God Less America

Забрал свою семью из моего дома в Каролине, Мечтал о Западе и двинулся в путь, Шесть долгих месяцев по пыльной дороге, Они говорят, что в конце будет рай, но пока что это был ад И на горе горит пламя, в воздухе сверкают молнии, Золото в этих холмах, и оно ждёт меня там Мы копали и просеивали с пяти до пяти, Продавая всё, что нашли, просто чтобы остаться в живых Золото утекало свободно, как виски в баре, Грех был большим делом, Господь и Дьявол были на главных ролях

И на горе горит пламя, в воздухе сверкают молнии, Золото в этих холмах, и оно ждёт меня там

The Marshall Tucker Band — Fire on the Mountain

25 декабря в центр Браунсвилля снега выпало по колено. Такого снегопада никогда не было в истории города, передали в новостях. Пальмы под снежной бахромой выглядят фантасмагорией из кинофильма. У мексиканской закусочной парень в костюме Санты собирает пожертвования. Сэм бросил несколько монет в его кружку, и он позвенел колокольчиком. На улицах дети строят кособоких снеговиков. Мотель на Медиа Луна Роад стоит в одном ряду с десятком других. Выкрашенные свежей серо-светлой, бежевой и голубой краской, под треугольными крышами, они выглядят празднично. На маленькую пальму у входа повесили разноцветную электрическую гирлянду, огоньки подсвечивают синий морозный вечер. — Счастливого рождества, Сэмми, — говорит Дин. Сэм ритуально откликается: — Счастливого рождества, Дин. Они заходят в номер, снимают ботинки в крошечной прихожей, чтобы не натоптать. Они разбирают дорожные сумки, моют в ванной руки, прыскают водой на лица. Дин плюхается на кровать и щелкает телевизионным пультом. Сэм достает ноутбук. — Бесплатный вай-фай, — радуется он. — Поточишь ножи? — Ага, — лениво откликается Дин. Оружием нужно заниматься. Сначала придется смыть кровь. Они попали в засаду на подъезде к Олмито, уложили пятерых охотников. Одного Сэм поднял в воздух и разорвал на части, другого Дин знал. Он кряхтел на земле, раненый в плечо, его винтовка валялась в линялой зимней траве. В темно-карих глазах горело намерение, и Дин наступил ботинком на его грудь. — Маркос, какого хуя происходит? Это третий случай за последнюю неделю. Вам что, кто-то платит? — Ты шутишь? — он рассмеялся кашлем. — Мы готовы убить вас совершенно бесплатно. Дин сместил ногу на его рану и надавил сильнее. Смуглое до черноты лицо перекосилось от боли. — Сколько вас? — спросил Дин. — В каких городах вы нас встретите? — В Хуявилле, Пиздавилле и Идинахуйвилле. Я ничего тебе не скажу, Винчестер. Мы все знаем, что он ебался с сукой из ада. Что он пьет их кровь. — Откуда ты это знаешь? — Птичка на хвосте принесла. — Птичку зовут Лилит? Ты в курсе, что она — демон? Это она хочет устроить апокалипсис, Маркос. Она, а не мы. Маркос только скривился. Дин не мог в это поверить. Он несколько раз был в деле с этим парнем. Маркос позвонил ему, когда умер отец, сказал, что ему очень жаль, ты звони, если что будет надо. — Зачем ты в это ввязался? — сказал Дин. — Почему тебе даже в голову не пришло, что все может быть не так? Мы никому ничего плохого не сделали. Маркос перевел карий взгляд в сторону, где на рябой земле влажно сияла ярко-красная мозаика разорванной плоти. — Ты сам веришь в то, что говоришь? — Его губы вылепили презрительную дугу. — Ты все еще считаешь, что этот фрик — твой брат? Думаешь, Джон бы одобрил? Дин почувствовал, какой яростью полыхнуло от Сэма. Он щелкнул пальцами, и Дину брызнуло теплой кровью на лоб. — Блядь! — Он обтерся ладонью и глянул на брата. — Сэм, он