God Less America

Мы вне закона, что ж такого?

Мы везде и нигде!

Мы словно тени на дорогах,

Мы круги на воде…

И наш девиз предельно ясен скоро станет тебе:

«Предай их всех, останься верен себе!»

Канцлер Ги — Кантри Брэган Д’Эрт

— «Каштановые волосы Сэмми путались на высоком лбу». — У меня не каштановые волосы. — «Во сне он походил на очаровательно спящего…» — Во сне походил на спящего? — Ну хоть какая-то логика. Если бы ты походил во сне на бодрствующего, было бы совсем странно. — А на кого я походил во сне? — «На очаровательно спящего котенка». — Котенка? — «Какая же ты зайка, Сэмми, — прошептал Дин. — Когда спишь». — Целый зоопарк, — сказал Сэм. — Зайки, котята. — И солнышко. — Солнышко? — «Дин с любовью посмотрел на свое солнышко». Сэм поморщился, резковато сворачивая с шоссе на узел, завязанный с эстакадой. — Зачем ты это читаешь? Дин откинулся на сиденье, помахивая распечаткой. — Не знаю. Преисполняюсь омерзением к человечеству. Чтобы проблеваться хотелось. — А это тебе зачем? — Может, это урок, который надо выучить. — Какой урок? — Может, мы были слишком добрыми. Людям помогали. И вот тебе результат. — Он заглянул в черно-белую размазню. — «Старший Винчестер любовался красотой Саманты, особенно усиленной во время течки». — Что? — воскликнул Сэм, Импала с грохотом дернулась на дороге. — Лучше тебе не знать, — сказал Дин с мрачным удовлетворением. — А, может, наоборот лучше знать. Когда в следующий раз будешь кого-нибудь ебошить, превращая в фарш, можно воображать, что это он написал. И никаких угрызений совести. Они проехали около полумили в неприятной тишине. Дин опустил окно и высыпал листы на дорогу. — Я думаю, это тупость, — сказал он. — Тупость и моральное уродство. Как Гитлер. Или Джеффри Дамер. — Ты сравниваешь авторов фанфикшна с Гитлером? — Или с Джефри Дамером. — Воу, — присвистнул Сэм. — Крепко тебя зацепило. — Помнишь идиотов, которые в нас играют? — сказал Дин. — Для них вся наша жизнь — хиханьки, развлекуха. — Некоторые из них были вполне серьезны, — Сэм улыбнулся. — Даже слишком. — Только если они хотят трахнуть меня или тебя. Как та сумасшедшая девица, Бекки, которая с порога принялась тебя лапать. — Да, она была довольно несдержанна. — Готов поклясться, она это и строчит по ночам: «Он был похож на очаровательного котенка». Залезть к тебе в штаны она не может, это все, что ей остается. — Почему тебя это так раздражает? — Потому что это что-то извращенное. И жалкое. Они ведут скучную, мелкую жизнь. Если представить тебя как милого котенка в период течки, ты станешь жалким, как они. Тебя разве не тошнит? Сэм пожал плечами. — Не особенно. Это форма восхищения. — Тебе нравится, когда люди думают о тебе как о симпатичном куске мяса? Здания неслись по обочинам шеренгой, одинаково темные для него. Он посмотрел на брата со злостью, точно Сэм был в чем-то виноват. В том, что похож на очаровательного котенка? Меньше всего Сэм походил на котенка. Ничего очаровательного в нем тоже не было. В разъяренном состоянии он жуткий. Если бы Дин его не знал, если бы Дин его не любил, если бы он им ни мучился, он бы убил его. — Я не думаю, что это имеет какое-то отношение к нам, — сказал Сэм. — Эти истории. Они не знают нас. Они пишут о себе. — Наверное, — Дин прикрыл глаза, он решил поспать. — Но меня все равно тошнит. — В следующий раз читай, когда будет похмелье. Ах, у тебя сейчас похмелье? Может, остановимся перекусить? Жирный бургер с беконом, виски в грязной