God Less America

Вот она — Царь-Пушка, коктейля Молотова кружка За упокой тех, кто не с нами, попы топчут в церквушках Нас похоронили, так нужно, в братской могиле так душно Вот она — русская резня бензопилой «Дружба» Усиленно прусь, ускоренный пульс За Русь я на танцполе взорвусь За Русь я на танцполе взорвусь

ATL — C4

— Вас нет в списке, — повторил охранник лающим голосом. — Отойдите, гражданин, вы загораживаете проход. Сзади навалилась стена смокингов, вечерних платье, сверкающих запахов и тяжелого дыхания. В левое плечо толкалась девица с лошадиным лицом, ее палец с алым лаковым ногтем норовил ткнуться в бумажку в руке охранника. — Вот же я! — верещала она. — Мама, скажи, чтобы нас пропустили! Громоздкая женщина в красной чешуе огнедышаще гаркнула Дину в ухо: — Мальчик, в сторону! И водочки нам принеси! Он отпихнул дракониху локтем. — Мамаша, успокойтесь! — Мамаша? — возмутилась она. — Да ты знаешь, кто я такая? Хам! — Хам! — отзеркалила девица, вздергивая маникюр с телефоном. — Быстро сказал, как тебя зовут. — Леонид Федоров, — покорно ответил он. — А что? — Я сделаю пару звонков, и тебя до конца жизни никуда даже водителем не возьмут. Говно будешь за слонами в цирке подбирать. Он покачал головой. — Что ж вы такие стервы? Ладно еще старая… — Быдло! — заорали они хором. — Грязь из-под ногтей вычисти! Тяжелый мамашин каблук мстительно надвинулся на его ботинок. Дракон, укрощающий святого Георгия. Отпрыгнуть в сторону не получилось: московские элиты подпирали его со всех сторон. Он неловко шаркнул ногой по чьему-то ботинку из крокодиловой кожи — в него влетела широкая черно-белая грудь, сотрясенная гневом. — Шкет, охуел? На кого батон крошишь? Оскорбленный полез рукой во внутренности смокинга, скорее всего, за пистолетом. Все это пока напоминало не нисхождение в пылающие круги геенны, а очередь в поликлинику, где тебе в шею дышит пятьсот человек, каждому нужно попасть на прием, а доктор скоро уйдет на обеденный перерыв. В детстве из-за папиной закалки Дин заболел ангиной, развернувшейся в полноценное воспаление легких, из-за которого он даже попал в больницу. В той глухомани вызвать на дом врача было невозможно, и папа повез его, горящего от температуры, в обшарпанное, некогда белое здание, засиженное изнутри старухами. Сквозь тяжелый и жаркий воздух, забивший ему всю голову, он слышал крикливые голоса; вокруг высились раздраженные лица. Он был маленький, слабый, он едва шевелился, но никому из старых куриц было его не жалко. Все лаялись так сладострастно, что даже папу вовлекли в свой истерический пляс. Он начал на кого-то орать, что-то доказывать, пытаться пробиться без очереди… Ему стало печально-смешно. — Чувак, — воззвал он к охраннику. — Ну как это меня в списке нет? Он сам меня пригласил. Тот фыркнул. — Ага, конечно. Мистер Мильтон лично приглашает только очень серьезных людей. Вы серьезный человек? Дин недоуменно нахмурился: — Кто? — Джон Мильтон! — пролаял охранник. Бабочка на шее взлетела под подбородок. Советский мент вылез из дорогого смокинга: — Гражданин, если вы не уйдете, вас выведут. Дракониха злорадно расхохоталась, что-то на ее платье заколотилось по заднице Дина. Толпа оттеснила его в сторону от ворот, вдавив в промежуток между оградой и капотом БМВ, на котором кто-то расписался ключами: «Помой машину». Дин набрал номер Кроули. Демон не ответил. Сукин сын издевается. После гудков включился автоответчик: вальяжный, низкий, хрипловатый голос с этим его выпендрежным акцентом: — Оставьте сообщение. Мои люди свяжутся с вашими людьми. Подумайте о том, действительно ли вы этого хотите. — Джон Мильтон, — зашипел Дин в трубку. — Я все равно войду, ты же знаешь. Кончай свои фокусы! Он торчал там еще минут сорок. Толпа сходила с ума, он буквально видел, как людей охватывает психоз. На длинном червяке лимузина ворота попыталась