валялся на земле, побежденный и беззащитный. — Ты бы отвернулся, и он бы выстрелил тебе в спину. Контуры Ольмито отодвигались все дальше в ветровом стекле, по салону бродило молчание. Краем глаза Дин увидел, как губы его брата сжались в тонкую бледную линию. — Что? — процедил Сэм. — Ты не должен был его убивать. Я бы врезал ему по башке и отключил бы. — И через несколько недель мы бы снова с ними столкнулись. Они охотятся на нас, Дин! — Сэм отвернул лицо к окну. — Если ты еще не понял. Дин пошарил в бардачке. Вытащив пачку одной рукой, он достал сигарету зубами и похлопал по карманам куртки, ища зажигалку. Сэм щелкнул пальцами. Дин затянулся. — Тебе это нравится, да? — проговорил он сквозь дым. Шоссе было пустое. Мимо проплывали деревья, широкие бурые пространства земли, мелькавшие бликами на стекле. Дин включил кассету, песня вытеснила тишину. — «Моя жизнь — это бесконечный путь Вокруг света ради рок-н-ролла. Иногда это кажется невыносимым, Но все же я еще не пресытился». Сэм выдернул сигарету прямо из его рта и выбросил в окно. — Эй, — возмутился Дин, ветер втемяшился в его щеку. Кожаное сиденье заскрипело, когда Сэм придвинулся к нему. Пальцы крепко сжали его колено. — Я собираюсь трахнуть тебя сегодня, — медленно, отмеряя каждый слог проговорил он. — Но сначала ты отсосешь мне, да? — Да, — хрипло ответил Дин. — Хорошо, — Сэм разжал пальцы. — Раздвинь колени. Дин подчинился, Сэм провел ребром ладони по внутренней части его бедра. — У тебя уже каменный, — Сэм усмехнулся. — А ведь я еще ничего не сделал. В мотеле Сэм рассеянно целует его, во рту все еще жирный и острый привкус тако, которое он съел за ужином. — Я наши ботинки помою, — говорит он. Подошвы их ботинок испачканы кровью. Дин наточил ножи и курит в окно, высунувшись на улицу, чтобы не сработала пожарная сигнализация. Фляжка с виски в его руке холодная, в городе долбанная Антарктида, как будто они не в Техасе. Странная погода для юга. — Ты собирался трахнуть меня, — он щурит один глаз от дыма. — Раздевайся. Он докуривает и выкидывает сигарету в белое на улице. Ветер шевелит его волосы, и он ежится от холода. Отопление в номере работает кое-как. — Эй, — окликает Дин брата. — А ты не хочешь, чтобы я сорвал с себя рубашку? Или чтобы я сорвал рубашку с тебя. — Что? — Сэм оборачивается с недоверчивым смешком. — Помнишь, мы читали на сайте? Как это называется?.. — Дин морщит лоб. — Фанфикшн. Слэш. Мы там все время рвем друг на друге рубашки. — Ну да, — Сэм кивает. — Потому что рубашки бесплатные, а у нас их целый магазин. — Ну, видно, чего не сделаешь ради страсти, — Дин засовывает новую сигарету в рот. — Я еще должен умирать вместе с тобой. В переносном смысле, во время секса. Сэм вздергивает бровь. — Ты, кажется, очень внимательно это читал. — Знаешь, — задумывается Дин, — а ведь довольно сложно порвать рубашку. Фланель — штука крепкая. Они бы хоть попробовали, прежде чем писать такую чушь. Или вот еще кто-то обязательно должен стонать: «Да, да, сильнее». В каком, бля, смысле сильнее? Жопу, что ли, порвать? Это, типа, круто или приятно? Походили бы сами с порванной жопой, мажась кремом от геморроя. Что за придурки. Сэм вздыхает с терпеливо-мученическим видом. — Мы действительно будем это обсуждать? — Почему нет, — Дин пожимает плечами, город скорчивается перед его охмелевшим взглядом. — Можем обсудить то, что мы теперь убиваем людей. Людей, Сэмми. Но, кажется, ты не хочешь этого обсуждать. Сэм в дверном проеме скрещивает руки на груди, прислоняясь к дверному