God Less America

Конец света, назначенный, как известно, знаменитым конотопским прорицателем безумным арабом Аль‑Хазредом на седьмое января, не состоялся.

А может, и состоялся, подумал Николай Степанович, глядя на заснеженную и промороженную до неподвижности тайгу.

Андрей Лазарчук, Михаил Успенский «Посмотри в глаза чудовищ»

Дин держит его за плечи и не закрывает глаза. Он испытывал ужас — миг-другой, минуту-другую, или до сих пор его чувствует, но это его не останавливает. Красный взгляд продирает его лицо, такой, сука, острый, и не затуманивается, не стекленеет. Дин хотел бы спросить, приятно ли ему, но не решается. Будь у Кроули член, было бы понятно: если стоит, значит, ему хорошо. Но все мягкое и мясистое первым делом сгорает в аду. Без привычной мимики не разобрать, а его настоящий голос — ледяное шипение, не выдающее эмоций, если они у демона вообще есть. Либо он думает вслух, либо Кроули понимает его сомнения. — Ты не узнаешь, пока я тебе не скажу, — холодный скрежет-шипение звучит как насмешка. — Бедный Дин. Столько усилий могут оказаться напрасными. Как ты думаешь, я могу кончить? Или у меня отняли способность испытывать какое-либо удовольствие? — Заткнись, — Дин внезапно осмелел, потому что: какого черта? Демон горячий внутри, внутренние мышцы — это то немногое, что осталось нетронутым в его теле. У него все еще есть простата, и что-то смещается в его лице каждый раз, когда Дин попадает в сладкое местечко; Дин уверен, что демон закрыл бы глаза, если бы у него были веки. Ноги демона (пятки уперлись в задницу Дина) начинают дрожать, и горячее дыхание в холодном шипении — отрывистое, небрежное; если Дин просунет язык между его губами… Я хочу этого, решил Дин. Я хочу поцеловать это чудовище. Может быть, потому что оно выглядит так, как я себя чувствую. Может быть, потому что оно — последнее, кому есть дело до моей человечности. Может, потому что демон использует магию: не должно быть так хорошо просто засунуть член в чью-то задницу. А мне очень хорошо. Как будто яркая тьма поет в моих венах. Как будто я расширился после того, как сжимался долгое-долгое время; обезьяна во мне танцует, радостно прыгает по деревьям, лакомится сладкими бананами. И ангел во мне… Ангел во мне снова чувствует. Он снова чувствует боль плотской любви, когда в ней участвует не одна обезьяна-тело. Боль, и жалость, и близость, и гнев. Дин сначала увидел глаза: огромные, красные, похожие на помидоры с ободранной кожицей. Затем он увидел все остальное и отдал себе приказ не бежать. Робко, а через несколько мгновений более решительно, он протянул руку к лицу, но замер в полудюйме от жара. На щеке, обугленной до грубой коричневой корки, виднелись пятна сырого живого мяса воспаленного цвета; оно непрерывно кровоточило, но крови не проливалось. — Будет больно, если я прикоснусь к тебе? — спросил Дин очень тихо (гнев налетел, как буря, но странным образом преобразился; в своей тихой ярости он пожелал отомстить тому, кто сжег, содрал и разорвал в клочья эту кожу, кто смешал прах с огнем и создал демона). Взгляд демона стал пронзительным, глаза стали похожи на гладкое красное стекло и заблестели. — Больно всегда. Дин пытается найти воронку его рта своим ртом, тычется на ощупь, всасывает воздух. Губы демона (нижняя срезана почти целиком) теряются среди рельефа горелой плоти. Губы отыскиваются между выступом носа с разорванными ноздрями и сдвинутой к уху скуловой костью, переходящей в нарост (не рог, скорее раздвоенный костяной шип, протыкающий череп). — Что ты делаешь? — говорит демон. — Я велел тебе смотреть на меня. — Заткнись, — повторяет