God Less America

Микки: Чувствуешь здесь демонов?

Мэллори: Я думаю, демоны — это мы.

Фильм «Прирожденные убийцы»

Город за городом, перевал за перевалом в ночи. Сэм обводит названия на карте красным маркером: здесь они уже побывали. Гров Сити, Пенсильвания. Штат вампиров и привидений, здесь популярны экскурсии по местам, где водится нечисть. В Геттисберге показывают призраков солдат, погибших в ходе сражения в 1863 году. Духи павших воинов, которым смерть отстирала серые и синие мундиры до одного цвета. Тени гражданской войны, думает Дин, когда они проезжают мимо рыжего трехэтажного дома, построенного в послеколониальный период. Окна ослеплены белыми жалюзи, за которыми можно увидеть светящиеся сферы и линии, уверяют экскурсоводы в черных футболках с надписью «Потомакская армия». Самое американское место в стране: индустрия, построенная на мифе, легендариум гордости и аттракцион. Вход недорог. — Одно скажу точно, — Дин затягивается. — Ни вампиров, ни призраков в Пенсильвании нет. Сэм выдергивает сигарету из его рта, но не вышвыривает в окно, а сдавливает фильтр между своими зубами. Дин, начертив на лице удивление, с водительского места косится на его решительную гримасу. — Ты жаловался на пассивное курение, мистер «мне тофу и зеленый салат». Хочешь выглядеть на десять процентов круче? Сэм пожимает плечами, джинса куртки трещит, как будто едва вмещает его (плечи, правда, огромные, и весь он гигантский). — Ты столько дымишь, что мне проще начать курить. Дин выщелкивает новую сигарету из пачки. — Ставлю доллар на то, что этот эксперимент продлится до первого кашля. Сэм озвучивает кашлевую симфонию, и Дин ухмыляется. — С тебя доллар. Сэм всасывает носом слезы и продолжает курить. В «Короле Ничего» классный проигрыш, Дин врубает звук на полную мощность, отбивая ритм на баранке. — «Королевство ждет крах, Твоя власть уйдет в прах…» — Извини, — говорит он. — Музыку по-прежнему выбирает водитель. Никакого эмо-дерьма. Сэмова куртка трещит. — Я не возражаю. Дин изумленно качает головой. — Кто ты и что сделал с моим братом? Сэм усмехается. — Хороший вопрос. Он приоткрывает окно, выпуская дым в лицо бледного дня, растянутого по обочине. — «Что говорит твоя совесть? — «Стань тем, кто ты есть». — А менее многозначительно? — Ницше, я не все забыл со студенческих лет, — Сэм сверкает мальчишески широкой улыбкой, уместившейся между лбом и короткими годами нормальности. Серый выдох уводит его слова в сторону. — Видишь, я не выбросил. Гони доллар. — Ладно, сверхчеловек, — Дин отгоняет набежавшую хмурость и лезет в карман за бумажником. — Купи себе Чупа-Чупс. Сэм вытаскивает двадцатку. — Я куплю смазку, она закончилась. Его белозубость нахальная, намекающая и очень сексуальная; Дин сглатывает. — Ты ее пьешь, что ли? — бормочет он, приклеивая взгляд к шоссе; эрекция за рулем всегда не ко времени. Даже если они остановятся, в машине не хватит места для Сэмовых ног и пластов мускулатуры. А подставлять голый зад октябрю Дин не хочет. Октябрю?.. Машина несется вслед за налепленными друг на друга одноэтажными домишками, похожими на обувные коробки. Снова октябрь… — Ты отлично знаешь, куда она девается, — говорит Сэм. — Знаешь, что забавно? — Я никогда не понимал, что для тебя забавно, — бормочет Дин. Это ближайшее, куда он подобрался до станции: «Я не знаю, кто ты. Иногда я не верю, что мы из одного генофонда». Дин пытается заглушить мысль, но она пульсирует, как больной зуб. Иногда я думаю, что пристрелил бы тебя, как самую опасную нечисть. Потом я пристрелил бы себя, в ад ты один не пойдешь. — Летом, — говорит Сэм дороге, — мы были в Калифорнии, могли бы заехать в Стэнфорд. Я бы встретился со старыми друзьями, расспросил бы их о жизни. Пауза весом в шестнадцать тонн. Чувства вины для Дина. Что это такое для Сэма — Дин не знает. — И почему мы туда не поехали? — Мне это в голову не пришло. — Сэм выдыхает