God Less America

Куда ты, тройка, мчишься, куда ты держишь путь?

Ямщик опять нажрался водки или просто лег вздремнуть,

Колеса сдадены в музей, музей весь вынесли вон,

В каждом доме раздается то ли песня, то ли стон,

Как предсказано святыми все висит на волоске,

Я гляжу на это дело в древнерусской тоске

Аквариум — Древнерусская тоска

— «Тем утром стоял ясный день. Светило золотое солнце, ласково пропитывая верхушки деревьев. Дул теплый…» — Описания не надо. Давай про еблю. — Это для тебя самое интересное, да? «Поцеловав меня, зеленоглазый охотник невольно сорвал с моих губ сладкий слон». Наверное, имелся в виду «стон». — Слон смешнее. — «Мужчина сексуально перекинул оставшиеся волосы с моего плеча. Во мне боролись противоречивые эмоции…» — Слышь, дай сигу. — Давай я тебе прикурю. На, держи. Так, что там у нас с зеленоглазым охотником. «На первый взгляд казалось, что все в порядке, но, если честно, я на самом деле хотела побыть наедине. Но в то же время я хотела быть с ним вдвоем». — Наедине с кем она хотела побыть? — Я так понимаю, с собой. — Школоте сейчас вообще русский не преподают? Вот у меня, например, была пара по русскому. Я на уроках курил в окно, выжигал по парте и пытался заставить Машку Ананьину снять трусы. Кстати, она это сделала. — Кто не снимал для тебя трусы на просторах нашей Родины? Ты не только дрочил пару раз в день… — Расслабься, чувак. Давно было. — Правда, Дин. В каждом городе. Рикки Мартин ты хренов. — Кто? — Певец, он сейчас из каждого утюга. Девчонкам нравится… Эй, Хьюстон, прием! О чем думаешь с таким напряженным лицом? — Я пытаюсь вспомнить. Маша Ананьина, верно? В Челябинске. Или Лиза. Лиза?.. как ее фамилия? — Ты думаешь, я помню имена всех твоих подружек? Но я помню, что ты сосался с ней прямо в коридоре, и тебя вызвали к директору за аморальное поведение. — В Челябинске? — Везде, Дин! Я запомнил Челябинск, потому что они вызвали папу в школу. — Я не помню, чтобы он когда-нибудь приходил. — Да, как бы сильно ты ни старался. Я знал, что он не придет, поэтому даже не пытался. — Просто ты был ботаником. И хотел всем понравиться. Но я что хочу сказать! Я говорю, что даже я с двойкой по русскому и то знаю, что так не говорят! «На первый взгляд казалось»… Кому казалось? Тупая пизда сама про себя говорит! — Я думал, ты посмеешься над этой херней, а ты стрессуешь. Давай я газету почитаю. С политическими новостями. — Не надо мне угрожать. Чё дальше в фанфике? — «Если учесть, что мне было не по привычке такое поведение зеленоглазого, меня охватило удивление. Он сильно покраснел, от факта чего я осознала намек. Вот это да, у него была эрекция!». О, а вот тебе и секс. — Радость-то какая. — «Я ждала, что охотник проявит инициативу, но в его глазах встали горячие слезы, что ему очень шло. Он сказал, что часто страдал в прошлом и уже не надеялся встретить любовь, пока не встретил меня. Страдающий и плачущий, он провел своей эрекцией по моему бедру. Собрав осколки своего разбитого сердца, он понял…». — Этот скучный. Есть смешные? — Они все не особо смешные. — Не-а, некоторые просто КВН. Как там было? «Его окровавленная рука капала ей на колено». — Я распечатал первое, что мне попалось на форуме фикрайтеров. Скажи спасибо, что в этом Мухосранске вообще интернет есть. «Охотник решительно обхватил меня, перекинув мои бедра вокруг его колен. Моя грудь не слушалась свою обладательницу…» — Сень, ты это сам сочиняешь? — Это очень популярный фанфик. — Творчество шизофреников. Ты помнишь чувака в дурке, где была та дрянь, которая высасывала мозги у психов? Этот шизик так разговаривал. Сядет и бубнит себе под нос: бу-бу-бу… Послушаешь его, как в болоте вязнешь. — Твое зрение восстановится через пару часов, сможешь прочитать это сам. — Я лучше опять в ад попаду. Или слепым останусь. Откуда Медуза в Ставрополе? Как ее сюда прихуярило? — Без понятия. Монстры редко