протаранить эстрадная примадонна. Тонированное стекло опустилось, показалась ее рыжая голова. Красивым, знакомым всей стране, хорошо поставленным голосом прогремело: — Расступись, ебена мать! Охрана едва успела отскочить. Лимузин въехал, мальчики с лакированными гладкими личиками повели примадонну по розовому гравию ко входу в особняк. Ее полноватые ноги в лоснящихся колготках ступали по-королевски. Толпа аплодировала, свистела и улюлюкала. Дину казалось, что он смотрит кино про монстров, как они мчатся с перекошенными лицами, исполосованные боковым освещением. Но он был вовсе не уверен, что тут есть какая-то магия. Обычное стремление отхватить дефицит, вломиться на запретную территорию. Он пытался представить, чем занят Кроули. Сидит один в полутьме, неспешно глотая «Гленкрейг», и смотрит в монитор, на котором камеры транслируют позор человека. Физиономия презрительно-мрачная: о, люди, люди. Потому что такой же фрик, как и Дин, как его брат, как Кас. На свой дьявольский лад. Хотя, может быть, Дин слишком хорошо о нем думает, и ублюдок наслаждается шоу. Демоны считают себя лучше людей. Они считают, что Земля принадлежит человечеству не по праву. Он позвонил еще раз. Включилось что-то, показавшееся знакомым. Разговаривали два мужских голоса. — Ты куда звонишь? — Как куда? В Телави. — Тебе перепутали! Это Тель-Авив! Тель-Авив! — Анзор, это ты? Кончай дурака валять. Деньги идут. Валюта. — Правда, Израиль, клянусь мамой! — Израиль? — Yes, yes. — Всего хорошего. — Подожди, а ты сам откуда? — Из Телави. — В Кутаиси давно был? — Давно. Всего хорошего. — Новый мост там уже построили? — Не знаю, наверно, построили. — Подожди, давай споем что-нибудь. — Что споем? — Вот это. «Идет моросящий дождь — дождь окропил большое поле. Кто о нас плохое скажет, пусть разъединится его сердце…» — Исаак, почему ты замолчал? — Я плачу. Не вешай. Он сначала растерялся, потом вспомнил. В больнице, куда он угодил с воспалением легких, было скучно и одиноко. Он хотел к папе и брату, он хотел домой, забывая, что дома не было. Злющая медсестра орала на детей и, отмывая в ванной, терла мочалкой с такой силой, что едва не сдирала кожу: — А ну, залезай, корова! А ну, давай, гаденыш мелкий! Дин даже думал, что она — монстр, но не мог проверить: у него с собой не было ни серебра, ни святой воды. Тогда он заорал на нее в ответ: — Сама корова! Заткнись! Остальные ребята боялись ее до трясучки, бывало, что плакали. Тетка так обалдела, что на самом деле заткнулась. И впервые получив отпор, даже притихла. Дети стали смотреть на него с уважением. Девчонка шепнула ему, что он герой. Желая закрепить свой геройский статус, он повел ее на единственное доступное в больнице веселье для смелых — подглядывать поздним вечером за медсестрами в комнате отдыха и смотреть через щелочку в двери телевизор. Тогда он услышал этот диалог из кинокартины. Слова были такими щемящими, что стиснуло сердце, и горячее вдруг защипало глаза. Он потом забыл ту историю. А сейчас вспомнил. — Никогда не думал, — сказал он в пустоту, — что ты станешь ратовать за мою человечность. Что тебе с нее, демон? Это моя дорога. Я уже похоронил себя на ней, подумал он. Кроули издал звук между усмешкой и глотком виски. — «Мы подошли к окраине обвала, где груда скал под нашею пятой еще страшней пучину открывала». Так и не прочитал Данте, да? — Впусти меня, — сказал Дин. — Чего ты хочешь? — Сделку. — Я скажу проще для тупых. Ты подошел к своему лимиту, зайка. В этот раз к тебе придет коллектор описывать имущество. Я не дам тебе десяти лет. Я не дам тебе даже года. Одни сутки, и мои собаки разорвут тебя на части. Ты еще помнишь, каково это? Дин все помнил. Он не смог научиться не жертвовать собой. Вряд ли в этом был какой-то подвиг или даже стремление к мученичеству. Просто он гребаный мазохист. — Я гребаный мазохист, — сказал