пепельнице… Дин услышал улыбку своего брата. — «Какая же ты зайка, Сэмми» — сладко проворковал он. — Заткнись, — проскрежетал Дин. У него ныл затылок, виски, даже ногти и волосы. Он накануне надрался. Он набрал Бобби, а потом бросил трубку, испугавшись, что его вышвырнут на автоответчик. Он состоит из разрозненных фрагментов и хочет разъять себя и реальность. Наверное, он алкоголик. — Ты не хочешь отвести каштановые волосы с моего высокого лба? — поинтересовался Сэм. — И взгромоздиться сверху, пока у меня течка? Дин застонал, сворачиваясь на сиденье в комок. Световые пятна наследили под веками. Сэм тихо рассмеялся, не тревожа его дурноты. — Спи, — сказал он. Дин услышал: «Я о тебе позабочусь». Это почти собрало его воедино. Он вполз в состояние машинной тряски, пока на каком-то съезде не раздалось гудение мощного двигателя. Грузовик. — Что за нахер, — пробормотал он. — Столько лет, а ты тормозишь рывками. Какой из тебя Антихрист, когда ты передачу на ручной коробке не включаешь. — Только что включал. — Тебя глючит. — Тебя глючит, придурок. — Сучка. — Течная, да? — Пристрели меня, — Дин усилием подавил рвотный позыв. — Или пусть наконец случится этот ебаный апокалипсис. — Обожаю, когда ты такой, — весело сказал Сэм. — Милый плюшевый мишка с мягким животиком. — Мишка? — Мишка. — Похоже, это дерьмо тебя возбудило. Мерное движение постепенно вернуло его в полусон. Солнце размазывалось по ресницам. Мельтешение под веками обрисовывало силуэты дороги, потом исчезли и они. Смутно он ощутил руку брата, большой палец очертил линию его челюсти. — Никогда не замечал, какие у тебя длинные ресницы. Дин повертел шеей, устраивая голову поудобнее. — Ты цитируешь фанфикшн? — Как насчет того, чтобы ты стряхнул свое похмелье, мы съедем с шоссе, и я кончу тебе в рот? Сквозь слои головокружения, дурноты, слишком яркого июньского света, заслонявшего Дину глаза, голос Сэма отправил электрический разряд в его солнечное сплетение. Каждый чертов раз Сэм говорит об этом так, словно это самая естественная в мире вещь. Мы съедем с шоссе, я наполню рот вкусом, запахом моего брата, и ничего нормальнее этого просто не может быть. Сэм принял это мгновенно; колебался, протаскивал мысль через голову полминуты от силы. И с тех пор я не замечал в нем даже тени сомнений. Я думал, это мои желания, моя жгучая потребность родом из ада. Он должен был притвориться, что ничего не понял, а на следующий день мы бы сделали вид, что нам не о чем вспоминать. Мы так хорошо умеем лгать себе и друг другу. Когда он уезжал в чертов Стэнфорд, я пожал ему на прощание руку. Я чувствовал себя таким сломленным, что во мне все болело. И он знал это. Знал, когда повернулся ко мне спиной и ушел. С каждым шагом ночь сильнее подъедала его по краям, я стоял и смотрел ему вслед, и он ни разу не обернулся. А теперь. Палец Сэма, соленый от летнего пота и горький от дорожной пыли, провел по его нижней губе. — Знаешь, Дин, каким я люблю твой рот? Мокрым, мягким и растраханным моим хуем. Ты так хорошо смотришься на коленях. Я могу смотреть на тебя часами. Почти пять лет он делал вид, что не оставил после себя открытую рану. Или хуже — ему было все равно. Он хлопнул дверью, завел дружков в белых теннисных туфлях, девчонку, из которой вышла бы статусная жена, готовил себя к расписанию с девяти до пяти, лощеным костюмам, престижным автомобилям, барбекю на лужайке у дома, паре благовоспитанных деток, повышению по службе, атеросклерозу, проблемам