God Less America

Так выпьем за упокой нас, так давай же выпьем Так выйдем с тобой, сука, так давай же выйдем Я покажу тебе весь спектр запахов асфальта, Накормлю твою печень сталью районов спальных.

Эй! Мы явно здесь с тобой застряли, друг Я собираю негатив лишь только посмотрев вокруг Всё также на звонках я слышу, как меня посадят; Но это — апокалипсис, а я — четвёртый всадник.

Face — Четвертый всадник

Он перемазан грязью и кровью. Земля раскисла и вязко стекает с лопаты. Его брат сидит в машине, обложившись свежими газетами. Зарницы заголовков одинаковы: землетрясение в городе, где никогда не было сейсмической активности. Список разрушений и жертв. Ни одного выжившего. Здания превращены в пыль. Провинциальное захолустье стерто с лица земли. Он слышит шелест крыльев за спиной, его брат тянется за Кольтом. Дин поднимает руку, останавливая его. — Что ты наделал, — звучит горький голос. — Твои братья охотятся на нас, — он не оборачивается к ангелу. — Это самозащита. — Ты убиваешь невинных. — Вы вселяетесь в несчастных сукиных детей, которым врете, что Бог послал вас исполнить его волю. Уриэль разрушил гребанный Колманск, чтобы убить нас. На нас, блядь, дом упал! Если бы не Сенька… — Он качает головой. — Я в душе не ебу, чем вы лучше демонов. — Ты не спас его и позволил ему погубить тебя. — Смени пластинку. Ветер нарастает и грохочет в пустых ветвях. — Посмотри на меня. — Зачем? — он вбивает железо в землю. — Я дал небу развод и не претендую на квартиру. Ты находишь меня только потому, что на мне твой след. Если бы вы оставили нас в покое… — Посмотри на меня, Дин! Ангел прислонен к сумраку, как к стене, на плаще появились новые разрывы, черты бледные и заостренные. Он как будто постарел. — Не пойму, — Дин вымучивает призрак прежней ласковой насмешливости, — почему ты продолжаешь таскать на себе эту фабрику «Большевичка»? Ангел теряется; у них есть полсекунды прошлого. Нахмурившись, он трогает свой лацкан. — Это не фабрика «Большевичка». — Шутка, Кас. Мгновение истекает неловкостью прямо в кладбищенский прах, в жирную земляную мешанину переваренной плоти. Усталость оседает в венах, как ядовито шипящая кислота; раньше они откапывали кости, теперь закапывают. Дин стискивает зубы и кулаки. — Чего ты хочешь? — Сигил демона не может скрывать вас вечно. Ваши появления больше не кажутся случайными. Ангелы найдут тебя, Дин. Дин кивает на расчлененный труп; кровь запеклась и потемнела. — Не сегодня. Его брат кладет свою грязную окровавленную руку на его плечо и сжимает. Кастиэль медленно очерчивает это движение взглядом и отступает на шаг в коридор заката. — Это стоило того? — глухо говорит он. Когда он исчезает, Дин отбрасывает лопату и рывком дергает брата на себя. — Трахни меня, — он хватается за ремень его джинсов. — На долбанном кладбище? — Давай, сейчас, сейчас… — «Ты мог бы быть ленивым сынком бедного портного. Я не против. Потри лампу, и представление продолжится. Я могу отправить тебя в путешествие во времени и пространстве. Я могу изменить твой пол, я могу изменить твою расу». На столик в модном питерском кафе приземляются две белоснежные кофейные чашки. Официантка ослепляет их улыбкой. — Наслаждайтесь, господа. — Всегда это делаю, — акцент в хрипловатом голосе Кроули сильнее обычного. В России любят иностранцев. — Во сколько заканчивается твоя смена, милая? В семь? Подкрашенные ресницы девушки прочесывают интимный электрический полумрак. — Откуда вы знаете? — Я очень хорошо угадываю, — демон подносит к губам белый фарфор. — И это не единственное, что я хорошо делаю. Она смеется, смущенно и сексуально, грозит ему пальцем и уходит, покачивая