Дин. Он закрывает глаза; сочится смолистая, изначальная тьма, он сплетает с нею язык, слышит глубокий гортанный стон, руки Кроули беспомощно, бесполезно цепляются за его спину (сначала это были лениво загнутые расслабленные пальцы), и Дин мог бы начать читать Exorcizamus te, мог бы попытаться пойти до конца, но не сделает этого. Спину скребет, прокалывает острое. Когти. — Черт, — шипит Дин; кровь ползет по коже. Демон беззвучно шепчет, и Дин чувствует, как его раны затягиваются. Кроули расцепляет верхние конечности, разбрасывая в стороны. Разумная предосторожность: если он обнимет его за бока, то проткнет ему почки. Дин краем глаза видит когти, загнутые, как у пса. Он сглатывает, на корне языка отвращение. Тогда он снова закрывает глаза и снова целует. Демон всасывает его язык; мокрый медленный ожог; Дину кажется, что во рту вздуваются волдыри, но он знает, что это иллюзия. Жесткое шероховатое трение внутри, Дин стискивает зубы от сопротивления мышц. Демону должно быть неприятно. Дин выскальзывает из него, ощущая, как напрягается тело демона, пока он держит его открытым одной головкой. Дин сплевывает дважды — один раз себе в руку и один раз прямо на его дырку. Он толкается снова и легче, но все же достаточно медленно, чтобы демон чувствовал каждый дюйм. Глубоко зарывшись, яйца плотно прижаты к плоской заднице Кроули, Дин падает вперед, локтями обхватывая голову Кроули. — Чувствуешь? — Дин проводит рукой вниз, чтобы подтолкнуть ее под бедро демона. — Все еще что-то чувствуешь? Изувеченное тело выгибается под ним, пока Дин удерживает его, прижимая к себе (Дин лишь старается не замечать дыру в кишках Кроули, внутри его живота что-то щелкает, как вторая пара зубов, и Дин не хочет знать, что это такое). — Давай, — шепчет он; еще один скользко-гладкий толчок внутри, и контрапункт сердечного ритма ударяет в его влажную грудь. — Давай, — слышит он свой новый неумолимый голос; демон воет, словно пытаясь вырваться, взгляд вспыхивает и наконец меркнет, пока Дин трахает его в судорожном, сбитом ритме. Первые разрывы красной и черной тьмы, и он выскальзывает наружу, задыхаясь от жара; кровь громко колотится в уши. Он входит снова, член еще твердый, и он заполняет горячую тесноту; от новых всплесков наслаждения вздох выдавливается из легких тихим, как бы жалобным стоном. Их рты остаются близко, он чувствует собственное дыхание на губах демона. Он тянется за еще одним поцелуем, и демон послушно приоткрывает губы; низкий, хриплый, жадный звук в его горле заставляет Дина содрогнуться всем телом. Дин отстраняется: вялый темный отвисший рот распахивается слишком сильно, за забором обломанных зубов виднеется темное, как провал, оно шевелится — и это слишком. Дин зажмуривается и толкается еще раз; теплый поток спермы внутри демона хлюпает в непристойном звуке. Кроули извивается, подаваясь навстречу, бедра дергаются маленькими кругами, как женские. Может быть, пол — иллюзия, если ты с демоном; он ощутил раздвоенность, непостоянство, текучую форму, но она не смущает его. Он, оно — безразлично. Нет ни единого правила, лишь наслаждение и потрепанная, грошовая, бесценная нежность. Он вспомнил, ненадолго, но вспомнил. Что такое — быть человеком. А потом он заснул. И увидел лишь один сон. Он в темной комнате, в смутно знакомом доме. Он удерживает дверь, на которую с усилием давят снаружи, пытаясь ворваться. Сквозь щель просовывается огромная почерневшая рука; ногти окаймлены засохшей кровью. Голос по ту сторону спокойно и сыто смеется. Он жил жизнью, похожей на фильм ужасов, но этот сон, потаенным, всеобъемлющим зверством, заставил