God Less America

Я не то что схожу с ума, но устал за лето. За рубашкой в комод полезешь, и день потерян. Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это — города, человеков, но для начала зелень.

— Бродский

Люцифер… Что же ты так долго?

— фильм «Константин»

— На большинство людей, — говорит Сэм, — слово «Апокалипсис» навевает ужас. Дин косится на него с водительского места через наплыв сигаретного дыма. — А что еще оно должно навевать, если они умрут? Сэм трясет волосами. — На койне, общепринятом греческом языке, оно означает «откровение». Он задумывается над чем-то, говорит медленнее, точно пропуская мысль через барьер. — Откровение, понимаешь? Возможно, мы бы узнали нечто новое, что прежде скрывали от нас. Мы бы получили новые знания об устройстве бытия. Поняли бы законы, которых раньше не понимали. Ты не хочешь узнать, почему Бог допускает зло? Он затихает, в салоне привычный гул двигателя. Золотые полосы кукурузы и пшеницы за окнами кажутся нескончаемыми. Дин стряхивает пепел. Он уверен, что ему предстоит узнать что-то новое. Спина мерцает мурашками. — Новые знания, — повторяет Сэм, все еще очень медленно, полируя каждый звук. — Кто принес человеку первые новые знания? Дин хорошо слышит его вопрос как ответ. Тугой узел холода завязывается в животе. — Кто, — выдыхает он с дымом, поддерживая иллюзию диалога. Сэм прячется за прядями волос, Дин замечает щели его горящего взгляда — не человеческого каре-зеленого, не демонического черного, а того, другого. Это существо он видел всего пару раз, но его присутствие… — Люцифер, — говорит Сэм. Это, конечно же, только имя. Одно из многих, многих имен. Старый каббалист называл его Самаэлем. Захария, мешок хуев, называл его Змеем. Какие-то имена ворочаются у Дина в голове, толкаясь локтями, как на слишком узкой кровати. Но вряд ли имеет значение, как звучит его имя. Все его имена сводятся к одному. Утренняя звезда, которая взойдет на горизонте в последний день. — Апокалипсис — это конец мира, — говорит Дин. — Все умрут. Извини, что я Капитан очевидность, но ты как будто забыл самое главное. Сэм не слушает его. Сэм лишь делает вид, что взывает к нему. Он все решил для себя. Но Дин для чего-то нужен ему. — Верно, — протягивает Сэм. — Теоретически это верно. Но что такое конец мира? Дин, немного озадаченный, морщит лоб. — Все сгорит? Планета взорвется? — Планета не может взорваться, — откликается Сэм своим голосом из Стэнфорда. — Ни в коре, ни в ядре Земли не протекает взрывоопасных процессов. Если говорить о небесных телах, то возможен взрыв, вызванный гравитационным коллапсом. Но наша планета… — Что ты пытаешься сказать? — обрывает Дин. — Концепция конца мира зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «мир». Он заявил это и поджал губы, приобретя профессорский вид. Дин приоткрыл окно и выбросил в золото окурок. Он поверить не мог, что они трахались. Он теперь в очень многое не может поверить. Он не рылся в вопросе: «Как я это допустил?» Он боялся, что ответ сведет его с ума, и хотя это было бы уютное бегство, он не заслужил уюта. И, возможно, он еще пригодится. Выполнит свое ебучее предназначение. Когда-то ангелы его выбрали, хотя прежний расклад представлялся намного проще. Дать добро Михаилу, а тот пусть делает, что сочтет нужным. Дин в лучшем случае был бы в подчиненной роли. Или просто марионеткой, которая нанесет удар, пока его руку вздергивают на нитке. — И что ты понимаешь под «миром»? — спросил он. — Не планету, — ответил Сэм быстро до отрепетированности. — И не живых существ. Мир — это собрание идей. Ментальные конструкции. Идеи, идеология… Он говорил все оживленнее, на скулы плеснул румянец. — Политические конструкции, философские конструкции, экономика… Ты можешь представить себе нечто менее осязаемое, чем культурная основа? Но именно от этого зависит, будешь ли ты поедать труп врага или голосовать на демократических выборах. Что может быть эфемернее, чем память предков? Традиция? Неписаное правило? Социальный договор? Расовая теория? Это воображаемые вещи, но мир состоит из них. Мы не видим их, не можем пощупать руками, но мы построили на них весь наш мир. Он перевел дыхание. — А значит, можно построить новый, — голос отфонировал гулом. Через холодную