God Less America

Этот город зимой — похоронное бюро В арке правый боковой освежит в памяти двор У судьбы жестокие шутки, а ты давай не ной Тут нравы проститутки, выходящей из парной

Я не лежал в дурке, это не песня про мутки Не мурчу, как урка, не нуждаюсь в раскрутке Доброе утро, придурки. Мы всё ещё при делах В дутой куртке красуюсь в кривых зеркалах

Наш стиль катит, сверхпрочный адамантий На похоронах врагов мы станцуем с братиком Мы тут с братиком бабла потратим Прокатай нам, Катенька, визу платина

От того, что тут творится, в ахуе Создатель Давай накатим, чтобы шарик крутился бы, мать его Я вам не председатель союза писателей Я как и вы тут на испытательном

— SLIMUS — «Вспышки»

Над городом виснет густой туман, похожий на дым заводских труб. Но они мертвые: закрылся единственный завод. Кругом анемичная бедность, все сосут ее бледное молоко. Только в детях осталась энергия. — Ей пятнадцать, — шепчет он. — Сень, ей всего пятнадцать… Она сидит во дворе на деревянной скамейке, покрытой лохмотьями коричневой краски. В наушниках, с сигаретой, которую она неумело курит, воровски поглядывая по сторонам. На ней болоньевая куртка и ярко-желтые резиновые сапоги, детские и смешные. По длинноватому носу скользит дождевая капля. Вдалеке лает собака: гав, гав, снова гав. Перестает, начинает снова. Дин подносит пивную жестянку к губам, отпивая кислой сопрелой мерзости. У него дрожат пальцы. Какое холодное, долгое, невыносимое лето. Короткий вздох, который даже не кажется ему настоящим: — Что мы можем поделать? — Не убивать ее? Ты помнишь, что мы когда-то людей спасали? — Я все помню, — ответ такой морозный, что мурашки приливают к плечами. — И это ничего не меняет. Пока у нас нет заклинания… — Откуда я, блядь, возьму его? — он орет. — Я сказал, попроси Кроули. — Он ничего мне больше не даст! Ты чё, блядь, глухой? — Ты даже не пытался. И вот… — Он обводит рукой силуэт за стеклом. — Мы могли бы предотвратить это, если бы подчинили себе волю ангелов. Жар угасает. — Я даже не уверен, что это мамбо-джамбо существует. Старик только думает, что знает алгоритм заклинания. Старик много чего думает. Ты знаешь, что такое каббала? Они перпендикулярны магии. Они перпендикулярны реальности. Они сидят и считают. Он замолкает, у воздуха в его легких избыток веса. — Так узнай, — мягче говорит его брат. Кивает за стекло: — Ради них. Дин прикрывает глаза в молчаливом согласии. — Давай я, — говорит его брат, и, не дожидаясь ответа, выбирается из машины. Тело ощущается слишком ярко. В подмышках скользко, у него грязная шея, над верхней губой и на лбу корка пота. Он хочет вскочить и побежать за ним. Попытаться остановить его… Дин давит в себе порыв и шепчет, глядя, как двигается в зеленых разводах тумана его младший брат — медленно и неотвратимо, как сходящая с гор лавина. — Иногда… — слова кислого, горького цвета. — Иногда я тебя ненавижу… — «…Я так решил еще с утра — сегодня точно напьюсь Сегодня кончатся все деньги, сегодня пиво и блюз Oh, я — Hoochie Coochie, oh, я — Hoochie Coochie Man Перекати мое поле, мама, — я обессилел совсем» Дорога голая, ее бока поросли хилым леском, природные просторы родины сливаются в одну штрихпунктирную линию; зеленоватое, желтоватое, белое; города перетасованы, как кадры на свихнувшейся кинопленке, он не запоминает названий. Он гонит по трассе и матерится, чуть не откусывая кончик языка, когда машина в очередной раз подпрыгивает на колдобине, бутылка плещет ему пахучим прямо на колени, он пытается вытереться, ухает в новую яму, запивает ее водкой из горла. — Дин… Он делает вид, что не замечает руки, которая тянется к нему, он качает головой под «Чижа» и прибавляет скорости. — «Я позвоню по телефону Ты мне скажешь ОК Я подсчитаю всю наличность Я займу у друзей О я Hoochie Coochie О я Hoochie Coochie Man Перекати мое тело, мама, Я обезвожен совсем…» — Дин! — Брат сжимает его предплечье. — Ты что, спятил? Сбавь обороты! И отдай мне это. Он пытается