God Less America

Прошла жатва, кончилось лето, а мы не спасены.

Иер. 8:20

Иногда он знает это остро. Знание врезалось в его кости, как защитный знак Кроули, скрывая его и Сэма от ангелов. В конце пути нет ничего. Не огромное, пугающее, бескрайнее, как космос, «ничто», не аморфная масса, открытая для интерпретации, а «ничего», лишенное всякого метафизического смысла. Дорога — это лишь череда событий и остановок, на пути им встречаются ангелы, демоны, люди и злые духи. Есть что-то, что объединяет их всех. Каждый боится, что впереди ничего нет. — Как можно жить во вселенной без Бога, — сказал Захария. Захария был мешком хуев и гребаным манипулятором (а кто не был?). Но Дин знает тоску, пустоту, которую ничто не может заполнить. Он видел ее в зеркале, поэтому он узнает ее на чужом полнокровном лице. Может быть, ангелы начали апокалипсис только для того, чтобы Отец вернулся. А он не возвращается, и Дин думает, что не вернется. Дин не задается вопросом, интересуется ли этим Сэм. Удивительно, насколько они чужды. Его брат, кажется, воплощает в себе саму идею Чужого — другого, второго, который не я. Сэм — сосуд чуждости, только половина его (в лучшем случае половина) сохраняет следы человечности. Это не вина Сэма, что он родился таким. Дин виноват в том, кем он стал. Без него Сэмми спокойно бы трахал свою демонессу, пил ее кровь, медленно боролся бы с собой, кожа урода бы на нем трескалась, но постепенно приспосабливалась бы все лучше и лучше, как хорошо сшитый костюм. Потом бы его кто-нибудь остановил, привел бы в чувство. Может быть. Может быть и нет. Но Дин лишил его шанса, когда он выполз из ада со своим дерьмом, со своими страданиями, одиночеством, чувством неполноценности. Со своей ебучей любовью. Папа, прокляни меня. Только меня. Это не его вина. Он пытается быть мне хорошим братом. Он платит за то, что не любил меня, так же, как ты заплатил за это, когда пошел на дыбу ради меня. Ты тоже меня не любил. — Все в порядке, — шепчет он в дымную тьму. — Костей, которые ты мне бросал, всегда было достаточно. Я собака, и именно так со мной и следует обращаться. Иногда лакомство, иногда крик. И я буду у твоих ног целую вечность. Ты не сможешь меня прогнать. Он щелчком выкидывает окурок в окно, зевает, идет в постель. Интересно, думает он, какой ад предназначен для тех, кто любил слишком сильно. За вход я уже заплатил. — Ты воняешь, — бормочет Сэм недовольно, сонно. — Это твой чертов демон. — Я не какой-то подросток, который набрался плохих привычек от школьных хулиганов. Сэм дружески толкает его кулаком в бок. — Правда? Они возятся, как мальчишки. Сэм огревает его подушкой. Дин слышит свой смех, и ему кажется, что он счастлив. Сэм сдавливает его запястья и приколачивает его своим весом к матрасу, пружинная трель звучит триумфальной песней. — Я победил. Глаза весенние, это теперь редкое зрелище. Дин протискивает колено между их телами и вдавливает в его промежность. — Только если я сюда тебе не наподдам. Сэм приоткрытым ртом прижимает поцелуй к его шее; его член отвердел, как у Дина. — Всегда для меня такой мокрый. Ты не представляешь, как хорошо это выглядит. На вкус, наверное, еще лучше. Я хочу попробовать тебя. — Сэмми, — неуверенно произносит Дин. — Прекрати, я никогда раньше не отсасывал у тебя. Это уже смешно. Сэм сползает вниз, и Дин, не задумываясь, вцепляется в его волосы пальцами. Глаза Сэма темнеют, впиваясь в его лицо. — Я так и думал, — интонация становится жесткой до скрипа. — Ты не хочешь, потому что с ним бы этого не случилось. Он бы этого не сделал. Голову заполняет туман, капающий вниз по его позвоночнику. — Сэмми, я… Просто… — Просто