внутренности затрепетать. Он попытался перевести дух, но воздух заартачился в горле. Дрожа под одеялом из пота, он захрипел. Горячая ладонь покружила у шеи и прикоснулась. На костях было гладкое мясо, демон влез в свой сосуд. — Дыши, Дин, — сказал он. Голос человеческий, властный, но мягкий. Дин вздохнул, чужая рука отнялась от его горла. Легкие расправились, и он перехватил запястье Кроули. — Я видел самых страшных сукиных детей, — сказал он. — Меня трудно напугать. Ты ведь этого хотел, да? Чтобы я сбежал. Вдох расправил его плечи, сделав голос невнятным. — Как мило, — холодно сказал Кроули. — Ты трахнул меня, потому что видел уродливее, чем я. Что ж, отдаю тебе должное, ты многое повидал. Теперь тебе известно, какой я красавчик. — Я не это имел в виду, — он попытался подняться, но конечности тяжелели, наливаясь сонной сладостью. — Пожалуй, я убью тебя, — сказал Кроули. Размышление заполнило паузу. — Зачем? — Потому что я злой. — Тебе было хорошо. — Бывало и лучше, — проговорил Кроули натянутым тоном; снова показалось, что он забывает прибавить ухмылку. — Мне плевать, что у тебя бывало, — Дин ухватил его за предплечье, влажные пальцы скользнули по сухой горячей коже. — Ляг со мной. Не люблю спать один. — Я не сплю, Дин. — Тогда отсоси у меня. — Ух ты, — Кроули извлек сигарету из воздуха и закурил. — Позволь поинтересоваться, в чем причина такого желания? — Я хочу свой хуй в твоем болтливом рту. — Неужели только секс с чудовищем способен удовлетворить твою тягу к страданиям на данном этапе? — А другие мыслишки есть? — Зачем ты пытаешься подлизаться ко мне? Не волнуйся, я всегда чту свои обязательства. — Ладно, утром поговорим, — Дин зевнул. — В аду нет времени суток. Движение, начавшееся решительно в полусне, потеряло фокус. Дин уместил сложенные ладони под щеку. — Мы можем притвориться, — пробормотал он. — Знаешь, чтобы было что-то нормальное. — Я король ада. Я — антоним нормального. Ты, кстати, тоже. Ты трахнул демона в его истинном обличье. — Это было самое нормальное, что случилось за мной за долгое время. — Ты видел, сколько во мне лишних дырок? — Довольно приятно засунуть член в одну из них. Я готов попробовать с остальными. — Дин, — голос потяжелел. — Что происходит? Дин усмехнулся: — Ты всегда хвастался, какой ты умный. Резкий выдох разорвал тишину. Затем демон глухо сказал: — Мне почти четыреста лет. В твоей голове бардак. И я все еще раздумываю, не убить ли тебя. — А, — утонуло в сонном вздохе. — Я не знаю, чего хочу, а тебя беспокоит разница в возрасте. Это дерьмо даже старше тебя, Кроули. — Меня беспокоит твой брат. Дин подумал. — Трус, — сказал он. — Я не испугался. Кроули не шевельнулся. Потом губы демона тронули мягкость его виска. — Спи, — прошептал он. Дин уснул и больше не видел снов. * Когда связи с Реальным рвутся и расшатаны Времена, лошадиный оскал безумца вижу я сквозь проём окна. Слышу голос из тусклой мути сквозь танцующий снегопад: «Наши жизни с тобой, по сути — разложение и распад». След дыханья его сквозь двери проникает мне в дом, скользя… Я хотел бы ему не верить, но не верить ему нельзя. Шевелюра — по моде афро, и глаза — два куска огня… Дездемона убила мавра и желает убить меня. Совладать ли с таким раскладом?! Заколочены двери в рай… Леденящим акульим взглядом смотрит в душу Малхолланд-Драйв. * Первые секунды пробуждения в чужой постели, в странном месте, и он пытается схватиться за соль, святую воду, за Кольт. Так, его арсенала здесь нет. Он сжимает руку в кулак, другой роется в шелковых складках постельного белья в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать как оружие. Сознание