God Less America

The great grey sky, flat and wide, shivers above the heat.

And silver rain lays like razor blades into the wounded miles of wheat.

And the road resists with the rubbery kiss of meat.

A solitary tower, beaconed and boned, strobes red as the liquid wind blows, like blood in a river, and I turn to the driver, say, «This is a dead end road».

And the driver nods he knows.

But the muscle car never slows.

Sit down and soak in the rain and the woe. Stoke your fire in the mire of the dead end road. Take a drink, steal a light in the stultifying night. Think of anything that could disguise your life. But don't dream of the girl with the golden hair, cause that dream is old, and there's nothing there for you.

Myssouri — Muscle Car on a Dead End Road

Бобби узнал, хотя они не давали для этого повода. Он знал их слишком хорошо. Они заехали к нему в марте, когда на ветки еще не брызнула зелень, но воздух уже проснулся. Дом морщился грязноватыми окнами под водянистым солнцем — надежный и беззащитный. Дин ощутил его беззащитность, кольнувшую его в бок, но прогнал ее, как приставшую кошку, потершуюся о ноги на улице. Он привык, что этот скрипучий, обцарапанный временем, безденежьем, холостяцким одиночеством дом — единственное место на свете, где его ждут, где уют ложится на плечи старой рубашкой. После ужина они пошли спать, как обычно, в разные комнаты. Расходясь, они с Сэмом на пять секунд сцепились пальцами; Дин подмигнул ему, Сэм слабо улыбнулся, а потом их разделила стенка и чувство приличия. Утром они столкнулись в ванной, Сэм выходил из душа в одном полотенце, Дин шел в душ в одном полотенце. Вожделение, которое Дин испытал, он запихнул куда подальше. По тому, как на шее Сэма подпрыгнул кадык, он понял, что Сэм сделал то же самое. Они были пай-мальчиками. Завтрак состоял из вкуснейшего жира, который Дин уплетал, как подросток. В ответ на кислую улыбку Сэма Бобби бросил ему на тарелку поверх жареных яиц, жареного бекона, жареного зеленого перца и жареной ветчины вареный початок кукурузы. — Угощайся, — сказал Бобби. — Спасибо, — Сэм растянул свою кислую улыбку шире. Дин с Бобби обменялись ухмылками. Дин пошел к Детке, Сэм пошел читать. Дин слышал со двора их с Бобби восклицания. Ветер, постепенно наливавшийся теплом, обсушил пот с его шеи. — Этот паршивый бензин мне все свечи убьет, — сказал Дин самому себе и разговорился, обращаясь то ни к кому, то к Детке. Под покровом тихого, тихого дня ему было приятно слышать свой голос. Появился Бобби с двумя пивными бутылками прямо из холодильника. — Эй, Бобби, — Дин широко улыбнулся, откладывая ключ. Он сжал прохладное стекло и почувствовал под пальцами конденсат. — У тебя квадрат одна вторая? — Бобби кивнул на ключ. Дин обтер ладонь о джинсы. Он услышал, что Бобби хочет сказать ему что-то совсем другое. Тепло дня стало казаться обманчивым. — Тебе нужен на три восьмых, — Бобби отхлебнул пива и посмотрел за ограду. Дин отхлебнул пива и посмотрел на него. Некоторое время они пили по разным сторонам напряженности. Бобби сказал: — Послушай, я знаю, что вы с Сэмом всегда были очень близки. Мускул жестко окаймил челюсть Дина. — Да, — он произнес ответ как вопрос. — Но это… Бобби качнул подбородком, тень от бейсболки упрятала его глаза. Минута проскрежетала под сжатые зубы Дина. — Да? — исторг он. Бобби медлил: он давал ему возможность все опровергнуть. Можно притвориться дурачком, который ничего не понимает. Так будет проще для всех. Ему был не свойствен вызов. Он не собирался поднимать никаких извращенных бунтов. Он думал (боялся), что, может быть, это делает Сэм: вглядывается на тот свет в отца. Давай ненавидь меня, потому что я делаю это с моим братом. Давай ненавидь его, потому что он позволяет. Каждым поцелуем он говорит Джону: смотри, что ты сделал с нами. Но это Сэм, а не Дин. Они с братом были так непохожи. Дин сделал ненужный глоток. — Если ты хочешь что-то сказать, говори. Бобби отступил на полшага под его напором и вздохнул, печально и тяжело. — Это неправильно. — Может быть, — Дин отвернулся к машине, преодолев преграду погрузневшего воздуха. Он поставил бутылку на землю. — Но это наше с ним дело. — Как думаешь, что сказал бы ваш отец? Губы Дина искривились горькой улыбкой. — «Я велел тебе присматривать за Сэмом. И что ты сделал?» — Если что-то происходит между двумя, в этом участвуют двое. Бобби произнес это мягко, без тени