God Less America

Что с Россией будет? 　　

Молчит, смотрит внимательно. Жду с трепетом. 　　

— Будет ничего.

Владимир Сорокин «День опричника»

Однажды, когда брат еще учился в столичном вузе, отец был в отъезде, а «Балтика» выпустила «Ленинградское», Дин и один чувак убили ведьму. Сука их чуть в болоте не утопила, а чувак Дина вытащил, спас ему жизнь. Но они как-то особенно не подружились. Свел их случай и крошечный город. Познакомились, сходили на дело. Потрясли руки и разошлись. Парень был из Москвы, настоящий москвич, с пропиской (он паспорт ему показывал), с квартирой гостиничного типа: кухня пять метров, комната — шестнадцать, коридор, чтобы куртку повесить и стиралку поставить, если она компактная; балкона нет. Квартира, он сказал, досталась от бабки: концентрация Совка такая, что никаким евроремонтом ее не выветрить. Дин знал такие квартиры, в свое время они с братом и отцом пожили в них достаточно — пенсионерки им сдавали углы. Запасы хозяйственного мыла, завернутые в порыжевших членов политбюро; отсыревшие спички, трущиеся бочками об иконостас Черненко; разложившаяся гречка на антресолях; бугры линолеума, вздутые на полу; мельхиоровые ложки, фанерные шифоньеры, телевизор «Изумруд», потому что все умрут. Солнце в таких местах не застаивалось, трещины в побелке шипели сумраком, он сочился из-под отслоившихся плинтусов, распространялся неслышной тараканьей походкой. Казалось, сколупни эту конструкцию ногтем, и полезет мать сыра земля с ее острым оскалом. Челюсть фальшивая. Лысая голова в скособоченном парике. С голодным брюхом и дряблыми сиськами, из которых капает нефть. То, что она надышит… Этим и пахнет в коммуналках и квартирах гостиничного типа. Стопроцентно чистым запахом родины. Чувак продал свое московское наследство и съебался в провинцию. Какие-то были у него соображения, он ими не делился — они просто бухали после охоты. И вот он сказал на седьмом стакане с закуской из бычков в томате: — Москва всегда пахнет, как будто дымится. Дин едет по городу и думает: он пахнет, как будто горит. Он в смокинге, от народа далек, поэтому едет в такси. Жалеет об этом с той минуты, как сел в машину; его всегда нервирует, когда за рулем другой. За рулем говорливый кавказский затылок, не смущенный его молчанием, но врубивший для фона «Русское радио». По радио только что пошутили: — «Говорит Москва, все остальные работают». Москвичи знают, что нихуя не делают, и видимо очень этим гордятся. А чего бы и не гордиться. Деньги из регионов стекаются по убитым венам к этим красным кирпичикам с зубчиками поверху, к семи холмам и золотым куполам. Ты живешь в Орде, сказал демон и был прав. Вассалы свозят дань хану, ездят к нему на поклон, а он их за это милует. Время застыло в янтаре и ходит по кругу. Куда тебя несет, тройка-Русь? Может, к следующей революции, вся разница которой с предыдущей будет в том, что новую покажут на мониторах. Кровь прольется в битых пикселях. В газетах будут вчерашние заголовки в виде завтрашних новостей. Отречемся от старого мира. Не-а, не отречетесь. Хотя с первого взгляда кажется, что в городе сплошная движуха. Тачки так мелькают перед глазами, что кружится голова. Иглы небоскребов царапают облака. Здания наряжены в электричество. Трудящиеся деловито снуют по проспектам, кто в кофейню, кто в магазины, кто в застекленные офисы. Город ослепляет, впрыскивается разноцветным соком в глаза; на город, как на солнце и смерть, трудно смотреть в упор. Выбираясь из машины, он думает, что в прежние времена, если бы он приехал сюда обживаться, назывался бы «лимитой». Женился бы, растил бы двух с половиной детей, работал бы автомехаником. Мозоли от ружей сточились бы, под ногтями поселилась бы вечная рабочая чернота. От него бы пахло машинным маслом и честным трудовым потом. Он ходил бы к брату в гости по выходным, нечасто, раз в несколько месяцев. Брат бы поднялся высоко, он умный. Тоже бы женился, кого-то воспитывал. Дин бы