он. — Насколько это тебя интересует? Вздох демона принесло эхо между статикой. — Я говорил тебе, что ты дурачок? — Это не ответ на мой вопрос. — Проходи. В телефонной тишине закапали гудки. Он думал, что придется спускаться на лифте, как в «Сердце ангела», где темнота забирает тебя постепенно. Но он ступил в зал, заполненный людьми, которые были близки ему по возрасту — красивы. В центре по подиуму вышагивали девчонки и парни, скопированные с журнальных обложек. Он застыл, любуясь мерцанием лиц. Официант втиснул в пальцы бокал шампанского, он выпил. Хватка красоты усиливалась, стискивая его мозги. На подиум вышла темнокожая манекенщица, отщелкивая шагами музыкальные биты. — «Ее лицо — это карта мира, Карта мира. Ты видишь, она привлекательная девушка, Она привлекательная девушка. И все вокруг нее — это серебряное море света…» Толпа качалась в такт. Он полез пробиваться в первые ряды. Их сращивали между собой видения, галлюцинирующие блески и физиология молодых тел. Ему хотелось быть ближе к другим; все глаза, на которые он натыкался, стеклянно, ошеломленно, одинаково сияли. Может, это был тот самый гламур, о котором все говорили даже в провинции. — Елки, — он кивнул на черную девочку, говоря с кем угодно, кто услышит. — Я влюбился. Как так? Я хочу знать о ней все. Хочу жить, как живет она. Хочу этот самый гламур. Темноволосая головка высвободилась из аморфного сияния толпы. — Это Наоми Кэмпбелл, — сказал мультяшно высокий голос. — Конечно, ты всего этого хочешь. Она богиня, совершенно естественно ей поклоняться. Но она добрая богиня, тебе не придется вскрывать внутренности или убивать близких. Ты не найдешь богов добрее, чем здесь. Им не нужна твоя душа или тело. Они питаются восхищением. Он немного высвободился из покоренности и постарался очертить взглядом лицо — очень белое, с очень красными губами. Девушка ничем не отличалась от остальных, в той же расцветке, в том же потоке. Только глаза были другие — отсоединенные от всеобщей груды восторга. Они заскребли по нему со снисходительной веселостью. — Ты не из Москвы, — произнесла она с очень маленьким знаком вопроса. — А ты из Москвы, — он услышал, что огрызается. — Родилась здесь, — веселье отползло к насмешливости. — Завидуешь? Не переживай, это нормально. Несколько лет назад мы тут все делали вид, что курим «Парламент», когда курили «Яву», но нам все равно все завидовали. Она забрала у официанта два стакана и вручила один ему. — Ты из Modus Vivendis? Кажется, я видела тебя на кастинге Л’Ореаль. Он взял стакан, обнаружил виски и обрадовался. — Я не понял ни одного слова из того, что ты сказала. Помнишь, да? Не из Москвы. Провинциальный лапоть. Она рассмеялась, в этот раз не обидно. — Извини. Хочешь поработать? Он насторожился. — В каком смысле? — Я организовываю сегодня показ в «Парке». Новое место, очень футуристическое. Все серебряное, лестницы спиралями до потолка… Показ Prada, первый в России. Он пошевелил бровями. Речь оставалась для него иностранной. — У меня весь состав укомплектован, — сказала она. — Но Арслан зазвездил после Милана. Я боюсь, что он не приедет. У тебя тот же рост и размер. Приезжай к десяти. Потусуешься, платят соточку. Деньги сразу, не волнуйся. — Да, — он отпил половину жгучего глотка. — Замечательно. Но я этим, — он покрутил рукой в сторону подиума, — не занимаюсь. — А, — разочарование плеснуло в тоне. — Ходить не умеешь. — Ходить умею, — сказал он. — Переставляешь ноги и идешь. За это действительно кто-то сто рублей получает? Ее красная усмешка повисла в воздухе под серебряным блестками, просыпавшимися с потолка. — Сто долларов, а не рублей. Но для этого недостаточно просто ноги переставлять. — Нужно еще раздвигать? — вышло грубо и напряженно. Она фыркнула. — Ты рассуждаешь, как в ранние девяностые. Все модели — бляди? Это бизнес, понимаешь? Он пожал плечами. — Сто