упрека. От этого стало хуже. Дин рассмеялся, захлопнул капот и обернулся к нему. — Нет, он был бы прав. Он зашагал к дому сквозь марево перед глазами, тишина за его спиной казалась ему проклинающей. Сэм склонился за столом над латынью в черном кожаном переплете. Дин сказал, что они уезжают. Тревога и озадаченность пересекли лицо его брата. — В чем дело? — Собирай вещи, — велел Дин. — Сейчас. Сэм растерянно попрощался с Бобби, глядя то на него, то на Дина. Они заговорили в машине спустя пять миль, просмоленных дымом. Сэм выдернул у него сигарету, приклеенную к уголку рта. Дин выбил из пачки другую. — Что случилось? — раздраженно сказал Сэм. — Кровь? Или охотники? Но он не может считать, что мы просто ляжем лапками кверху и позволим нас убить. — Он знает, — Дин смотрел прямо перед собой, на дорогу. Это прозвучало, и он понял: они ступили за грань. Назад пути нет. Они вместе катятся в ад, и он один во всем виноват, что бы Бобби ни говорил. Губы Сэма обрисовали мягкое «о». Дин все еще смотрел на шоссе без горизонта. Застигнутый разговором, он не успел заменить свечи, незаконченное дело вцеплялось в него, но он не мог останавливаться. Нужно гнать и гнать. От желания напиться в салоне повеяло спиртовым духом. Сэм коснулся его предплечья. — Он это переживет. Дин поймал в зеркале собственный взгляд — невыразимый и угрюмый, как у трупа. — Он это переживет, — повторил Сэм с нажимом. — А если нет, это наше личное дело, которое никого не касается. Дин услышал собственные слова, и под кожей вдруг закипело. — Блядь, это Бобби! Почему ты, блядь, так спокоен? Тебе что, наплевать? — Конечно, нет, — интонация в его голосе потерялась. Дин повернул в его сторону шею и увидел его лицо. — Господи, тебе действительно все равно, — Дин воздвиг смешок на кромке своего изумления. — Во что ты превращаешься? — Бобби давно считает, что мы сумасшедшие. Он нас любит, конечно, но он уверен, что с нами что-то не так. У него будет на один повод больше так считать, вот и все. Ты что, чувствуешь себя виноватым? — Конечно, нет, — сказал Дин слишком быстро. — Боже, — присвистнул Сэм. — Ты действительно чувствуешь себя виноватым. — А я не должен? Сэм пожал плечами. — Почему же, если тебе это так нравится. Стыд, чувство вины — это тебя заводит. Держу пари, половину времени, когда мы трахаемся, ты думаешь об отце. Как он был бы разочарован в тебе. Тебе нужно страдать. Может, это то, чего ты хотел, когда все начинал? — Заткнись, — прохрипел Дин, дрожа от гнева. Сэм недобро ухмыльнулся. — Знаешь, что самое интересное? Если бы папа все-таки трахнул тебя, ты бы не испытывал ни малейшего чувства вины. Ты бы считал себя лучшим сыном в мире. — Господи, ты действительно становишься гребаным монстром. — Тогда убей меня, — Сэм сощурил глаза, гримаса на полпути к презрению. — Или прекрати, блядь, ныть! Я делаю все, что ты хочешь. Я изображаю его для тебя. Давай найдем дыбу, и я притворюсь, что я Аластор. Еще одна гребаная отцовская фигура, по которой ты так сильно скучаешь. Ты рассказал мне слезливую историю о том, как ты мучил души. И тебе это нравилось. Я уверен, что он научил тебя… Дин ударил его так быстро, что Сэм не успел увернуться. Раскроил его скулу, разодрав своим кольцом его кожу до мяса. Сэм зашивал свою рану молча. Они с Сэмом не разговаривали триста миль, с Бобби — до середины мая. Он позвонил им, подкинув новое дело. Когда они завершили его, позвонил Дин — вроде бы отчитаться, обо всем рассказать. Даже рассказ о работе фонил ощущением: «Что-то не так». Они разгромили гнездо вампиров в Портленде, и все это было бы здорово, если бы его брат не пил кровь. Но они все же поговорили. Замолчали; сгрузилось облако нелегких секунд. — Я давно вас не видел, — сказал Бобби. Дину показалось, что ему подперли спину надежным теплом. Они приехали, все сочилось неловкостью для Дина и Бобби. А Сэм… Ну Сэму было нормально. Он влез в броню невозмутимости на грани с безмятежностью, от которой у Дина заныли зубы, и сидел в ней как ни в чем ни бывало. Точно вокруг него сплошная идиллия. Дин испытал порыв уебать его. Он вдруг отчетливо вспомнил, как Сэм уехал от них, как долго он без них жил, как долго не вспоминал. Такой же, сука, невозмутимый. Дальше им повезло: Бобби спалил мясо, которое он запекал в духовке. Воздух на кухне загустел гарью; они принялись спасать мясо, сколупливать бурую корку, вспоминать случаи, потом появился старина «Джек», и