любил своих племянников. Дин бы всех любил. Пожалуй, не так уж и плохо бы было. К особняку они не смогли подъехать. Машин было столько, что весь переулок покрылся черным блеском, затопившим асфальт. Гул клаксонов, колебания низких битов, сердитый скрип тормозов. На тротуар протискивались люди в черном и красном. Он протянул водиле последний косарь (остальное ушло на гостиницу, ебучий смокинг и бутылку «Джека», которым он вчера ужинал и сегодня завтракал). Тот темпераментно всплеснул руками. — Извини, дорогой, сдачи нет! Не наездил еще. — Кто бы сомневался, — пробормотал Дин. К вечеру этот таксист должен купаться в бабле. Дин «бомбил» и отлично знает, что мужик врет ему. Но да черт с ним. Из Москвы он или не выберется, или случится чудо. С учетом того, к кому он приехал в гости, — злое чудо. Он распахнул дверцу машины, снова повеяло гарью, потом запах исчез (может быть, ад просачивался через какую-то щель в реальности). Он вышел на улицу; ботинок (дорогой, из того же магазина, что и смокинг) заскрипел чужеродно. Давным-давно Белла обрядила его в похожий наряд, в тот раз он чувствовал себя глупо, сейчас не чувствует себя никак. Белла мертва. Он не хотел ее смерти. Ее нужно было оставить в покое. Кроули сказал, она заключила сделку, ее все равно вскоре забрали бы адские гончие. Может быть, Дин снова встретится с ней. Может быть, ее сожженная душа начнет резвиться с его душой, прикованной к дыбе. Аластор будет направлять ее руку и мурлыкать ей в ухо: «Давай, малышка, сделай это для меня. Умница. Я так тобой горжусь». А Дин будет завидовать: стерва, теперь всего его внимание принадлежит тебе, а на меня он глядит сквозь. Я разочаровал его. Я разочаровал всех. Ах да, Аластор тоже мертв, мой брат убил его. Браво моему брату. Он никого не разочаровал. Люцифер осыпает его аплодисментами. А наш отец… отец всегда знал. Он велел мне спасти его или убить. Я дал ему обещание, а потом продал ради моего брата душу. Я не говорил о любви, я знал, что это любовь, но чем она стала? День за днем он задает себе вопрос Кастиэля: оно стоило того? Они шли к этому детскими, неуверенными шагами. Но у дьявола одна дорога, и она ведет в ад, а расплачивается он битыми черепками. Сумерки сгущались. Красные лепестки электричества от фонарей распускались на лицах. Здесь ничто еще словно бы не было затронуто катастрофой. Он был еще далеко от витиеватой чугунной ограды, обнесшей петлей особняк, когда его встретила музыкальная проза. — «Приветствую вас, граждане! Мы живём в эпохе, в которой преследование всех ценностей, кроме денег, успеха, славы, гламура, были дискредитированы либо уничтожены Деньги, успех, слава, гламур Ибо мы живём в эпоху вещей и денег, успеха, почёта, гламура Деньги, успех, слава, гламур Ибо мы живём в эпоху вещей». Женский голос рассмеялся у его правого локтя. — Костя, вы приехали слишком рано. Я пока замужем. — Это ненадолго, — ответил мужской. Двое мужчин в одинаковых костюмах, с одинаковыми кривыми ухмылками. — Ну да, — сказал один, — экипаж за два дня полета поменялся совершенно случайно. И Тахир Ахмеров совершенно случайно решил лететь в нелетную погоду. И рязанский сахар совершенно случайно. И Волгодонск. Второй потер потный лоб. — Ты же все понимаешь, — сказал он. — Да я-то все понимаю, — сказал первый. — Вопрос в том, что мы делать будем. Особенно, когда господин Патрушев станет министром, прости господи, сельского хозяйства. — Улыбаться, — сказал второй. — Вот так. Он показал улыбку; лицо съело красный электрический отблеск. Мимо Дина полетел тяжелый черный шелк. Парфюмерия восточной глубины пощекотала нос. Щеку задел рассеянно-кокетливый взгляд. Этот город однажды сгорит дотла. Он увидел вывеску, расписавшую эту ночь над Москвой. «Потерянный рай». Вместо апостолов Петра и Павла с ключами от жемчужных врат — охранники в смокингах, проверявшие списки. Он рассмеялся. Красные огни, не мигая, смотрели на город поверх голов. Он пошел вперед.