выхватить бутылку и получает локтем в бок. — Сень, отвали нахуй, а? Это моя машина, и я, бля, не котирую, когда мне под руку лезут. — Ты, блядь, нажрался! — Он снова пробует вырвать бутылку. — Врезаться хочешь? Дин оборачивается к нему с широкой ухмылкой. — Не нравится, мелкий? Тогда пешочком топай. Я тебя не держу. На него моргают очеловеченные глаза. — Серьезно? Жест Дина замирает между пожатием плечами и чем-то еще, он отворачивается к дороге и начинает подпевать во весь голос, пытаясь растерять мысли, лезущие из подкорки. — Дин, пожалуйста, — он тянется к рулю. — Грабли убери, — Дин больше не смотрит на него. — Или давай, используй силушку молодецкую, братишка. — Ты что лепишь? — Он едва не задыхается. — Я бы никогда… Дин фыркает: — Ага, Сень. Ты бы никогда. — «И наплевать, что я не брит И что в грязи мой левый шуз Сегодня мы напьемся В совершеннейший блюз…» Отхлебнув, Дин вручает ему бутылку и нащупывает сигаретную пачку. Он открывает боковое окно, и ветер чуть не сносит сигарету, зажатую в зубах. Говорит: — Дай огонька. Помнишь, когда у тебя впервые это получилось, ты так радовался. И я… — Ты совсем, блин, умом поехал, — вздыхает его брат. — Бухаешь неделю без продыху. Дин замечает в зеркале заднего вида ментовоз. — «Погоня, погоня, погоня в горячей крови!» — радостно оглашает он. — Пристегнись. Он вдавливает ногу в педаль, и мысли наконец уходят на глубину, развеиваются в скрипах и гулах, в стонах насилуемого старенького механизма, в жарком стуке крови в ушах, свисте ветра в лицо, в адреналиновом азарте и скорости. Мент включает сирену, сигналит и потихонечку их нагоняет. Его брат выдыхает с досадой: — Сколько у нас есть, чтобы сунуть ему? — Свой кулак могу ему в ебало сунуть, — бормочет Дин. — Харе выеживаться! Ты сегодня погулял. Тормози, блядь. — А ты мне не приказывай! — Тормози, — тихо и тяжело. — Нам не нужны проблемы. Дин сердито сопит, но останавливает машину и покорно дожидается, пока мент подойдет, лениво козыряя под ритуальное: предъявляем документики. — Знак видел? Если видел, почему гнал? — Шумное обнюхивание угреватым носом. Улыбается в предвкушении, показывая неровные зубы. — У, парень, как же от тебя несет. Даже в трубочку дышать не надо. — Виноват, командир, — говорит Дин покаянным тоном, извлекая призраки старых обаятельных гримас. — Виноват, — кивает тот козырьком. — Ну так прости меня. — А ты помогай мне, — улыбочка. — Помогай мне тебя простить. Брат пихает ему в спину через окно две последние сотни. Дин сует их в руки менту и получает удивленный взгляд. — Это что? — Извини, больше нет. — Ты под сотню гнал пьяный, и ты думаешь, этого хватит? — Козырек покачивается с укором. — Оборзели совсем. Дин разводит руками. — Чем богат. Козырек убирает блокнот. — Пройдемте, гражданин. Протокол будем в отделении оформлять. — Эй, слушай, — он пятится к машине. — Клянусь, больше ни копейки, вообще пустой остаюсь. Он выхватывает у брата бумажник и выворачивает под звон мелких монет, подпрыгивающих на асфальте. Мент наблюдает его телодвижения со скучающим видом; глаза — пустые и вязкие, как растаявшее масло. Он запихивает две сотни в карман и хватает его под локоть. Дин дергается. — Слышь, давай по-человечески. — Сопротивление при аресте хочешь? — Он вздергивает толстую белесую бровь. — Я тебе это устрою, если выделываться будешь. Предвкушая десять суток в обезьяннике, Дин говорит: — Ну ты и сука, мусор. Тот колеблется между открыванием рта и жестом (то и другое одновременно ему не по силам), когда из-за Диновой спины звучит слишком спокойный голос: — Отпусти его. Мент наливается помидорной краской по самые уши. — Захлопни ебало, пидор, — цедит он сквозь зубы. — Сейчас вместе с дружком пойдешь, понял? — Это мой брат! — зло выдыхает Дин. — Да? — говорит мент, щелкая наручниками. — Вперед пошел. Дин дергается между ним и братом, ставящим ботинок на землю. — Слышь, мужик, — Дин пытается оттолкнуть мента к его тачке. — Езжай отсюда. Правда, давай