я разрушу иллюзию, — скрежещет Сэм. — Ты вылизывал мою дыру. — Напомнить, как это было? Я приказал. Ты ответил: «Да, сэр». Чей голос звучал в твоей голове? Сердце колотится о ребра, разрываясь между гонкой и скрежетом до резкой, ноющей остановки. Сэм подается назад, перемалывая слово в зубах: — Забудь. Он перекатывается на другую половину кровати и поворачивается к Дину спиной. Дин застывает, полумертвый от ужаса и стыда. Щеки горят. Он не в силах ничего произнести и ждет, когда это сделает его брат. — Мы танцуем вокруг него, — говорит Сэм звеняще и глухо одновременно. — Даже Кроули — это он. Я — это он! — Я не спал с Кроули, — исторгает Дин. — Знаешь почему? — Смех Сэма острый, как битое стекло. — Потому что ублюдок умен! Он заставляет тебя изводиться, чтобы ты каждую минуту думал: почему нет? Почему он все еще мне не вставил? Что я сделал не так? Что со мной не так? Ты сам напрашиваешься, чтобы о тебя ноги вытирали, мазохист долбаный! Другой вариант с тобой не работает, спроси у Каса. Как он с тобой суетился! Вот почему он во френдзоне. Как серия ударов в живот. Дин садится на кровати, трет лоб. Сэм ставит ноги на пол; все еще спиной к Дину — вечно непонятная, далекая территория. — Ты хочешь, чтобы тебя использовали. Чтобы тебя ранили. Я не могу пытать тебя, как это делал папа… — Нет, ты отлично справляешься, — огрызается Дин. — Ты такой же, как он. Эгоистичный ублюдок, который берет, берет и берет. — Иди на хер, Дин. — Я терпел эту суку Руби, чтобы ты мог пить ее кровь. Я потерял своего ангела. Я потерял Бобби. Я потерял себя! Я пытаю людей, и мне уже все равно. Я помню, как мне это нравилось в аду. И мне кажется, мне это снова нравится. А если нет, то мне все равно. Все ради тебя. Между тобой и миром я всегда выбирал тебя. Потому что я гребаный мазохист. И кем это тебя делает? — Заткнись, — шипит Сэм. — «Лицом к стене. Руки над головой. Отсоси мой член». Когда мы трое встретимся в аду, можешь бросить это папочке в лицо. Ты победил. Вот почему, да? Он бы нас проклял! Ты хотел, чтобы Бобби нас проклял. Ты хвастался этим! А он просто был разочарован. Какая пустая трата бунта, Сэмми, а? «Я трахаю своего брата!» — Не смей… Сэм делает глубокий, тяжелый вдох, но не заканчивает. Дин говорит: — Ты на самом деле не ревнуешь. Это старые воспоминания о вещах, которые раньше тебя раздражали. Теперь тебе просто нравится ковыряться во мне острыми предметами. Ну и что, что я с ними спал? Какая тебе разница? Ты где-то там, один! Иногда мне кажется, что ты меня едва помнишь. Тишина сотрясается. — Это правда? — плоско говорит Сэм. Дин пожимает плечами. — Когда хоть что-то из того, что я говорил, имело для тебя значение? Я просил тебя не убивать Маркоса, не убивать Белу. Ты все равно это сделал, потому что был таким могущественным! Ты так тащился от того, что ты можешь сделать! Я больше не могу тебя останавливать! — Дин, ты трахался с ними или нет? От звука его голоса дрожит воздух и оконное стекло; предметы в комнате качаются на своих местах. Дин замирает. Вокруг — минное поле. — Да, с папой, все время, что тебя не было. С Кроули, каждый чертов раз. С Касом тоже. Он, конечно, меня не пытал. Он был нежен. Но эта штука… Он смеется сквозь кашель. — Его благодать. Она так приятно обжигает. Он слышит треск стекла, грохот настольной лампы и полетевшего в стену стационарного телефона. Фонарь за окном плещет искрами. Его горло в тисках. Он задыхается двадцать мучительно медленных секунд, тридцать, сорок, кислород вытекает из его легких шипящей струйкой, пока Сэм не разжимает свой кулак. Дин хрипит, хватая губами воздух; он чувствует синяк, обвившийся вокруг шеи