баксов за то, что жопой вертишь у всех на глазах? Какой это бизнес? А знаешь, сколько медсестра получает в Казани? А знаешь, что вся Казань под братками? Вы тут от всего отгородились, и насрать на страну. Живете в своей вселенной. — И что ты предлагаешь мне делать? Он пожал плечами. Она соорудила гримасу, сделанную большей частью из равнодушия. — Жалко. Глаза красивые. Огни вокруг передвинулись, она пропала, он направился к дверям, за которыми что-то осторожно проскребывало, как будто мыши затаились в подполе. Он надавил на ручку и шагнул в тишину большого, внимательно слушавшего зала. Помещение расчертили ряды кресел, заполненных публикой. Взгляды тянулись на сцену, где сидели двое. Один в модном костюме и с выражением кислоты на физиономии. Второй в джинсах и свитере, молодой, но с громадой кудрявых седых волос. Лицо заляпано серыми пятнами щетины. Он читал с листа. Все внимали. Дин пошел сквозь ряды, кто-то вытянул ногу. Он попытался перешагнуть — зашипели: — Сядьте, сядьте. Вырос охранник (мент в смокинге), аккуратно подтолкнувший его к свободному креслу. — Гражданин, пока запись передачи не закончится, вы не можете уйти. Дин вздохнул и уставился на рекламный плакат под софитами: «Русский стандарт». Но в этом зале не наливали. Он стал слушать. Седой читал с извиняющейся интонацией, как застигнутый школьник, малевавший слова на заборе. — «Над сумраком парит октябрь уже не первый, мы рядом в тишине, о мой печальный друг, осенний лес облит луной, как свежей спермой, а сердце бередит анальный мягкий звук, как веет тишина дыханьем испражнений, как менструален сон склонившихся рябин, как сексуален вид увянувших растений, что обступили вкруг эрекцию осин, не надо, милый друг, искать вселенский клитор…» Дин почесал затылок. — Нормально, — пробормотал он себе под нос. — Давай дальше. — «Я знаю, все равно дохнет суровый климакс, эрозии ветра, фригидности снега, внематочных дворов, сырой тяжелый климат всех либидозных зорь рассеется тогда, но крайней плоти плен нас поглощает вместе, мы генитальны, да, сырой тампакс горит, мы тонем впопыхах в презервативном тесте, мошонки бытия, яичники обид…» Седой робко глянул на зал. Смертельная, злая серьезность была ответом. Дин приподнялся, чтобы седой заметил его ухмылку, но затерялся в тенях толпы. Поэт уткнулся в бумажки и продолжил, уже совсем без интонации. Стоицизм, подумал Дин, его не спасет. Сейчас он закончит, и они начнут кидать тухлые помидоры. — Бездарность, — проскрежетали из соседнего кресла. — Его последняя книжонка — тысяча сто страниц графомании. Мне медаль надо дать за это чтение. Ни сюжета, ни нормальных персонажей. Язык отвратительный. О чем это было, наверное, только его психиатр знает. Дин глянул на существо неопределенного пола, яростно строчившее в блокноте. — Но это же… — он поискал слова. — Юмор. Он не на самом деле говорит про вселенский клитор. — Боже, — существо закатило глаза к потолку. — Опять его хомячки. Когда же вы передохнете? — Мило, — он поерзал на месте. — Не знаю, кто такие хомячки, но для чего мы должны передохнуть? Существо поправило очки на носу. На голове проступили сиреневые кудри советской продавщицы. Плоть сегодняшнего дня растворилась, теперь это была вчерашняя тетка из худсоветов, которой носят литовать тексты. Всесильный цензор. — Ради спасения русской литературы, — сказала она проникновенно и углубилась в блокнот. Поэт, видно почуяв, что ничего хорошего его все равно не ожидает, осмелел и поднял голову. Ободрал голосом тишину: — «Влагалища равнин распахнуты в пространство и смегма бытия связует судьбы вновь, и светится звезда слепого лесбиянства и правит тишиной анальная любовь. Да. И правит тишиной анальная любовь». На этом решимость его покинула. Он слабо покопошил пальцами по свитерной груди, улыбаясь странно и детски. Дин захлопал. Первый тухлый помидор полетел