вали! Слишком поздно. Мент дергается к стволу, очень холодный воздух поднимается за спиной. — Ты что, блядь… — успевает сказать он. Тело выгибает напротив воздуха. Он булькает и бьется в конвульсиях, беспомощный, как выброшенная на берег рыба. Его широко распахнутые, потрясенно-белые глаза устремлены на Дина. Кожа трескается, как переспелый плод; звук — рвущаяся мокрая ткань. Темная, темная кровь пропитывает форменную одежду, внутренности вырываются наружу. Белки его глаз — последнее, что видит Дин перед тем, как мент превращается в сырое мясо. Мимо по шоссе проносится машина, не тормозя. Потом вторая, водитель задерживает движение, но ему хватает ума ехать дальше. Дин смотрит на брызги крови, окропившие серое трассы. — У него были наши деньги, — говорит он. — Сень, у него были наши деньги. Ты, бля, сейчас их видишь? В горле брызжет смешок, и он не может удержаться. Он смеется, как над кэвээновской миниатюрой в зомбоящике. Брат трогает его за плечо и усаживает на пассажирское сиденье. Они гонят в ближайший город, где им должны заплатить за финансовую пирамиду, которую придумал его брат, — такой ужасно умный. В гостинице Дин набирает номер, он разговаривает в коридоре. Когда он возвращается, его брат смотрит телек; отблески с экрана бегут по его неподвижному лицу. — Ну как? — спрашивает он. — Он в Москве. Оживляющая лицо улыбка. — В Грановитой палате? — Почти. У сукиного сына пафосная туса в старинном особняке. Он сказал, что не пустит меня, если явлюсь, как обычно. — И как ты должен явиться? — В смокинге. На лице всплывает широкая ухмылка. — Может, в вечернем платье? — Будешь ржать надо мной… — Нем как могила. — Слабые искорки веселья из прошлого. — Не волнуйся, деньги я достану. Дин плюхается на рыхлую кровать, оставляя свой растекшийся отпечаток в безликости нового города. Он укладывает голову на подушку; все такое сырое, что его подташнивает. Его увлекает в пустую темноту. — Сень, не убивай никого, ладно? — Ладно. Верхний свет выключается, цепочка звенит в замке, ключ два раза поворачивается, загорается ночник у кровати; все происходит само по себе, его брат не шевелит пальцами, даже не смотрит. Он может делать теперь все фокусы силой мысли, напряжением воли. Он ложится рядом с Дином, переворачивается и нависает над ним, удерживаясь на локтях. — Помнишь, у меня в школе был матч, и папа не пришел? — Он прижимает губы к тугому комку в горле Дина. Знакомый запах заглушает дешевое мыло, которым он обтерся в ванной, застоявшийся пот, припаянный к телу пыльный жар дороги. — Ты нашел меня в туалете, когда я плакал. Ты обнял меня. А потом украл мороженое из ларька, и мы бежали по улице. Продавщица орала нам вслед, а мы смеялись. Был март или начало апреля. Небо еще серое, но чувствовалось, что уже весна. Потом мы шли вдоль трамвайных путей, и я ел мороженое. Эскимо за двадцать две копейки. Я съел все и не поделился. Оно было такое вкусное... Я сказал, что мне стыдно. А ты отвечаешь: «Да ладно, я не люблю эскимо». Дин слегка двигает головой. — Не помню. Ночник подмигивает в полутьме. Его брат просовывает руку между их телами и нащупывает его ширинку. — А я помню, — шепчет он. — Я никогда не забуду, что ты делал для меня. Он расстегивает пуговицу, дребезжит молнией джинсов и вытаскивает его вялый хуй. — У тебя не стоит, — говорит он разочаровано. — Устал, набухался? Дин кивает. Большие сильные руки стаскивают джинсы с его бедер, Дин приподнимает задницу, помогая высвободить себя из трусов. Член заинтересованно дергается, когда он представляет себе извилистую ухмылку демона. Он хотел представить Памелу Андерсон, перекати мое поле, мама, но случайно свернул с шоссе. Дин пинками гонит в мозг грубые грязные мысли, но из горла выдирается полу-смех, полу-всхлип, на который его брат не обращает внимания. Тяжелая голова с растрепанными волосами опускается в низ живота. Облизанные губы обхватывают головку члена. Дин сжимает в пальцах колючее покрывало и смотрит в потолок.