паузу Дин рыщет пальцами по сигаретной пачке, но привычная ловкость рук подводит его. Он сжимает обеими руками руль. — А ты, значит, хочешь построить новый мир? Ветер ворошит кукурузное золото под серым небом, набрякшим тучами. Август жаркий. Они в Канзасе. Они приехали к самому началу, домой. Круг замкнулся. Сэм не отвечает ему очень долго. Так долго, что в венах вскипает остывшая кровь. — Может, дать тебе по морде, чтобы ты сказал это? — Дин чувствует в себе короткую перемену, отправляющую назад, во времена до этого бесконечного лета, до разрыва с реальностью. — Мы хотели остановить конец света. Ты еще это помнишь? Или ты больше ничего, блядь, не помнишь? Зачем я с тобой? Чтобы быть твоей памятью? Твоей памятью и твоим телом. Каждый взгляд в мои глаза, на мою рубашку, мою машину — воспоминание о прошлом. Каждый вдох, поцелуй и оргазм — воспоминание о теле. Насколько было бы проще, Господи, насколько было бы проще, если бы я утратил себя, как и ты. Если бы я не дергался, как червяк на крючке, между мечтой и совестью. Когда это началось? Из-за чего? Виновата наша теплая сырая семейственность, стухшее болото, наполненное микроорганизмами, плодящими разложение? Может, такая любовь имеет право на существование. Но посмотри, посмотри на нас, Сэмми! — Ты мне нужен, — наконец сказал Сэм. Три недели назад Сэм поднимает руку, кровь хлещет из носа. Его колени подкашиваются; Дин подхватывает его, оттаскивая от круга горящего священного масла. Ангел кричит. Две недели назад Сэм поднимает руку, кровь хлещет из носа. Сэм стоит прямо. Ангел кричит. Неделю назад Сэм поднимает руку, пот ползет по лицу; глаза яркие, потом — черные. Ангел кричит. Три дня назад низкий гул заложил Дину уши. Когда они уходили, он заметил на земле дохлую пчелу. Он не знал, умерла ли она раньше, или позже, до Сэма или из-за него. Он просто посмотрел на крошечное существо и подумал: маленькая мертвая пчелка… Сэм толкает его на кровать. — Раздевайся. Дин выскребывает между зубов: — Я не могу. Сэм склоняет голову набок, суживая глаза. — Больше не хочешь меня? Почему? Что изменилось? Дин молчит. — Кроули, да? Тебе так понравилось быть его секс-игрушкой? Дин поднимается на ноги. — Я сказал — не могу. — Что он делал с тобой? — взгляд бурлит чернотой, воздух вокруг дрожит от его ярости. — Давай, говори, как мне доставить тебе удовольствие. Что тебя заведет? Нассать на пол и заставить тебя это слизывать? — Давай не будем притворяться, что ты ревнуешь, — отвечает он устало и тихо. — Я получил заклинание. Я сделал, как ты хотел. — Ты хотел, — откликается Сэм, как эхо наоборот. — Ты хотел секса с монстром. Хотел унижений и грязи, чтобы ты наказать себя. Ты так сильно ненавидишь себя, что тебе нужно было что-нибудь отвратительное. Что может быть отвратительнее искореженного человека? Я дал тебе то, чего ты хотел. Разве ты не видишь, брат? — Кривая злая ухмылка взрезает его лицо. — Между нами все гармонично. Легким, ленивым жестом он отбрасывает Дина к стене. Поднимает его выше, выше. Поднимается вверх к нему по прозрачности воздуха. Пальцы Сэма сжимают горло. Его шепот взбирается по шее. — Мне нужна была кровь демонов, и ты добывал ее для меня. Ты же не хотел снова совершить ту же ошибку, что и с Руби, верно, Дин? Я должен был получать то, что мне было нужно, только от тебя. Что тебе говорил твой дружок Кроули? «Держи его на коротком поводке»? — Да, — хрипло выдыхает он. Полминуты он думает, что Сэм убьет его. Раскаленное дыхание косо лежит на шее, пальцы сжимаются, сжимаются и сжимаются. Сэм выпускает его, чуть резковато, на пол. Дин даже не падает. — Если ты больше не хочешь трахаться со мной, тогда мы не будем, — говорит Сэм. — Ты мог бы просто сказать. Сэм улыбается, в нем еще есть что-то человеческое. — В конце концов, все это не имеет значения, — улыбается Сэм. Дин смотрит на него, затаив дыхание, и забыв, что не дышит. Сэм кладет руку на его плечо и похлопывает. — Единственное, что имеет значение, это то, что я с тобой навсегда. — «Когда Либерти Вэланс въезжал в город, женщины прятались, они прятались Когда Либерти Вэланс расхаживал вокруг, мужчины отступали Потому что дуло пистолета было единственным законом, понятным Либерти Когда дело доходило до прямой и быстрой