бедрами. Кроули улыбается ей вслед извилистой тягучей улыбкой. — Миленькая штучка, да? Дин зевает в свою чашку. — Почему мы здесь, Кроули? Куда делись перекрестки? Час назад он был в аэропорту, он смог подремать в полете всего пару часов. Сукин сын живет в Москве или Питере, куда Дину приходится переть через всю страну. Ничто не происходит в провинции, сказал Кроули. Ты по-прежнему живешь в Орде. Если ты хочешь встретиться со мной, приезжай в большие города. Невский проспект украшает его гигантский черный сверкающий лимузин, как восклицательный знак на пресной строке. Город гнется под подошвами его блестящих туфель, как резина, хотя Дин не знает, что именно делает демон. Как это было в старой опере? «Сатана там правит бал». — Перекресток? — Демон разворачивает шоколадку жестом карточного шулера. — Я слишком стар, чтобы быть традиционалистом. Я предпочитаю новизну и комфорт. Зайка, я замечаю у тебя первые морщинки. Ты слышал о вреде стресса? Дин крошит сигарету на ослепительно белую скатерть. — Ангелы охотятся за мной, если ты еще не забыл. — Все умрут, не так ли? Живи в сытых нулевых, пока они не отощали. Лучше умереть от шоколада. — Шуршание фольги звучит так громко, как будто раздается в его ушах. — Я могу познакомить тебя с девушкой, которая умеет завязывать черенок вишни языком. Или я могу сделать это сам. Он топит Дина карими глазами с золотыми искорками на дне. Иногда Дин забывает, что за барьером его жемчужной улыбки бушует адское пламя. Каков он на самом деле, какое уродство скрывает приятная ложь? Безгубый рот, истекающий гноем? Кожа цвета сырого мяса? Никакой кожи, только обугленные кости, скрепленные лоскутами сухожилий? Кроули отправляет в рот кусочек шоколадки и скользит кончиком языка по извиву нижней губы. Его взгляд проводит по лицу Дина, как острый ноготь. — Всегда стоик, всегда защищает себя от меня. — В улыбке демона сквозит рутинная насмешка. — Ты приложил столько усилий, чтобы попасть в ад, что было бы проще попасть в рай. Ну что, поехали, солнышко? Дин недоуменно оглядывает палитру белого в помещении, от чашек до занавесок; у всех девушек волосы до лопаток. Мальчик с кокаиновыми ноздрями показывает ему блестящие зубы. Ему кажется, что если они увидят трюк демона, они не удивятся. — Ты знаешь, что нужно делать, — завиток улыбки Кроули гонится за Дином по пятам и всегда его настигает. Дин давит сигарету в хрустале. — Каждый чертов раз? — Не лги, что тебе не нравится. Дин прожигает Кроули взглядом. В стекло колотится снег; старожилы говорят, однажды снегопад сотряс город в июле, но это было очень давно. Тогда в Москве случилось землетрясение, как будто у города были судороги. Дин уверен: что-то происходило в мире, и что-то происходит сейчас, что-то свихивается с оси. Холодное лето опустилось на плечи Петербурга царской мантией. Небо цвета молока; он передергивает плечами под кожаной курткой и плотной рубашкой. Когда пальцы демона касаются его затылка, он не закрывает глаза. Губы Кроули теплые и пахнут шоколадом. — Ты хотел увидеть меня, — шепчет он. — Почему ты не можешь признаться себе в этом? Важно не только выживать. Важно жить. — У меня важное дело, — хрипло говорит Дин ему в губы. — Давай, поцелуй меня уже, блядь. Их языки сплетаются, ткань времени оглушительно рвется, и Дин падает на колени на грязные камни римской мостовой. Его тошнит шоколадом и эйсид-джазом в шестнадцатом веке; мысли путаются, жаркий скользкий язык демона высек из него искры похоти. А может быть, тут есть что-то еще. Что-то еще. Кроули запихивает клубничную жвачку ему в рот, помогая встать. — Лучше? Мы можем немного постоять, пока твой маленький друг не