меняют ареал обитания. — Мир ебанулся. — Это мы давно знаем. Еще читать? — Давай, все равно делать нечего. Я слышу, как ты лыбишься. Чего ты? — Ты сейчас такой уязвимый. Лежишь головой у меня на коленях, слушаешь этот бред. — «Уязвимый», «ареал обитания»… Слова-то какие умные. Сразу видно, кто два курса в столичном универе учился, пока меня мотало по нашей географии. Под языком разлился яд. Он завидовал брату, чего врать-то себе? Он в Москве не жил, да и бывал там всего два раза. В первый раз папа повез их с собой, потому что их не с кем было оставить, а Дину было всего пять лет. Он умел варить кашу, менять подгузники, все такое. Но стрелять еще не умел. Папа боялся, что он облажается. Потом съездил во второй раз к Сеньке, даже не зная, захочет ли брат увидеться с ним. Они посидели в обезлюдевшей кафешке, глотнули пивка (стоило оно, как вискарь где-нибудь в Таганроге). Пустота проникала в желудок с каждым глотком хмельного горьковатого пуха. День был, как светлое стекло, отражавшее лицо его брата заостренным и настороженным. Дин встал из-за стола первым; делать там было нечего. Потряс брату руку, произнеся его имя, как в ЗАГСе, серьезное, взрослое имя, означающее: ну, живи, как решил, я не буду ничего делать, чтобы вернуть тебя. Может, папа тоже однажды тебя простит. — Арсений, — сказал он, выуживая улыбку старшего брата. — Давай, чувак. Разошлись. Он поехал по городу, пытаясь понять, что это такое. Чем это ненасытное чудище притягивает, заставляя нырять в свое брюхо провинциальных парней. Он думал, что возненавидит город, как большого жирного беса, всасывающего людей, деньги, жизни огромным, вечно голодным ртом. Но вышло иначе, не лучше, не хуже, просто — иначе. Он промотался до промозглого утра, увлекающего его по безымянным улицам вперед, без пункта назначения. Пьяный до зеленых чертей, он снял в кабаке телку (она сняла его, московские девушки очень активные, даже агрессивные), и он двинулся на новую точку, ощущая себя то ли объектом, то ли процессом. Очнулся на простынях в цветочек, она — деловито-собранная, с аккуратно подкрашенным лицом чудотворной иконы — сказала, что кофе на кухне, душ в конце коридора, у него есть девять (девять!) минут, ей пора на работу. — Давай, сладкий, — рубанула она, глядя в свой телефон. Его швырнуло во двор, где рычали машины. Он был такой употребленный, как будто его трахнули в жопу, подтерлись им, как одноразовой салфеткой, и выкинули в ведро. Дома подпирали небу живот, невдалеке гудело шоссе, к магазину подъехала «газель», из нее вылезли кавказские товарищи, говорившие громко и непонятно. Город пузырился вокруг. Он вскипятит тебя и не заметишь. Бух в котел и там сварился. Он подумал: мой брат живет тут. Он подумал: у нас нет ничего общего, кроме мозолей от ружей на пальцах и отца с его афганской паранойей. Мимо процокали каблуки. — О, — сказал женский голос. — Внешние данные на пятерочку с минусом. Слегка неотесанно, но в этом сезоне шик из глубинки даже приветствуется. Он в ужасе поднял глаза на мадам лет сорока пяти в бутиковом ассортименте. На него продышало вязко-сладким парфюмом. — Лариса Васильевна, агентство талантов, — она протянула визитку. Загеленные короткие волосы захрустели на уличном свету. Ухо ослепило его бриллиантом. — Поешь, сочиняешь, снимаешься? Хотя не важно. Позвони. Не волнуйся, трахать меня тебе не придется, смазливые юнцы не в моем вкусе. Он не просто оттуда уехал. Он сбежал. Он мчался прочь за Садовое кольцо, в ужасе от этого города, похожего на провал в той реальности, которую он знал. Машина жевала пленку кассеты с «Несчастным случаем», а Дин гнал на просторы Родины, в теплое влажное болото провинции, подальше от бесов. — «Холодок бежит за ворот, с добрым утром, милый город, Сердце Родины моей — ты барахлишь, как после пьянки. That's nothing funny here, honey, just funky-funky, funky-funky!» Руины вчерашнего