возвращается в полной мере, и он чувствует запах — секс, пот, сера и сперма. Он лежит под одеялом, которым кто-то накрыл его (кто-то, он хмыкает про себя). Он дает инстинктам отбой и перестает дергаться, почти не изображая ленивое потягивание. Кроули наблюдает все это как комедию. Наглый сукин сын усмехается. Вальяжно развалился в кресле, нога на ногу, курит, потягивает кофе из чашки. — Святой водички принести? — интересуется он с веселым ехидством. — Или мне самому зарезаться, чтобы ты не утруждался? Дин зевнул. — Дай обычную, во рту пересохло. Кроули вдруг сменил интонацию на раздраженно-прохладную: — Ванная к твоим услугам. Дин отбросил одеяло и подполз к краю кровати; она была такой широкой, что это потребовало времени. Демон отвернулся к экрану, не обращая на него внимание. Дин пошел в ванную, где побывал накануне. Встал под душ в окружении черного мрамора, позволяя горячим струям воды массировать плечи, смывая запахи секса. Скользкая рука в мыльной пене провела по привставшему члену. Он подумал, что хочет увидеть Кроули на коленях перед ним с мокрым ртом, с влажно блестящим подбородком, сокращающимся глотками горлом. Но в человеческом обличье, провалы внутри демона — пока слишком большой экстрим. Нужна привычка, или он никогда не привыкнет, всегда будет здесь брать, а тут не трогать, объедая гнилые куски по краям. Хотя зачем врать себе? Демон — один большой гнилой кусок. Грязь и скверна, как сказал бы Кас. И если поедать этот банан (в голову лезет аналогия с бананом) нужно поедать целиком. Сверхъестественный трах не похож на обычный, в нем ничего не избегнуть, а иллюзии теперь отброшены. Он вернулся в комнату и нашел у постели на полу чашку дымящегося кофе в белом фарфоре, на белом блюдце. Два кусочка сахара, трогательные, как щенки. Идиот, подумал Дин. Ничего мне не говорит, но все так прозрачно… Он похож на меня: снаружи жесткий и мягкий внутри, как яйцо всмятку. Я бы съел яйцо. А еще лучше яичницу с ветчиной и беконом, пару тостов, кусок яблочного пирога… В животе заурчало. Он отпил бодрящий глоток, ощущая вкус ярких горчащих специй. На полу лежали аккуратно сложенные джинсы, рубашка, куртка. Ему казалось, что он пришел в смокинге. Он допил кофе и начал одеваться. Демон щелкнул пальцами; марафон «Я люблю Люси» смыло с длинной панели экрана, появились черно-белые хроники Третьего рейха. Гитлер пролаял, толпа заколыхалась в коллективном экстазе; за их спинами высился Рим, гордые развалины Колизея. По улицам погнали людей с шестиконечными звездами, нашитыми на одежде. Наблюдатели продолжили приветственно, радостно распахивать рты. Кто-то кинул камень. — Зачем ты это смотришь? — спросил Дин. — Чтобы ты спросил, — Кроули отвернулся в дым. — Зачем, — сказал Дин упрямо. — Потому что я злой. — Ты повторяешься. — Дин, мы закончили. Ты можешь уходить. Дин всегда ненавидел «на следующее утро». Нужно вспоминать имя того, с кем ты спал, обещать, что позвонишь, спешно искать ботинки, закатившиеся под кровать, иногда даже встречаться с родителями. У некоторых людей были злые собаки. У Кроули были злые собаки, а он очень цивилизованно облегчает ему быстрый уход, без неловких моментов. Только привычные стратегии больше не работали. Новых Дин пока что не знал. Он почти собрался потребовать завтрак. Завтрак с видом на апокалипсис. Кроули выпрямился в кресле, затем сгорбился, как будто не мог нащупать нужную позу. — Ищу потомка Ари. До двадцатого века дожил один. Дин застыл, прислушиваясь. — Хочу вытащить его из концлагеря, — демон размашисто потушил сигарету в пепельнице, брызнули искры. — Желательно до того, как