в него, он едва успел уклониться, спасая смокинг. Он ринулся к сцене, где должен был найтись выход. За спиной поднимались истерические вопли. Вакханки разорвут поэта, как Орфея. Разорвут, он подумал, а ничего не спасут. За кулисами все дышало столетней пылью. Он пробирался среди веревок и балок, одна рухнула с оглушительным грохотом всего через пару секунд после того, как его затылок продвинулся вперед. Желтый рамповый свет иссяк, потухли последние газовые рожки и он метался в пыльном бархатном сумраке, не имея ни малейшего представления, куда он идет. Его поманила немецкая речь, в которой он уловил слово «время». Он потянулся за временем, как за клубком Ариадны. Он нащупал выход, перед ним встал бог без головы и гениталий, с оскалом черепа в паху; его бесчеловечность была пуста, как отношения Дина с братом. После темноты даже водянистый серый свет ослепил его. В новом зале все были разбросаны по углам. Ступни запнулись о старый ковер. В хрустале люстры, отягощающей потолок, отразились большие кремлевские залы. В дальнем углу, в теплой маслянистой сепии, словно бы в записи на старой пленке, он увидел своего демона, говорившего с человеком. Черноволосый кучерявый красавец, глубокомысленный, темноглазый. Он выглядел твердым и сильным, но Дин увидел: обмякший внутри. Он колеблется. — Я дам тебе десять лет, — сказал демон. От колебаний человека по залу разнесся гул. — А потом ад, — проговорил он без интонации. — Вечность мучений, да? Демон пожал плечами. — Твой тезка сделал это в шестнадцатом веке. Было уже слишком поздно, но он спас то, что еще можно было спасти. Ты не представляешь, какой была бы эта земля, если бы он не продал мне свою душу. Ливонская война, которая никогда не кончилась. Человек вздернулся. — Годунов? Он проговорил это так, словно на шее была веревка. Демон поднес сигарету к губам, выдохнул дым, ничего не ответив. Кто-то, близко от Дина, сказал: — Вы не понимаете, что впереди. — Что впереди? — отвечал другой раздраженно-лениво. — Он доказал свой либерализм. — Наоборот! Он сказал это. Когда говорил с Польшей и Чехией. «Я не могу себе представить, если против этих радаров…». Это атомный шантаж. Низкий гул заложил уши. Комнату окутал туман. — Что ты решаешь? — услышал Дин своего демона. — Решать нужно сейчас. — Сейчас, — произнес черноволосый; в слове слишком мало и слишком много смысла. — С Годуновым ты тоже так говорил? — Нет, — сказал демон. — Почему так быстро? — просквозила усталость, испуг. — Почему так со мной? — Век другой. — Другой? — человек поднял глаза. Беспомощно улыбнулся. Демон бросил сигарету на паркетный пол. — Ядерный век, — сказал он. Демон исчез. Гул, словно колокольный звон, омыл слух. А потом он угас. В разбредании по углам Дин не нашел ничего оптимистичного. Все расколото стояли малыми группками и шептались. Он растерянно осмотрелся: окна упрятаны под белыми шторами, опущенными до пола; двери пропали, в этот раз даже не было сцены и закулисья, сквозь которое он мог бы вырваться. Из движения — вальсирующие по залу элегантные официанты в черных очках, округленно скрывавших глаза. Ему предложили тарталетку с икрой. Он пробовал икру в детстве, когда они были в Астрахани. Икра и арбузы. Его брат уплетал так, что за ушами трещало. Дина от икры стошнило. Лузер. Он пошарил по стенам руками — неподвижная гладь за побелкой. Ничего не открывалось. — Между империей и свободой… — прошептали в скользящей тени. — Даже Пушкин в конечном итоге поддержал империю. Ответили: — Лишь когда он осознал бесполезность своих усилий. — Вы считаете, что это его оправдывает? — Какое значение имеет наше теоретизирование? Народ верит, что ему принадлежат строчки: «Кишкой последнего попа последнего царя удавим». Мотнули головой. — Не народ, любезный. В это верим мы. Это придает нам силы. Вздернули бровь. — Но вы же знаете, что Пушкин ничего