петлей, ему все еще больно. Сэм сидит неподвижно, как скала; мир состоит из теней. Скоро ночь. Пошатываясь, Дин встает; грязный липкий линолеум студеный под босыми ступнями. Они в штате, где должно быть жарко, а там холодно. Он трахается со своим братом так, как он думает, трахался бы с их отцом. В августе в Техасе выпал снег, на Великих равнинах разразилась пыльная буря, какой не видели со времен тридцатых. Он обходит кровать кривоногим шагом, приближается к Сэму и становится перед ним на колени. Его брат — единственное божество, которое у него есть. Дин видел его в красном небе, когда гремел гром. Дин тянется к его колену рукой. Это долбанное лето, думает он, никогда не закончится. Пыльное, холодное, сумасшедшее. Предсмертное лето. — Все это неправда, — говорит он. — Я знаю, какой бардак в моей голове. Но я никогда… Вмерзнув в темноту, Сэм не шевелится; ледяной воздух комнаты испаряется с его кожи влагой. Слипшиеся от пота пряди скрадывают лицо. Он приходит в движение, точно в трансе; медленно, осторожно нащупывает пальцами боль на шее Дина, проводит подушечками пальцев; прикосновение такое горячее, что Дин отшатывается. — Прости меня, — шепчет Сэм. — Ладно, — слова в сиплом голосе звучат грубо. — Я знаю, ты приходишь в бешенство, когда ты думаешь… — Не за это, — Сэм трясет волосами. — Ты разозлил меня специально. Но я виноват перед тобой. Ты прав. Я беру, беру и беру. Мне жаль, что я стал таким. Я читал, что если ты попытаешься стать непохожим на своих родителей, ты все равно будешь похож на них. — Замкнутый круг, — от неловкой улыбки колет кончики губ. Сэм отражает его улыбку, похожую на мышечную судорогу. С тихом вздохом Сэм притягивает его к себе, уткнувшись носом в его висок. — У меня тоже бардак в голове. Папа нахрен испортил нас обоих. Я бы сказал ему об этом, будь уверен. Но я бы не стал говорить ему о нас. Причина не в этом, Дин. Я клянусь тебе, что дело в другом. Ты нужен мне. Я бы не стал тебе лгать. — Ага, — Дин мягко обнимает его за плечи. — Слушай, у нас грязного барахла накопилось. Я все равно не засну. — Думаешь, здесь есть круглосуточные прачечные? — Найдем. Они поднимаются, облаченные только в тени, краем глаза Дин видит паутину трещин на оконном стекле. Фонарь мертвый. Они собирают вещи и оставляют за спиной прожаренную темноту. Холод города пробуждает. — Я с тобой навсегда, — говорит Сэм, садясь в машину. — Я спрошу только один раз. Ты со мной? Дин гладит дверцу, ощущая ладонью вмятины от пуль. Они не спасли Бобби, его убила Лилит. Дина подстрелили в живот; его исцелил Кроули. Кроули теперь — король ада, у него стало столько силы, что хоть ложкой ешь. Дин лежал на земле с холодной дырой в кишках; Сэм перетащил его к черному запыленному боку машины, спрятал его. — Все в порядке, — прошептал он, поцеловал его так сильно и глубоко, что Дин ощутил сквозь боль. На губах было столько крови, что Дин не мог бы сказать, чей вкус он чувствует. Его собственная, Сэма, кровь демонов, которую пил его брат? — Все в порядке, — прошептал Сэм. — Я позабочусь о нас. Они не причинят нам вред. Небо красное — это дымка его плывущего взгляда, или Сэм. Вспышка молнии режет небо — это начало грозы, или Сэм. Теряя сознание, Дин наблюдает новую механику в мире. Его брат поднимает руку и сжимает кулак. Мир красный, корчится и кричит. Вопли демонов, вопли людей исполнены страха. Кто-то молится: Господи, Господи. В последний миг он видит улыбку, искривляющую окровавленный рот его брата. Прошлое уничтожено навсегда, впереди бесконечность дороги. Впереди — ничего, если им повезет. Дин заводит мотор. — Вашего Бога здесь нет, — говорит Сэм. — Только я.