с эрекцией и респектабельной могильной плите — от скорбящего семейства и от коллег по работе, не от непутевого брата, который к тому моменту давно разложился бы в вонючей придорожной канаве, на заброшенном кладбище, в брюхе одноэтажной Америки, потому что какая-нибудь сверхъестественная хуйня до него наконец доберется. Дин отчаянно заморгал. — Ты даешь мне то, что мне нужно. Ты стараешься сделать меня счастливым. Почему ты делаешь это? Сэм, ты что, любишь меня? Сэм убрал свою руку с его лица, стиснул на руле пальцы; контроль, который он стал носить, как броню, пошел трещинами, обнажив неуверенность. Дин приподнялся на сиденье, кожаная обшивка громко, как рухнувшая балка, заскрипела в его ушах. — Сэмми, как я могу поверить? — Дин потряс головой. — Прошло почти пять лет. Ты оставил меня, и это было почти пять лет. — Да, — хрипло сказал Сэм. — Тогда почему?.. Дин больше ничего не смог протолкнуть сквозь тугой узел, завязавшийся в горле. Сэм съехал с трассы, остановил машину. Они вышли в дорожную желтую пыль. Плоский скат горизонта и небо — такое ослепительно-синее, что казалось нарисованным. Солнце почти отвердело. Дин хотел прикрыть ладонью глаза, но этот жест замер, показавшись ему слишком уязвимым. Он почувствовал себя так, словно ему вскрыли нутро. Он застыл, щурясь на свет, за которым, как за стеной, стоял его брат. К белой футболке Сэма прикипел пот на груди и в подмышках. Дин знал этот пот на вкус, он скользил под его пальцами, смешивался с его. Его язык выучил вкус его пота и вкус его спермы (ему нравилось держать сначала во рту, только потом глотать). Не в силах больше смотреть на него, Дин перевел взгляд на ветер, слабо шевеливший пылью в траве. — Нет ничего, что я не сделал бы ради тебя, — произнес Сэм словно издалека. Ослепительный солнечный мир был таким непривычным, что заслезились глаза. Ветер надышал ему на ресницы и в рот, Дин обтер рукой пыль со своих губ. Кровь варилась в нем мелко и тряско. Лучше бы Сэм сказал: мы на войне, и ты мне нужен стабильным, не слишком быстро разваливающимся на куски. Я их подклеиваю. Тебе не на что жаловаться. Никто не трахал тебя лучше меня. Никто не знает наизусть твои шрамы. И я знаю, что тебе нужно сильнее всего: привычная длина поводка. Спасибо папе. — Это не то же самое, — сказал Дин. — Нет, это то же самое, — Сэм шагнул к нему, схватил и затряс с такой силой, что у Дина стукнули зубы. — Это, блядь, то же самое, Дин. И не смей думать иначе. Ты просто никогда раньше не говорил. — Если бы я сказал, ты бы остался? — Я не знаю, — Сэм приблизил лицо, дыхание было нервное, быстрое. — Да. Я думаю, что да. Ты должен был попробовать. Но это больше неважно. Я остался сейчас. Я же сказал тебе. Разве ты не услышал? Я остался навсегда. Солнце осыпалось над его головой осколками, Дин закрыл глаза, прежде чем его изранит. Рот его брата был на вкус, как придорожная пыль. По шоссе промчалась, громко просигналив, машина. Из нее что-то грубо крикнули и швырнули пивной жестянкой. Дин подумал, что это единственный в его жизни идеальный, совершенный момент. Через десять миль они убили трех охотников. Сэм достал из багажника пластиковую бутылку из-под кока-колы, в которую накануне нацедил крови (медсестра из детской больницы, давясь черным дымом, кричала, что она человек, а не демон), и они поехали дальше, к дому Бобби. За рулем они поменялись местами. Дин крутил баранку, Сэм пил кровь, красная полумаска на его лице горела под солнцем.