дым, уползающий белой змейкой. — Ты увез меня навсегда. Он, видимо, не обвиняет его, поэтому голос звучит бесцветно. Он перешел черту равнодушия. Дин говорит без оглядки на него, на себя и на правду: — Ты вернулся за Джессикой. — Нет, — улыбается Сэм. — Я не вернулся. Иногда я не помню ее лицо. — Сэмми, — говорит Дин. Это все, что он может сказать. — Я помню факты. Как будто я знал ее по чужому описанию. — Факты, — тупо повторяет Дин. — Мы заметили друг друга на лекции в первый день, первый раз поговорили через месяц, поцеловались в тот же вечер. Она поцеловала меня первой, волновалась она меньше меня. Или совсем не волновалась, она была довольно самоуверенной. Мы переспали после вечеринки в общаге. У меня не было резинки, я пошел одолжить у соседа по этажу, Стива, но по дороге передумал. Не хотел, чтобы он орал на весь коридор: «Винчестеру перепало!» Он был мудак, и, по-моему, он у меня деньги воровал. Джесс сказала: «Только не кончай в меня, ладно?». И я подумал: с ней не будет проблем. И с ней не было ни единой проблемы. Я гадал: в чем подвох? Я был уродом, а подвоха не было. Она любила французских экспрессионистов, банановый сплит и простое белье, без кружев. Секс такой же простой, без кружев. В кинотеатре она брала не попкорн, а начос. Она мыла посуду в латексных перчатках. Она бы стала моей женой. Женщина, моющая посуду в латексных перчатках. Дин думал всю свою жизнь: ты не слушаешь ни единого слова из того, что я говорю. Сейчас он понимает, что делал то же самое. — Жизнь за белым забором с яблочным пирогом, — вытягивает он из себя. Сэм бросает на дорогу окурок и тянется в бардачок. Достает бутылку воды; горло сокращается глубоким глотком. Он вытирает рукавом куртки мокрые губы. — Я думаю… Я даже не понимаю, о ком говорю. Кто этот парень? Я похоронил его и даже не навещаю могилу. Сердце делает тяжелый кульбит и рушится в колодец желудка. Папа отнял у Сэма шанс на нормальность. Потом Дин. Это несправедливо, почти жестоко. — Сэм, мне очень жаль. — Правда, Дин? — говорит его брат. — Правда? По лицу марширует гримаса за гримасой — все оттенки затушенной злобы. Сэм вдруг машет рукой. — А, неважно. С того момента, как кровь демона попала мне в рот, и они стали ждать, он стал ждать… На что я мог рассчитывать? Все было решено без меня. В его молчании сквозит безропотная ярость. Дин оглядывается на него, задрав брови. — Ты веришь в судьбу? — Не знаю, — вздыхает Сэм; грозовое облако упорхнуло, а Сэм остается — тихим и выхолощенным. — Может быть. Они едут дальше, Сэм сверяется со списком, который они получили от Кроули. Сэм говорит: — Джек О’Доннел, Рехобот-Бич, Делавер. Прихожанин одной из местных церквей. Они прибывают на место, приезжая к пеленам заката, наброшенным на окрестные здания. Вода сырая и рыбная, от нее сквозит холодом. Если у нас октябрь… Море. Вода заставляет ветер возносить йод. В воде есть что-то от вечности, Сэм тоже так думает. — «И море изрекло», — произносит он непонятное, но Дин готов согласиться. Это курортный городок, спокойнее, безмятежнее, чем остальные; сонный и очень земной, как будто его населяют сплошные сантехники и работники коммунальной службы. Здесь нет преступности. На пляже Дин покупает мороженое в сахарном рожке и смотрит на темно-зеленую воду, в ней иллюзорно отражается город, где целуются двое парней в узких джинсах. Дин видел много спокойного, умиротворенного в одноэтажной Америке, но ничего прекрасного. Дин, в общем, не видел прекрасного и не знает, как оно выглядит, где оно обитает. В Лондоне, Праге, Москве? Там, где горбятся под старым небом старые здания, если они еще живы. Где вьется на стенах плющ, и прошлое бесконечно дробится. Где вчера наполняет эфемерность сегодня. В какой-то стране. Они подъезжают к дому, где живет Джек О’Доннел. Улица чистая. Они находят тени от местной немудреной архитектуры и ждут. Дин зевает, он хочет кофе. Сэм говорит: — Давай