опустится. — Я убью тебя, — вяло откликается Дин. Кроули гладит его кругами между лопаток. Потом — темное море слов, состоящих из чисел. Все состоит из чисел. — Шем га-Мефораш, — торжественно произносит старый каббалист. — Позволь мне открыть эту дверь и совершить расчеты. Звучание слова тревожит заплесневелый воздух; что-то колеблется и дрожит. — Шемхамфораш, — автоматически, медленным шепотом повторяет Дин; язык спотыкается на странном пространстве речи. Слепые глаза старика упираются в его лоб. — Не произноси этого имени всуе, даже когда ты коверкаешь его. — Это просто слово. Кроули почти шипит на него, точно он богохульствует. Дин пожимает плечами. — Ты читал Библию? — спрашивает старик. — Читал, так сказать, по работе. Ну и что там? — Что сказано в Библии о Слове? Дин морщит лоб. — Там было много слов. Старик качает головой. — Мальчик, — как приговор. — Стой и молчи. Ари склоняется к листу пергамента, хрустящего под нажимом пера. На указательном пальце правой руки расплывается чернильное пятнышко. Сначала появляются числа, затем они складываются в имена. На столе свеча перечеркивает темноту. — Что это? — Дин ощущает боязливость ученика перед директором школы. — Шем?.. Его рот не осваивает названия, оно словно ускользает, не оставляя зазубрин в мозгу. Кроули закуривает черную сигарету; лепестки пламени распускаются на лице. — Одно из имен Бога. — У Бога есть имя? Перекат мускулов под кожей перемешивает тени. — У всего есть имя. — Старик знает, как зовут Бога? — Это имя знают все каббалисты. Настоящее имя, как считают они, состоит всего из четырех букв. — У Бога такое простое имя? — удивляется Дин. Кроули мотает головой; серые снежинки пепла плавно осыпаются в оранжевую пещерку огня. — Оно простое, только если ты знаешь алфавит. Алфавит, алгоритм и все существующие имена Бога. — И что даст это имя? Ты позовешь, — Дин неуверенно усмехается, — и Бог появится, как демон? Ритуал вызова Бога? — Зачем эта информация куче фланели? — Имя Бога, Кроули! — от волнения голос осип. — Ты можешь позвать его и попросить что-то сделать? — Заткнись, — выдувает Кроули с дымом. — Ты получишь список нужных тебе имен и приступай к резне. Имей в виду, это последнее, что я делаю для тебя. Если ты попросишь о чем-нибудь еще, мне придется заключить с тобой настоящую сделку. — Мы помогли тебе получить то, что ты хотел. Кроули встречает его упрямый вызов кислой гримасой. — Бюрократия меня убивает. Демоны низшего ранга глупее даже тебя. Они съели моего декоратора. Я не могу уйти в отставку, потому что выше меня никого не осталось. Это каторжный труд. Сегодня я едва смог выкроить выходной. — О, бедняжка, — ухмыляется Дин. — У нас был уговор, что ты помогаешь нам. — Неофициальное соглашение. — Сделка есть сделка. — Ты говоришь о сделках со мной? — Тихо! — прикрикивает старик. — Ступайте браниться на улицу. Дин сложил руки на груди. Кроули улыбнулся, не разжимая рта. Несколько минут они стекленели в молчании. Ждать было скучно. Вопросы жгли мозг. — Что он знает? — Дин сопровождает громкий шепот тыканьем пальцем. — Алфавит, алгоритм? — Зайка, — Кроули сладко улыбается. — Я стараюсь быть с тобой терпеливым. Но сейчас я думаю: как будут выглядеть твои кишки, если я вытяну их из твоей глотки? Держи свой хорошенький ротик… — Я заключу с тобой настоящую сделку, если ты дашь мне всю информацию, — перебивает Дин. — Я все равно попаду в ад. Кроули заводит глаза к низкому темному потолку. — Ты не можешь жить без этого места, да? Если ты так сильно скучаешь по мне… — Мне плевать на тебя, Кроули! Я хочу знать… — Шеду, довольно с меня! — восклицает старик. — Горько думать, что сосуд Михаэля