Дин перестал сводить плечи от напряжения. Едва ему полегчало, как пришло время ложиться спать. Дин уютно потягивался на стуле, когда Сэм поднялся из-за стола (с отражением хмеля в глазах, который всегда делал его смешным и придурковатым). — Мы ляжем в одной комнате, — сказал он. Мерцание желтого света на кухне прорезало на лице Бобби новые морщины. Он посмотрел на Дина. И Сэм посмотрел на Дина. Все, как обычно. Он — в центре. Он — плотина, сдерживающая подпорка и несущая стена. Он едва не закричал. — Мы с Дином спим вместе, — Сэм плеснул бензина в огонь. Ты маленький эгоистичный засранец, подумал Дин. Он почувствовал жаркое красное пятно, растекающееся по его груди. От стыда хотелось содрать с себя кожу. — Я уже понял, — Бобби улыбнулся ему из-под бейсболки, как череп в магазинчике ужасов. — Сынок, я не Джон. Тебе не обязательно… — Прости, Бобби, — перебил Сэм. — Но нет никакого смысла скрывать. Мне жаль, если это тебя смущает. — Смущает, — хмыкнул Бобби. — Не то слово, которое я бы использовал. Взгляд Сэма заблистал неприкрытым вызовом. — А какое слово ты бы использовал? — грубо прошипел он. — Не стесняйся, выпусти пар. Я уже многое о себе слышал. — Не от меня, — Бобби, не сходя с места, словно бы отшагнул назад. — Да? — Сэм вздернул голову. — Могу и от тебя. Он хочет нарваться, понял Дин. Он хочет поцапаться с Бобби точно так же, как это было с отцом. Видно, ему этого не хватает. Сладострастного разрывания друг друга на части. И чтобы я их растаскивал после того, как он удовлетворит себя. Бобби вздохнул, он показался очень уставшим. — Это не любовь. — Что ты об этом знаешь? — крикнул Сэм, он сжал кулаки. — У меня нет права вас поучать. — Но ты уже взялся! Так продолжай. Бобби покачал головой. — Мальчик, я сказал тебе: я не Джон. И «на слабо» ты меня не возьмешь. Если вы так решили, значит, вы так решили. Мои слова ничего не изменят. Он подхватил бутылку и пошел прочь из кухни, не оглянувшись. Дин наконец встал из-за стола; если Сэм хотел какого-то темного причастия, он не получил его. Сэм обернулся (вместо рук все еще булыжники кулаков, глаза вскипают смолой). — Давай, ударь меня. Дин невесело усмехнулся. — Я тоже не он. Сэм вдруг уронил руки, шагнул к нему и обнял, уткнувшись головой в его щеку. — Я меняюсь, да? — прошептал он. В груди Дина стиснуло. Он пропустил пальцы сквозь волосы Сэма, вцепился в его пряди. — Я ничего нового не услышал и не увидел. Кроме… — Его голос смешался, разорвался. — Твои глаза стали черными. Сэм вздрогнул, как будто судорога прошла по телу. Он обнял его крепче, прижался ближе. Жар его дыхания всколыхнул желание, даже сейчас. Тихо, разбито и детски: — Ты останешься со мной, когда мои глаза изменятся навсегда? Дин замер в теплом, отчаянном кольце его рук. Сквозь пыльное окно смотрела исковерканная ночь. Он подумал про Лизу и Бена, которые, может быть, ждали его где-то, когда-то. Про развилки на путях. Он раньше был уверен, что у дороги нет направления. В июне они снова едут к Бобби. Дин за рулем, на лице Сэма горит красная маска, в бардачке — мешочек с костями и зубами ребенка. Кроули протянул его Дину с таким видом, будто передавал пачку сигарет. Дин выругался. — Ах, мы кривимся, — Кроули взглянул на него с насмешкой. — Ну тогда, может, у тебя есть знакомый ангел, который поможет тебе? Дин устал от мучений. Он махнул рукой. — Давай. Чудеса иссякли. В мире, осиянном только слишком ярким, слишком холодным небесным светом, залитом непроглядной смолистой тьмой, он теперь ищет тени. Одна из граней еще не перейдена, но он думает, что это ненадолго. Очертания предметов теряются в дыму от костра, который они запалили. Они едут, полуденный свет похож на полнолуние. Сэм берет его руку, подносит к своему окровавленному рту и целует костяшки пальцев. Водит по суставу большого пальца губами, мокрая краснота срастается с кожей. Прикосновения, неестественно горячие, гудят в нервах Дина. Ты останешься, когда я изменюсь навсегда? Когда мы выйдем из тени и войдем в ночь? Я остался навсегда, Дин. А ты останешься со мной? В июле Сэм сворачивает шею Бэле Талбот одним щелчком пальцев. В июле они смешивают кровь на губах, Сэм поднимается в красном мареве перед глазами Дина. Солнце слабо мерцает, как жемчужина в темной воде. Где-то вдалеке прокатывается гром. Его голос звучит тихо, звучит, как ураган. Вашего Бога здесь нет. Дин всасывает воздух сквозь зубы и ведет машину дальше.