я развлеку тебя, это твое любимое. Покопавшись в сумке, он извлекает распечатки, отражающиеся в его чертах скользящей улыбкой. Подлинная она, или нет, Дин не разбирает в сумерках. Скоро ночь, так что он не очень-то верит этим лабильным изгибам рта, скитаниям беззаботности на лице Сэма. Их существование такое обугленное; в нем может быть многое, но не веселье и не тепло. Несколько лет назад в журнале, попавшемся на заправке (он повелся на декольте голливудской старлетки, светившее с разворота), он читал, что психопаты пытаются притворяться людьми, изображая неравнодушие к страданиям, радость и страх. Но эмоции более тонкие для них недоступны: нельзя скопировать элементы души, невыразимые внешне. Что-то в этих трупиках старых эмоций есть Сэм, и Дин поднимает на скрипы бумаги голову, замирая в одном из своих робких молчаний. Сэм зачитывает с торжественной интонацией: — «Соленые дорожки слез на чужом лице наполнили сердце мужчины эмоциями. Шатен припал к губам синеглазого благоговейным поцелуем с частичкой чего-то большего. Глубокие, как море, глаза брюнета расширились. Губы прошлись по лицу ангела…» Лужайку у дома царапали последние проблески солнца, через пару минут за лобовым стеклом легли серости позднего вечера. В тускло-желтом мерцании за окном двигался человек, бормотал телевизор и лаял пес. Скоро Джек О’Доннел выйдет его прогуливать. У него была собака, он ее любил. Дин поерзал на сиденье, разразившемся кожаным треском. Папа всегда говорил, что ожидание — самое трудное в их работе. Губы Сэма взвихрились улыбкой; Дину показалось, что она настоящая. — «Наследный принц Кастиэль пристально посмотрел в наполненные слезами радости глаза своего нареченного Дина и повел его на их первый танец на балу». — Ты шутишь, — Дин покачал головой. — Есть бизнесмен с официантом, пожарный с профессором, учитель с учеником. — И Золушка с принцем. Сэм сунул нос в распечатку. — «Кастиэль был его профессором, поэтому студенту потребовалось спиртное, чтобы набраться смелости и признаться преподавателю…» — Он пошелестел бумагой. — «Заставляя того плакать еще больше…» — Почему я все время реву? — Тут не ты ревешь, он ревет. — А почему он ревет? Сэм развел руками и убрал листы обратно в сумку. — Никогда не видел, чтобы он плакал, — Дин проскреб зубами по зевку; нужно было затариться кофеином. — Не уверен, что он может. — Его оболочка может. — Наверное, — рассеянно пробормотал Дин. Движение тени за окном заехало ему в глаз. Он подался вперед, прищурившись в полумрак. — Он надевает ошейник на собаку. Ты или я? — Давай я. Ты… — Сэм качнул подбородком, неуверенность жеста прозвучала отчетливо. Повторил уже властно: — Давай я. — Ты сделал это в прошлый раз. — Дин, — неуверенность возвратилась, но мягкая. — Мне проще. — Ага, — Дин вытащил нож из-за голенища; рукоять теплая, надышавшаяся его телом. — Перетащишь его в машину, лады? — Эй, — Сэм вдруг жестко ухватил его за подбородок и соединил их рты. Жаркий мокрый язык почти насильно раздвинул его губы и протолкнулся внутрь. Дин стиснул глаза; этот поцелуй был вызван не страстью. Сэм оттолкнул его: — Иди. Дин идет, темнота поглощает его шаги. Они расчленяют труп на старом кладбище у заброшенного шоссе. С первым человеком они колебались. — В Страшный суд, — Дин вспомнил Библию, — должны подняться все. Даже те, кто давно сгнил. — Это не Страшный суд, — сказал Сэм. Пила дробит кости с омерзительным звуком, жирный минеральный запах крови дезориентирует нос — кажется, что она всюду, ею пахнет земля и небо. Они закапывают части тела Джека О’Доннела в неглубокой могиле. Дин до сих пор слышит жалобный скулеж его пса. Он не сумел отогнать собаку, убивать ее было тяжелее, чем человека. Они разобрались с оболочкой ангела по имени Сихаэль (такое имя дал им старый каббалист). Сэм отмечает красным маркером Рехобот-Бич на карте. Они сверяются со списком имен и едут в следующий город.