стрельбы, он был очень хорош». Они слышат это одновременно и переглядываются между собой. В чистом, мать его, поле. Дин недоуменно приподнимает бровь. — Это, блядь, что? — Не знаю, — бормочет Сэм, тревога расплывается по лицу. — Попробуй свернуть. — Куда? Тут одна дорога. Дорога — это сильно сказано. Пробитая кем-то тропинка, постеленная среди стеблей и початков. Музыка звучит повсюду, как ветер. — «С востока пришел незнакомец, книга законов в его руке, человек Тот человек, который был нужен Западу, чтобы приручить неспокойную землю Потому что дуло пистолета было единственным законом, понятным Либерти Когда дело доходило до прямой и быстрой стрельбы, он был очень хорош». За золотым кукурузным занавесом блестит ярко-розовым. Дин видит Кадиллак — легендарный, мифический Кадиллак, принадлежавший Элвису Пресли, или очень на него похожий. К дверце машины прислонился Джон Уэйн. Он вертит в пальцах пистолет, тень от стетсона обрезает половину лица. Джон Уэйн, Элвис, кукуруза и Кадиллак. Американские мифы. — «Многие мужчины столкнутся с его оружием, и многие мужчины упадут Но тот, кто стрелял в Либерти Вэланса, кто застрелил Либерти Вэланса Он был самым смелым из всех». Дин моргает. Сэм трогает его руку. — Остановись. — А? — Дин оборачивается на Сэма. — Мы будем кружить здесь до Страшного суда. — Он усмехается. — Вполне возможно, что буквально. — Ты даже не хочешь попытаться уехать? — Бесполезно, — в тоне пробились искорки веселья. — От него не уедешь. Знаешь, у него своеобразно устроена голова. Он не верит во множественные миры, но с легкостью создает собственные. Ради хохмы. Дин приподнимает бровь, начиная догадываться. — Ты думаешь?.. Сэм кивает. Дин глушит мотор. Они переглядываются и вылезают из машины. На лице — западный ветер, запах проспиртованных салунов, красных полей, поездов и пороха, навоза и этого сладкого слова «свобода». Они ступили на территорию фронтира. Несмотря ни на что, Дин улыбается. Кому из мальчишек не хотелось поиграть в ковбоев и индейцев? Джон Уэйн поправляет шляпу и подмигивает ему. Он направляется к ним навстречу грузным шагом, и земля проседает под подошвами его сапог. Дин не удивлен. Так и должен идти американский бог. — «Просто попробовать построить мирную землю, где любовь может свободно расти Но дуло пистолета было единственным законом, понятным Либерти…». Сэм качает головой. — Клоун, — голос звучит с внезапным необъяснимым теплом. — Однажды он упадет до уровня подушек-пердушек. — Ну, все лучше твоих левацких рассуждений, которыми ты всех смешил за семейными обедами, — откликается Джон Уэйн. — Михаил говорил: «Он это перерастет». А ты не перерос. Глобальная несправедливость капиталистической системы? Мировая социальная революция? Успел завести дружков, которые сидят в брендовых футболках с Че Геварой и треплются за крафтовым пивом о глобализме? Ни на что политически значимое их не хватает со времен Ленина и Кастро. Это теперь твоя армия? Усмешка оттягивает Сэму уголок рта. — Они хотя бы думают о том, чтобы изменить мир. Почему ты ни разу не думал об этом? — Это не мой мир, и не мне его менять. А ты так и не смог с этим смириться, верно? Все нашептываешь им в ушко? — Любой бунтарь отражает мой образ. Джон Уэйн фыркает. — И как успехи в последнее время? Жалкое зрелище. Любая изобретательница чудо-швабры добилась большего в изменении реальности, чем интеллектуальные пиздюки. Хотя я знаю, тебе все равно, кто выкрикивает лозунги — исламские фундаменталисты или американские либералы. Любая информационная волна выглядит одинаково. Любое слово способно запалить пожар. Ты хочешь революцию — любую революцию. Лицо Сэма застывает в серьезности. — Не любую. — Да, — протягивает Джон Уэйн, тяжелое лицо тает. — Не любую. Последний и решительный бой. С Отцом. Жаль, что у него не будет зрителя. Он все еще вертит пистолет в пальцах. Дин достает Кольт. — Можете объяснить, какого хуя происходит? — говорит он. Гавриил беззлобно улыбается. — Ты всегда был немного туповат, верно? Это не луна, мой юный падаван. Гавриил смотрит на Сэма. Клоунский рот гуттаперчево улыбается. Глаза тоскливые, как у побитого пса. — Привет, Люци, — говорит ангел. — Давно не виделись, братишка. А потом он щелкает пальцами, и Канзас распадается на части.