дня под Кремлевской стеной до сих пор пошатывались между ними. Кирпично-красные тени из учебников истории. Его брат сказал, осторожно ступая по скользким краям: — Умные слова ты тоже знаешь, когда валенком не прикидываешься. — Я не прикидываюсь, я валенок. — А кто Воннегута цитирует? — Ну. Что я цитирую? «Бьют часы, ебёна мать, надо с бала мне бежать». — «Завтрак» или «Бойня»? — «Бойня». — Ладно, валенок, слушай дальше. Тут про тебя и меня. — Тогда будет ебля. — «За окном светят осколки звезд. Скрипящая кровать поглощает следы их страсти. От обжигающих поцелуев Дина прорывает, и старший практически умоляет трахать его сильнее. Когда-то он мечтал об ангеле, но теперь это лишь тени забытой любви с запахами паленого. Это запах его погибшей души». — Это даже хуже, чем предыдущее говно. — Почему хуже? — Это говно с претензией. Оно такое же пустое, но знаешь… Со словами. Они думают, это литература, если ты используешь слова. — «Дин не задумывается над правильностью или неправильностью происходящего, смывая с души усталость. Младший глубже вгоняет член в его задницу, и от этого становится легче выносить горы трупов». — Так, все, хватит. Я не могу больше слушать это дерьмо. — Это не так уж плохо. — Это очень плохо, Сень. Вот скажи, о чем это? — Об отношениях? Чувства. Чувства — это не обязательно слюни-сопли. — Неважно, слюни или нет. Ты ведь не думаешь, что мы настолько ничтожные, что это всего лишь гребаные отношения? — «Всего лишь»? — Сень, когда это про любовь, это говно. — Любовь — говно? А у поэтов? Ну ладно, я тебя понял. Все говно. — Нет, не все! Говно, когда… А, ладно. Ну, в общем, это пиздец. Я не понимаю, почему школота такая тупая? Насмешливое, нежное похлопывание по плечу. — Стареешь, Дин. За рулем Дин прислушивается. — Движок бы перебрать. Не нравится мне этот стук. Она такая старенькая, ей нужен уход. Его брат баррикадирует черные глаза черными очками. — Может, нам больше не охотиться? — он произносит это осторожно, без нажима. — И что у меня останется, а? — говорит Дин. — Кем я тогда буду, если не охотником на нечисть? — А тебе нужна табличка на грудь? — фыркает Сеня. — Не, — Дин качает головой. — Не надо этого. Кроули не любит ярлыки, Кроули хочет быть вне категорий. Но он пусть что хочет, то и делает. А мы с тобой люди. Мы охотники. Если мы не охотники, кто мы тогда? Дело не в том, что мы извратили нашу природу и предали наши инстинкты. Мы всегда жили в темноте, на сумеречной стороне, в диком лесу. Наши инстинкты все еще спасают нам жизнь. Мы делаем свое дело. Но мы больше не знаем себя. — Хочешь отлить? — говорит Дин. — Мы не остановимся до следующего. Они останавливаются в следующем. Они заходят в жалкое заведение — какую-то шашлычную, чебуречную. Дин берет жирное тесто с начинкой, которая еще утром бегала, его брат берет кислый растворимый кофе. Они однажды заработают себе язву, если доживут до нее. По радио мурлычет Катя Лель. — «Попробуй м-м, попробуй джага, джага Попробуй м-м, мне это надо, надо». Тетка за кассой качает головой в такт мелодии, ее устрашающие ярко-малиновые ногти постукивают по пластиковому аппарату. Дин кидает мелочь и улыбается. Ноль реакции. Раньше любая телка улыбалась ему в ответ. Он был такой мармеладный, а теперь? Они усаживаются за столик, пластиковые стулья хрустят под их весом. Чебуреки пахнут сладким жиром, под корнем языка Дина вскипает слюна. В помещении двое одинаковых парней в черных кожанках; обычные бритоголовые пацанчики с района из местных; один уставился в грязно-белый фаянс, наполненный кофейной жижей. Дин не успевает сунуть чебурек себе в рот. Густая смола в глазах его брата блестит в его сторону. Ебать вас всех, думает Дин. Даже пожрать нормально не даете. Через полминуты его брат, вскинув руки, пытается удержать магический барьер, а Дин режет себе вены. Воздух кричит, тетка за кассой лежит в отключке. Дин рисует