впал в содомский грех. Вы оба непристойны. Я не могу избавиться от тебя, но больше не приводи сюда своего любовника. — Я не его любовник, — протестует Дин. Кроули тихо смеется вокруг своей сигареты. Сумерки жаркие; последнее зарево заката красит плоские крыши. — Сколько времени он будет заниматься подсчетами? — Дин снимает на улице куртку; испарения камня дышат в лицо. — Понятия не имею, — зевает демон. Его язык словно слизывает последние осколочки света. Темнота топит каменные ребра Рима — сырая, пахучая, гулкая, многоголосая темнота, населенная грехами и жизнью. Вечером город не затихает, хотя в нем нет шумов постиндустриального века. В кабаках звучит музыка, разве что не из колонок, а живые лютни и прочая классика. Мостовая под ногами скользит грязью, навозом и испражнениями, которые щедро выливают из ночных горшков за окно. Власти города карают за это штрафом, но в таких случаях (Дин знает по своему опыту) достаточно просто не попадаться. — Когда я вернусь, мой брат еще будет жив? — А ты как хочешь, Дин? — ухмыляется Кроули. — Чтобы был, или чтобы не был? Демон перескакивает грязное лицо города, камень за камнем. Юбка отправляющейся на промысел пышнотелой девахи, закутанной в желтую шаль (Дин знает, что проститутки обязаны их носить), обтирает его бока, когда она бросает подмигивание через плечо. Кроули подмигивает в ответ, сдабривая это пошловатым цветистым комплиментом. Девица остается польщенной, полквартала Дин слушает их скользкий флирт, а потом Кроули, мать его, исчезает где-то за поворотом, и минут десять Дин искренне не знает, что ему делать. Он начинает прикидывать планы на будущее: пойти в наемники, попасть на ближайшую междоусобную войну или сдохнуть от сифилиса. Кроули появляется — довольный и наглый. — Ты где был? — возмущается Дин. — Как ты думаешь? — подмигивает демон. — Кстати, дама все еще там, приводит себя в порядок. Если хочешь, я заплачу. Черная фигура на черном; он носит доброжелательность как маску, тело как выходной костюм, и себя, оно, — как его, человека, мужчину. Но все это иллюзия. Правда в том, что Дин пожал аду руку. Он целует ад в губы. Перекресток никуда не делся. Дин стоит на нем, заключая все новые сделки. Может быть, он давно продал душу и не заметил. — Какой ты мудак, — говорит он. Демон клонит голову на бок со смутной улыбкой. — Я демон, зайка. Я делаю все, что хочу. Со мной очень привлекательный молодой человек. Увы, он притворяется… — Пошел ты, — говорит Дин. — Расскажи мне об имени Бога. Кроули весело улыбается с красным промельком в глазах. Они бродят в густой темноте до утра. За полчаса до рассвета на мясном рынке сырой запах трогает в нем что-то мучительное. Он останавливается. Смотрит демону в лицо. Кроули приближается на расстояние поцелуя, жаркий, мерцающий, черное на черном. Спина Дина вжимается в стену дома, облитую последними тусклыми красками ночи. — Солнышко, — шепчет демон. — Это всего лишь игра. Я не могу тебя и пальцем тронуть. Мы оба знаем, кому ты принадлежишь. Дин понимает в этот момент: демон прав. Дин мечтал, чтобы его брат остался с ним, и он остался. Дин мечтал, чтобы они принадлежали друг другу, и Дин принадлежит ему. Но не наоборот. Все точно так же, как было раньше, и не важно, что они делят постель. Старик отдает пергамент, ни говоря ни слова. Его холодное презрение ввинчивает новый гвоздь в желудок, и Дин внезапно обозлен. — Ты тоже в этом участвуешь. — Он, — Ари кивает на Кроули, — сказал, что расторгнет договор с Александром Борджиа. И мой народ останется без приюта. — Да, оправдание всегда найдется, старик. Кроули вдруг обхватывает его шею горячей ладонью, мягко