подобного не писал. Власть раздавила его. — Знаю, — кивнули в ответ. — Но каждому нужен символ веры. Все стояли подвое, по трое, крошечными группками. В одиночестве стоял только кот, так внимательно глядевший сквозь белую штору, точно мог что-то за ней разглядеть. Дин подошел ближе — кот единственный вызвал в нем доверие. — В ближайшем будущем — геноцид четырнадцати процентов и перерастание империалистической войны в гражданскую, — пробормотал кот со вздохом. — В перспективе — суицид русской цивилизации, до которого еще надо суметь дожить. Кот, подумал Дин. Я слушаю кота и даже не удивляюсь. — Извините, — сказал он самым застенчивым голосом в своей жизни. — Вы не знаете, есть ли выход? Кот обернулся и посмотрел внимательным, глубоко близоруким взглядом. Поправил очки. — Очень хороший вопрос, молодой человек, — сказал он. — Полагаю, что нет. Я обнаружил, что нахожусь в эмоциональном диссонансе с окружающими. Все кругом беспокоятся, как пережить апокалипсис. Меня волнует, как дожить до него. Он махнул пышным хвостом. — Э-м, — сказал Дин. Это единственное, на что его хватило. Боясь выглядеть конченым идиотом, он пробормотал: — Ясно, спасибо. Кот поморгал за толстыми стеклами. — А, — протянул он. — Вы имели в виду дверь. У Дина пересохло во рту. Он кивнул. — Идемте, — кот поманил его когтем. — Здесь есть проход, хотя и очень узкий. Грех им не воспользоваться. Скоро в России останется последнее окно в мир. Китайский визовый центр. — Китайский, — тупо сказал Дин, следуя за хвостом. — Почему? — О боже мой, — кот неопределенно потряс лапой. — Если вы сейчас этого не осознаете, то и нет смысла рассуждать. Вы, по крайней мере, избавите себя от головной боли. Я имею в виду, в фигуральном смысле, разумеется. — Разумеется, — согласился Дин; у него заболела голова. Кот просочился за дедовский ковер, болтавшийся на стене. В глубокой тени виднелся лаз. — Прошу вас, — сказал он в доброжелательной тональности. — А вы? — неловко спросил Дин. Кот удивленно моргнул; линзы умножили круглые глаза на десять. — Куда же я уйду, — вздохнул он. — Это, знаете ли, с вами навеки. До самой смерти. Воспетое поэтами врастание в эту мерзлую почву, увы, реально. Он склонил голову набок. Дин склонил голову набок. — Мне показалось, — сказал он, — что город горит. — Да, — кот отступил назад, в серый свет. — Да… Лаз был темный и узкий, словно шахта. Дин нырнул в него и потащился на мягко зазывавшую музыку. Его обдирали комья земли, колотя по макушке и лицу. Протаскивая туловище все дальше, он пестовал в себе ненависть к Кроули, который прогоняет его через испытания, как в сказке. А главное испытание еще впереди — любовь. — «Я чувствую любовь», — подтвердило издалека музыкальное произведение. До просвета было далеко, он ничего не различал. Тело, покрытое под одеждой потом, впрочем, ощущало себя великолепно. Ему давно не хватало хорошей физической нагрузки. Он перестал думать и просто полз, одолевая сопротивление мускулов, кисловатого земляного запаха, темноты, подкоркового страха. — «Все именно так, как я надеялся. Ты чувствуешь любовь, я чувствую любовь, ты чувствуешь любовь. Это так приятно, так приятно, так приятно. В свободном падении, в свободном падении, в свободном падении. Я чувствую любовь, чувствую любовь, чувствую любовь. Это так приятно, так приятно, так приятно. Именно так, как ты надеялся. Тебе так же хорошо?» В колеблющемся свете он различил очертания. Жирный ком земли свалился на голову, он неосторожно расплющил его о своды лаза, растерев по волосам и лбу. Темнота качнулась желтыми лезвиями света, очертилась рука. Полсекунды он размышлял, не сломать ли пальцы ублюдку. Кроули ухватил его руку; сила, которая была в его теле, вытащила Дина наружу. Подняв его с колен, демон коротко усмехнулся. — Ну и рожа у тебя, Шарапов, — сказал он. — Ванная вторая по коридору налево.