на стене своей кровью сигил, отгоняющий ангелов, мироздание выплевывает братков в кожанках куда-то далеко-далеко. Небеса следят за ними повсюду, пытаясь сохранить сосуды ангелов. Каждая вторая бригада, которая им встречается, работает на архангела Михаила. Смешно. Из ноздрей его брата хлещет кровь, Дин едва успевает подхватить его, когда он рушится на колени. Сеньке все еще тяжело это дается, хотя уже легче, чем месяца два назад. — Эй, джага-джага, — вытаскивая из кармана несвежий платок, Дин обтирает его лицо. — Ты в порядке? — Нормально, — он встряхивает головой, и вот они уже в другом городе, где Дин перерезает горло бухгалтеру тридцати пяти лет, в чье тело уже никто не сможет вселиться. Мотор все еще тревожно стучит. Дин шлепает по кнопке старого кассетника, пленка шипит словами: — «Эх, мое черное знамя Эх, моя сабля кривая Да за родную сторону Да за любушку жену Я пошел воевать с врагами». Они наблюдают за пятиэтажкой, где живет медсестра из городской поликлиники. Тридцать три года, второй муж, двое детей. Пять абортов. — Пять, — присвистнул Дин. — Как она покаялась в церкви, чтобы небеса простили ее? — Считается, что можно покаяться даже за минуту до смерти, и душа очистится. Дин зевнул. — Удобно. Звук шагов, направляющихся к лифту. Она выходит в магазин за хлебом или просто подышать свежим воздухом, подальше от семейного счастья. — Ты или я? — спросил Дин. — Давай я. — Ладно, — зевок раздирает рот. — Как думаешь, почему все это здесь, на родине-матушке? — Что именно? — Демоны, ангелы, Люцифер… Конец света. — Не знаю, — его брат тоже давит мягкий зевок. — В России всегда была мессианская идея. — А для простых умов? — Мы должны спасти мир. Повести к тому, что остальные утратили. — А что они утратили? Он двигает плечом. — Духовность? Дин оглядывает темный двор с облупившимися качелями и детской горкой, от которой отломаны перила. Кругом лужи, в которые капает октябрь. Все чебуречные, которые он когда-либо посетил, стоят в его желудке колом. — Кого мы можем спасти, — говорит он. — Ты только посмотри на это. — Проблема решается элементарно. Страна торгует ресурсами. Даже когда девяносто процентов бюджета разворуют, остаются триллионы для ширнармасс. — Мне из этих триллионов ничего не перепало. — На чем ты сидишь? Что на тебе надето? Что ты сегодня съел? — Сегодня я ничего не ел. — Но ты понимаешь, о чем я? — Нефть и газ. На них сижу, их ношу, их ем. Мы банановая республика, да? — Богатейшая банановая республика в мире. Они отколупают от федерального бюджета кусочек, и тут будет маленькая Швейцария. — Ты думаешь, достаточно подкинуть из столицы в этот Зажопинск немного деньжат, и ты построишь Швейцарию? — Как ни банально, деньги решают все. Темнота во дворе капает и скрипит. Город кажется проржавевшим, как будто апокалипсис уже случился довольно давно. — Иногда, — Дин жует губу. — Иногда слишком поздно. Точка невозвращения пройдена. Его брат подается вперед на сиденье; дверь подъезда распахивается. — Она выходит. Дин, нам нужно заклинание, подчиняющее волю ангелов. Мы убили кучу сосудов, но этого недостаточно. — Кроули больше ничего нам не даст. Он сказал: этот список имен — последний. — Спроси его. — Смысл? — Ты ему нравишься. — Не настолько. — Сделай так, чтобы понравиться ему сильнее. — Что, — Дин вздрагивает. — Ты слышал меня, — очень спокойно говорит он. Желудок Дина совершает горячий тошнотворный кувырок. Его брат приоткрывает дверцу машины, ботинок хлюпает о грязь. — Ты в долгу у меня, Дин. Если бы не ты, у меня была бы нормальная жизнь. — Если бы не ты, у меня бы она тоже была. — Да, — соглашается он. Холод осени очерчивает его корпус, дождь месит грязь. Дин не слышит женских криков, Дин делает музыку громче. — «А врагов который год все не убывает А народ сидит и ждет чья возьмет не знает То ли правит батька то ли сатана И кого теперь в расход, каждый сам гадает».