступающую венку и позвонок, каждую неровность кожи, косточку, складочку и синячок. Им хочется дышать — и он дышит, беззастенчиво тычась носом в нижнюю часть живота и терпкий, узнаваемый и до дрожи любимый аромат с охотой поглощая. Антон даже пахнет как-то по-особенному вкусно, как не пах на его памяти никто, с кем он когда-либо ложился в одну постель. Совершенно разные запахи Арс знает — от тошнотно противных до соблазнительно приятных. Все они между собой похожи. Пот и грязные носки, условная ваниль и свежесть. Запаху Антона он не может подобрать ни одну ассоциацию и дать точное описание вряд ли получится, даже если постарается, потому что его запах отличается, как и он сам. И, может, сейчас в Арсении играют эмоции и активно вырабатывающиеся от близости с любимым человеком гормоны, и на самом деле в Антоне чего-то из ряда вон выходящего в лучшем смысле этого выражения вовсе и нет, но. Для него — есть. Всегда, наверное, было и есть. Останется ли — вопрос, но в будущее Арсений целенаправленно не заглядывает. Да и зачем, если в настоящем он счастлив? — Что ты делаешь? За томной поволокой отчётливо виднеется непонимание и вопрос, вскинутая левая бровь его только подчёркивает, лишая Арсения возможности ответа на простенький вопрос избежать и попросту слиться. Он сам не понимает, что он делает — и более того, отчёта он себе не отдавал, когда мизинцем лез в чужой пупок, поэтому слегка удивляется сам себе. Однако ковыряться в пупке не перестаёт. Романтики в этом ноль, а то и меньше, но несколько лет отношений размазывают понятие романтики в принципе — и даже этот жест Арсений искренне считает чем-то, в чьем составе имеет место быть корень «люб». — У тебя в пупке какули. Антон молчит секунд пять, затем — смеётся. Тянет на себя и увлекает в ленивый поцелуй, не прекращая хихикать. — За это я тебя и люблю. Поцелуем отвечать на признание — в некоторой степени моветон, но Арсений столько уже сказал, в стольких вещах признался и настолько себя перед Антоном вывернул, что говорить ответное «Я тебя тоже» кажется неуместным. Антон без дополнительных слов всё знает или, по крайней мере, чувствует — не может не. А губы нуждаются в губах. Поцелуев им обоим всегда мало, даже когда губы начинают припухать и болюче покалывать. Им только дай зелёный свет — они друг от друга не оторвутся, пока насильно их кто-то не разнимет или не придёт время выходить — из дома, из туалета или на сцену. Сейчас, когда такая возможность даётся, им никто не мешает и никто не тревожит, Арсений не может просрать. Он целует, лижется и кусает, а Антон охотно ему отвечает, то перенимая инициативу, то, устав, отдавая её обратно Арсению. — Сними шорты. Второй раз Арсения просить не нужно — через пару телодвижений его голые ягодицы сминают цепкие пальцы, выбивая сладкий выдох. Он прогибается в пояснице и выпячивает задницу навстречу влажным рукам, пока Антон сопит ему в щёку и лохматой чёлкой щекочет лицо, параллельно наминая мягкие половинки. В жопе Арсения он души не чает. Иногда он Антона к собственной жопе ревнует, потому что из всех частей тела он всегда выбирает именно её — и даже губы, бывает, обходит стороной, намертво прилипая к заднице чем придётся — когда ладонями, когда языком, когда щекой, умудряясь засыпать, как на подушке, и чуть ли слюни не пускать из приоткрытого рта. Но чего греха таить — Арсений кайфует тоже. Пока Шастун, отключившись и улетев в свои жмякательно-жопные миры, не уходит дальше нижней части поясницы, Арс целует его лицо. Нависает сверху и вжимается телом в тело, пахом — в пах, периодически потираясь и желанную близость получая. Антон подтягивает его выше, губами скользит по шее — аккуратно и мягко, чтобы ненароком не оставить на тонкой чувствительной коже пятнышко. Знает, что нельзя — опасно, и их правил придерживается, не прогибаясь даже под собственными «хочу». Арсений по дурной привычке сжимает губы — пыхтит, не стонет, какой-то частью своего мозга опасаясь, что их услышат и раскроют. Мычит, когда колючей щетиной Антон трётся о горячую кожу, изрядно обслюнявленную, и на мокрое местечко дует тонкой струйкой воздуха. Вероятно, по коже красным поползет раздражение, но нестрашно — оно проходит куда быстрее, чем засос. Это можно. Снова спускается вниз, прокладывая дорожку из поцелуев, сгибает чужую ногу в колене и закидывает одну себе на плечо, слюнявя внутреннюю часть бедра и слегка совсем всасывая кожу. Дрожащими пальцами Антон снова зарывается в Арсовы волосы, осторожно направляет к своему члену и в некой неожиданности вздыхает, когда Арсений без промедлений берёт в рот сразу наполовину. Сосёт лениво, без лишней спешки — им некуда торопиться, они могут посвятить друг другу столько времени, сколько