God Less America

Наступит лето 21-го века Новая эра, агрессивный прогресс Мы сверхдержава и у нас есть ракета Есть культура и басни, есть свой бес и балбес Две стороны одной фальшивой монеты 20 лет прошло в ожидании чудес Этим летом полстраны без  обеда Всем  больным  по компрессу, всех  буйных под пресс

Холодное лето 21 века Голодное гетто по вине печенегов Пускай скрипит, но зато едет телега Теперь без пробега. Да, теперь без пробега

— Гио Пика, SLIMUS — «Холодное лето»

В самолете он заперт в клаустрофобическом ощущении внутри своего черепа. Брат заставлял его едва не наизусть заучивать статистику, мол, в автокатастрофах погибает меньше людей, чем сбитых велосипедистами, но хуй помогло. И вот он сидит, стараясь не смотреть на фрагментарное небо в иллюминаторе, и ему страшно. Не помогла фляжка коньяка, которую он выдул в аэропорту, не помогает «Лень» в наушниках, хотя эта песня всегда его успокаивает. Он качает головой и ногой в такт, пытаясь настроиться. «Лень» парит над просторами, ободранными годами военного коммунизма, полувеком развитого социализма, Лениным, Сталиным, красными, белыми, Воркутлагом, Камышлагом, Колымой-адом, Афганом, Чечней, плановой экономикой, залоговыми аукционами, ваучерами, приватизацией, мусорами, братками и тем, что сейчас. Сенька говорил: государственный олигархический капитализм, Кроули говорил: персоналистская автократия. Дин помнит со школы: самодержавие, православие, феодальный режим. Один хер, как назвать. А просторы зеленые, безмятежные, тают в голубом золоте. Небо широкое и пустое. Небо всегда молчит — Дин проверял. Он бы душевно воспарил вместе с «Ленью», но недостаточно пьян. Он над этим работает. У него билет в бизнес-класс, и он выцепляет из наманикюренных пальчиков стюардессы один пластиковый стаканчик Black Label за другим, пока не начинает ей улыбаться и не оказывается вмурованным в самолетный сортир (метр на метр холодного воздуха); член ввинчен в ее бритую пизду, глаза листают строчки инструкции, закрепленной на стенке: как спасаться при катастрофе. Охуеть, бля. Там такие картинки, от которых мороз по коже. Пол дрожит, гул в ушах, коленки стучат о края унитаза. Кончить он, конечно, не может. На это сомнительное развлечение он получил разрешение. — В отпуск едешь, — сказал ему брат. — Ни в чем себе не отказывай. Он давно не был с женщиной. Они сняли как-то раз девочку в баре. Сначала это было довольно сексуально; он помнит, как вздрагивали островки ее живота, когда он посасывал ее грудь, потираясь о мягкости ее бедер. Она лежала на боку, рот приоткрыт между эротичностью и глуповатостью, а его брат был сзади, засаживая ей медленно и глубоко, одна рука — на боку Дина. Потом они посмотрели друг другу в глаза, одновременно потянулись навстречу, и вся ее изогнутость стала казаться ненужным препятствием. Они поцеловались, она хихикнула: — Ребят, а вы разве не братья? Дин повозил языком по ее соскам и шее, но они с ним переплели пальцы, и он почувствовал темный, темный взгляд, поднял глаза и увидел его темную, темную улыбку, застрявшую между чистилищем и преисподней без права на УДО. — Я хочу тебя, — голос брата лизнул его жаром. Через пару минут он уже был в нем, ногти вбивались в бедра, а она… Кажется, просто скатилась с кровати, натянула свой провинциальный шик и ушла. Дин больше не скучал по женским формам, он привык к телу другой модификации, к другой роли и ощущениям. А его брат изменил внутреннюю географию до неузнаваемости. В сексе он был очень… физическим; Дин не знал, как это иначе назвать. Огромное жаркое тело, разбавленная чернотой кровь, раскалявшая