он туда попадет. Перерыл миллион документов, теперь ищу в архивных пленках. После того, как нацисты приняли расовые законы, стало невозможно найти человека. Они просто перестали существовать. — Это правда? Кроули встал, красные глаза грянули из орбит, как туш. — Почему ты все еще здесь?! Голос раздвоился адскими обертонами. Дин изучил его почти хищно. — Это правда, — решил он. — Слушай, хватит. Ты, типа, стесняешься меня? Мне все равно, ясно? В смысле, это не важно. Это отвратительно, но я… — Дин, — осек Кроули. — Прекрати. Экран зацвел красками, появилась розовощекая физиономия, сообщившая, что в Екатеринбурге нет дефицита сахара, который граждане недавно сметали с полок. Сахар вернулся, но по акции стоит девяносто девять рублей за килограмм. — Пергамент с заклинанием на столе, — Кроули кивнул в сторону. — Бери и выметайся. Он переместился к панорамному окну, за которым обрывали ночное небо хрупкие скелеты нью-йоркских башен-близнецов. Дин потер лоб, в косматом хаосе на миг закружилась голова. — Почему, бля? — сказал он. — Сэм позовет, и ты побежишь обратно. — Кроули похлопал себя по бедру. — Я говорил тебе, ты его любимый питомец. Он тебя не отпустит. И ты на самом деле не хочешь, чтобы он отпустил тебя. То, во что ты взлез… — он цокнул языком. — Зайка, из этого почти никогда не вылезают. Каникулы закончились. Возвращайся в семью. Дин застегнул джинсы так резко, что чуть не прищемил член. — Я с ним в одной комнате не могу находиться! Я не знаю, что мне делать. — Ты знаешь, что тебе делать, — прошипел демон. — Убей его. — Он мой брат, — Дин произносил эту мантру так долго, что во рту остался лишь горький пепел от слов. Кроули склонил голову набок. — Ты уверен? Дин одевался, отсоединенный об собственных движений. — Я больше не могу к нему подобраться, — сказал Кроули. — Никто не может, только ты. Почему, ты думаешь, я даю тебе заклинание? Оно работает против ангелов. Я не уверен, что оно сработает с ним. Этот монстр вне категорий. Но хотя бы попробуй подчинить себе его волю. Когда он тебя трахает. Когда спит. Когда ты вспоминаешь что-то из вашего прошлого. И Сэм, — он выделил тяжелой интонацией имя, — Сэм Винчестер, малыш Сэмми, помнит себя. Верни Сэма, верни человека. И перережь ему глотку. Дин вздрогнул. Демон очутился рядом и оплел его шею горячими пальцами. — Сделай это, — хриплый шепот пощекотал ухо. — Пока он не заговорил об именах Бога. Тогда станет поздно. Для всех! Пальцы демона сжались с такой силой, что Дин почувствовал, как под ними распускаются синяки. — Апокалипсис произойдет, — сказал Дин устало. — Я не знаю, как и почему. Я просто знаю, что это случится. — Да, — согласился демон. — Но Апокалипсис — лишь конец земной жизни. Земля — только одна из планет. Эта реальность — лишь одна из реальностей. Понимаешь ли ты, что такое настоящий конец всей жизни? Всего? Дин поискал ответ в голове и не нашел. Кроули прильнул губами к уголку его рта. — Дурачок, — проговорил он так нежно, что стиснуло горло. — Ты даже Библию не читал. Что мне делать с тобой? Я говорю себе: эта куча фланели — последний, кто может убить своего брата, пусть он пока живет, — демон поцеловал в другой уголок рта. — Я говорю это себе, потому что это разумно? Или есть другая причина? — Я не… — начал он, в голове все смешалось. Стены этой реальности таяли, башни-близнецы, красные стены Кремля рушились за окном, возводились заново пустотой. Промелькнул закат, рассвет, беззвездное, черное, бесконечное небо. — О чьем имени говорится в Библии? — сказал демон. — Какое слово звучало в начале? Наверное, подумал он, то же самое, что будет в конце.