косяку. Он ждет. Дин редко позволяет себе такие выплески. — Кас сказал, у меня пятно на душе, и он видит его. — Дин глубоко затягивается, сигарета шипит в его пальцах. — Буквально видит, он же долбанный ангел. Он сказал, это не любовь и не спасение. Он сказал: «Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» — Из-за нас? — спрашивает Сэм. Дин молчит. Лицо его брата словно бы отвердевает, голос глухой. — Ты хочешь прекратить? Короткий, резкий, одинокий смешок. — Нет. — Мы все еще можем остановиться. — Ты думаешь? — Дин поворачивает к брату голову. — Я думаю, что уже слишком поздно. — Если мы разойдемся, они перестанут на тебя охотиться. Им нужен только я. — Ты серьезно? — Дин ощущает укол злости. — Чтобы я бросил тебя, сейчас? Я продал свою ебаную душу ради тебя. Нет ничего, чтобы я не сделал бы для тебя. Ничего! Сэм подходит к нему из-за спины и обнимает за плечи. Легко, невесомо он целует Дина в шею. Дин чувствует рельеф его тяжелого члена. Дыхание Дина становится чаще, он прижимается к теплу своего брата, пряжка ремня Сэма впивается в его поясницу. — Тогда не ной, — рот Сэма касается кожи Дина. — Тебе нужна дисциплина, да? Папа все делал правильно. Сесть, встать, лечь, отчитаться. «Слушаюсь, сэр». Внутренности Дина переплавляются во что-то жидкое и горячее. Он крошит сигарету в пальцах, едва замечая, как она летит за окно. — Но его здесь нет, — говорит Сэм. — Его никогда здесь больше не будет. Только я. Дин вздрагивает всем телом, хватка Сэма на его плечах становится жесткой. Дин роняет по бокам руки. Он чувствует, как скользкое на головке его члена увлажняет белье. — Когда я вернусь, — говорит Сэм, — ты должен раздеться. Ты разденешься, ляжешь и будешь ждать всего, что я с тобой сделаю. Потому что ты хочешь этого. Потому что я этого хочу. Ты понял меня? — Блядь, Сэмми, — бормочет Дин. — Господи… Я должен сказать? Сэм не отвечает. Дин замирает на выдохе. — Слушаюсь, сэр. Слова такие тяжелые на языке, но едва он произносит их, жесткий узел в его груди развязывается. Голова кружится, очертания предметов перед его глазами призрачны. Сэм уходит, в ванной включается вода. Дин переводит дыхание и обтирает потную ладонь о свои джинсы. Он задергивает шторы, холод комнаты проводит по его коже. Он делает еще один глоток, согреваясь виски, тушит верхний свет и зажигает ночник у кровати. На телеэкране — финальные титры «Бешеных псов». Темнота разбавлена мерцанием телевизора. Позже он лежит на животе, утыкаясь лицом в сырую подушку, от которой пахнет больницей, тюрьмой и гостиницей — все эти заведения мало отличаются между собой по степени неуюта. В них скоплена великая американская нелюбовь, а, может, так во всем мире, Дин не бывал в других странах. Его ноги широко разведены, его скользкая мокрая плоть легко поддается нажиму и проникновению. Сэм стискивает руки на его запястьях, крепко, костяшки его пальцев побелели. От его захвата Дин слишком хорошо ощущает, как учащенно колотится его пульс. Когда Сэм кончает, Дин слышит свой собственный придушенный вскрик, который прокатывается рябью в его горле. Вся тяжесть тела его брата обрушивается на него. Между ними только пот и горячая кожа. Дин стонет, умоляя о чем-то, чего он сам не понимает. Сэм впивается в его загривок и кусает. Боль загорается, проносясь по нервам обрывками. Они обрели что-то в своей внутренней дисгармонии, оно сошлось, как два куска пазла. Если свет, который в них тьма, то какова же тьма? — Только ты и я, — шепчет Сэм. — Только ты и я. Дин зажмуривает глаза.