Дина, когда они трахались. Он превращался в это сверхуверенное, яростное, не совсем человеческое существо. Дин никогда не трахал его, не хотел этого и не представлял. Это как трахать гору. Если его брат был прав, и Дин был таким долбанным извращенцем, что действительно хотел их отца, это тоже было бы невозможно. Если бы они преодолели все запреты, барьеры, табу и животную дрожь, Дин знал, как это было бы. Он бы лежал под своим отцом, умирая от ужаса и экстаза. Он бы думал: прямо сейчас ты действительно смотришь на меня и, возможно, любишь меня. Но отец никогда бы этого не сделал. Ему бы и в голову не пришло. Джон Винчестер был принципиальным до тошноты. Его правильностью можно было вены перерезать. Просто Дин… бы пошел на это. Ради того, о чем говорил Кроули. Кроули. Ни в чем себе не отказывай. Все кажется простым и понятным, значит, ни простым, ни понятным не будет. Дин включает воображение, но рисуется его брат. Руки на стену, ноги раздвинуть, такой розовый и нежный внутри и все для меня, да? Нет ничего, чтобы ты не сделал для меня, да? Правила, структура, ебучие стоп-слова. В таких отношениях слишком много правил, а на самом деле всего одно. С демоном не будет никаких правил. Демон просто сломает его. Может быть, думает он, именно этого я и хочу. Упасть и растрястись на куски. Но это будет не так просто. Привет, я Дин. Я провел тридцать лет на дыбе в гостях у великого инквизитора ада. Привет, Дин, добро пожаловать в клуб анонимных палачей. — Весь секрет в том, Дин-но, чтобы никогда не знать, что ты сделаешь. Я научился получать удовольствие от всех видов боли — от той, которую причиняют мне, от той, которую причиняю я. После Аластора — чем ты удивишь меня, Кроули? — Сделай это, малыш. Умница, Дин-но. Я так тобой горжусь. Теперь сними с суки кожу. Девочка-стюардесса не может удивить его ничем. Он больше разглядывает веселые картинки инструкции, чем занят еблей. Пол подпрыгивает и он больно ударяется коленом о унитаз. «Ни при каких обстоятельствах не покидайте своего места до нормализации полета или полной остановки самолета». Его член опускается. Стюардесса прилаживает на место кружевные трусы, надевает колготки, поправляет форменную узкую юбку, поглаживая тугой зад, проверят прическу в зеркале и не прячет разочарования, когда оборачивается. Он разводит руки в извиняющемся жесте, она теснится к выходу, ее бедра облизывают его бедра. — Возвращайся на место, — говорит она. — Скоро посадка. Она уходит, он скатывает презерватив и бросает в мусорное ведро следы их жалкого совокупления. Он сплевывает в ладонь и дрочит, сильно и быстро, оттягивая крайнюю плоть, не обращая внимания на топот шагов за стенкой, на стук в дверь. — Эй, вы скоро там? Здесь очередь, между прочим! Руки на стену, ноги раздвинуть, такой розовый и нежный внутри. Я демон, зайка. Я делаю все, что хочу. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тобой. Весь секрет в том, чтобы никогда не знать, что ты сделаешь. Давай, малыш, сделай это для меня. Турбулентность встряхивает самолет, и он упирается рукой в гладкий пластик, чтобы не упасть. Его губы распахиваются вокруг стона, а потом смыкаются, когда он глотает запоздалые признания. Мысль о собственных желаниях прогоняет по хребту сладкую дрожь озноба, и он кончает в крепко сжатый кулак, дыша часто и глубоко, выдаивая член до последней вязкой беловатой капли, забрызгивая празднично блестящий толчок. Он спускает воду, отряхивается, застегивается и возвращается в салон, не вымыв рук. Он расслабился и встречает Москву, поглядывая сверху вниз. Сверху вниз этот надменный город — только пятно на карте.