захочется, и никто не сможет им помешать. Сосёт самозабвенно и процессу полностью отдаваясь. Мокро, в слюне пачкая бёдра, с причмокиваниями и рвотными позывами, когда головка проскальзывает до горла и давит на стенки. Антон трепетно содрогается, рефлекторно толкается глубже в рот, но прекращает, когда Арсений закашливается или как-либо изменяется в лице — Антон следит и за эмоциями тоже — Арс его внимательный взгляд кожей ощущает. В нём, за томной пеленой, нежность и благодарность. — Арс. Поднимись. Не отрывается — смотрит прямо так, держа во рту член, и пару раз моргает, чтобы накатившие слезинки убрать. — Пожалуйста. Шаст сам подтягивает его к себе. Задыхаясь, в ласковой настойчивости целует, сминает приятно покалывающие от трения о член губы, ставшие заметно пухлее, и быстро себе додрачивает — Арсений и не замечает, как тот опускает руку, но в деталях запоминает, как Антон, кончая, стонет ему в рот, зажмуривается и складывает брови домиком. Очаровательно. — Ты суета. Куда? Ляг, полежи со мной. Просто, без всякого… — с трудом формулируясь, говорит Шастун, тормозя практически подорвавшегося Арсения, нацеленного достать из тумбочки салфетки и вытереть Антону живот. — Засохнет же… Потом жалеть будешь, что не вытер сразу, — в некоторой обиде, что его заботу отвергли и, более того, осудили, отвечает Попов, но просьбу выполняет — ложится обратно, откидываясь на подушки головой и вытягиваясь на постели. Конечности немного затекли, спина — тоже побаливает, и возможность просто выпрямиться воспринимается им, как что-то, за что нужно Бога сердечно благодарить. Антон цокает и нашаривает на постели Арсовы шорты, парой ловких движений вытирает сперму с собственного живота и выбрасывает грязную вещь куда-то на пол. Арсений провожает их грустным взглядом — буквально только с сушилки их снял… — А потом удивляемся, откуда у нас вечно столько вещей, которые надо постирать… Антон цокает снова — и, предварительно сплюнув на руку, обхватывает Арсов член, дрочить принимаясь порывисто и быстро. Тридцать секунд — и он кончает следом, а Антон, видимо, стремясь сделать как можно больше, пока ощущает в себе очередной короткий прилив сил, обтирает его живот всё теми же шортами и, никак свои действия не комментируя, сгребает Арсения в охапку, замирая с ним, крепко сжатым в руках, в непонятной, жутко неудобной позе и с неким облегчением выдыхая. — Я так понимаю, в уборную ты меня не пустишь? — бубнит куда-то в чужую щёку, ненавязчиво поворачивая голову так, чтобы хоть иметь возможность целовать. Тихо клюёт в мочку уха. — Никуда я тебя не пущу. Арсению кажется, что речь не только о ванной. Он выбирается из капкана рук и укладывает чужую голову нормально на подушку, нависает своим лицом — над чужим, расстояние изначально устанавливая такое, что поднимись Антон на сантиметр — коснётся своим носом чужого, и пальцами осторожно принимается гладить светлые брови. Глаза Шастуна — закрыты, а не зажмурены, как обычно бывает, когда он на стрессе и в напряжении. Арсений мягко целует его веки и нос — аккурат в родинку, да! — ласково тычется в распухшие от поцелуев губы и даже не целует снова — просто прижимается, задерживаясь так на несколько долгих секунд, и отстраняется, чтобы расслабленное лицо ещё разок рассмотреть. Полюбоваться. — Ты смотришь. Антон приоткрывает один глаз — Арс ему радостно улыбается. — А вот и не смотрю, — и продолжает буравить взглядом. Мягким, нежным, любящим. — А вот и не пизди. Я всё вижу. — А вот и не всё. — И что же я не вижу, удиви? — То, что я не смотрю, а любуюсь. Видит, как чужое выражение лица с обычного сменяется на смущённое, положительно тронутое, и хочет смущаться и трогаться сам. Антон прикрывает глаза снова и расплывается в улыбке — в котячьей, если уточнять, как он умеет, и у Арсения щемит сердце. Он чмокает его в колючую щёчку. — Это одно и то же, — упрямо говорит Антон, на этот раз приоткрывая другой глаз. — Ты всегда любуешься, когда смотришь на меня, и смотришь, когда любуешься. — Как вы в себе, однако, уверены, Антон Андреич. — Ты меня таким и сделал, — пожимает плечами. — И не поспоришь. Вообще, поспоришь, потому что если бы сам Антон его поддержку и любовь не принял, не заявлял бы сейчас о том, что знает, что его любят и с раскрытым от восхищения ртом на него глазеют, и перекладывать всё на одного Арсения, который, якобы, из него такого человека слепил, — что-то на языке самообесценивания. Но момент не тот, чтобы в этом копаться. Они займутся этим потом. Арсений трётся носом о нос, в ответ получает короткий поцелуй в губы и — шёпотом — «Я бы загнулся без тебя. Спасибо». Одеяло — одно на двоих, и перед тем, как укрыться и уснуть, Арсений Антону шепчет: «Ты умничка».