обнимая. — Каким ты стал, — протягивает он с интонацией, которую невозможно разобрать. Холодный крюк впивается Дину в живот и тянет. Он не чувствует своих пальцев, вцепившихся в плечи демона. Хриплый шепот щекочет его сознание: дыши, Дин. Питерское кафе рассекает глаза белым светом, раздаются возгласы изумления. Он блюет в туалете, пока его придерживает за плечи рука; поднимается на ноги, сплевывая кислую слюну прямо на белый пол, полощет под краном рот, потом город в темноте, мчащийся по трассе лимузин, устремленный в сторону взгляд, тяжелая тишина. — Сколько ты забрал у меня? — спрашивает Дин. — Год, два? Кроули смотрит в свой телефон. — За счет заведения. Подарок постоянному пользователю. У водителя на переднем сиденье коротко стриженый по-армейски ежик светло-русых волос, в зеркале заднего вида мигают его залитые смолой глаза. Год назад Дин перехватил бы руль и начал читать Exorcizamus te. Нет. Год назад он был в аду. «Он заявлял, что его призвание — быть живым. Он заявлял, что его основная профессия — быть мертвым». Водитель щелкает кнопкой радио. Дин читает сообщения, которые пришли, пока его не было: «Ты получил имена? Ты в порядке?». «Ваш отец оставлял ваш номер. В моем доме происходит что-то странное. Очень прошу, ответьте». «Привет! Ты был у нас в Волгодонске в 1998. Твой отец не отвечает. У нас опять херня на кладбище. Можешь приехать? Это Стас. Ты мою сестру трахнул». «Мама запрещает звонить тебе. Но я не могу не думать, как ты? Может, я смогу помочь? Это Женя. Позвони. Пожалуйста». Петли света мелькают за окном; шоссе за шоссе, шоссе за шоссе. Дин отправляет сообщение: «Получил». Он стирает все остальные. Над одним палец дрожит почти полминуты. Кроули высаживает его у аэропорта. — Передай привет младшему братику, — говорит он, но словно забывает прибавить ухмылку. Дин скатывает пергамент и убирает во внутренний карман куртки. Крошево июльского снега проясняет темноту. — Что произойдет, если произнесешь настоящее имя Бога? — спрашивает он. Кроули качает головой. — Ты понимаешь, что он заставляет тебя делать это? Дин качает головой. — Это и мой выбор тоже. Он пытался остановить апокалипсис. Он пытался защитить нас. Он пытался быть хорошим братом, — он переводит дыхание. — На его месте я бы, возможно, делал то же самое. И я бы точно не лег на спину, поджав лапки. — Черт возьми, я совершенно забыл это ужасное ощущение, эту чудовищную потребность, — демон, наконец, мрачно усмехается. — Вы, люди, пойдете на все ради этого, да? Пусть случится чертов конец света, лишь бы меня любили! Ты должен был остановить его. Он не должен был забывать, кем он был. Кто он теперь? Ты знаешь это? Я не знаю. Голос диктора объявляет посадку. Мелькают электрические строчки табло. В зале скукожились в креслах люди со скучающе-раздраженными лицами. Обыденность жизни кажется глупым фарсом. На улице метет сухой белой крупой, которую никто не замечает. Что они подумают, если начнется рушится твердыня реальности? Удивятся? Огонь мажет Кроули по руке, когда он вытаскивает изо рта сигарету; сухая прожилка дыма стелется в синем. Демон не спрашивает, стоило ли оно того. — Ты пытаешься сказать, что остался только один вариант, — Дин вздергивает подбородок. — Я никогда этого не сделаю. И я тебе не советую. Возможно, он уже может развеять тебя по ветру. Или сможет сделать это очень скоро. — Ты пожалеешь об этом, Дин? Дин молчит. Кроули вздыхает и отбрасывает сигарету в черный, холодный воздух. — Бог знает, почему я связался с тобой, — говорит демон и целует его. Этот поцелуй ощущается иначе. Не атака, не план, не игра. Кроули исчезает, бросив через плечо: — Рассмотри этот вариант.