Мы навеки друг другом захвачены в плен

Всегда хочется, чтобы любовь не причинила боли. Но даже боль — это тоже нормально. И ошибки — нормально. Это взросление.

Исабелла допивала чай, расслабленно прикрывая глаза, словно ей разрешили отдохнуть. Но легкие сдавливало напряжение. Дышать было трудно, несмотря на адскую легкость сознания. До жуткого несовместимые ощущения сдавливали ей голову железным обручем. Почему-то она испытывала тревогу и раздражение. Брюнетка впервые за долгое время смогла спокойно посидеть пару минут, не слыша собственных криков в голове, но…теперь её мучила. эта тишина. Этого стоило ожидать. Когда ты постоянно мучаешься — привыкаешь. А когда тебе вдруг дают шанс передохнуть, перевести дух — тебе становится ещё хуже. Начинаешь метаться из угла в угол, желая вернуть прошлую определенность в жизни, даже если она приносила только боль. Вот и Исабелла — несмотря на это опьяняющее ощущение спокойствия, ей становилось плохо. Сердце било в ушах кровавым импульсом, а руки сдавливали чашку с уже холодным чаем. — Я не могу. — чашка громко ударилась о поверхность стола. Звон раздался в ушах противным писком стекла и дерева. — Слишком… Слишком! Цветочница и без подсказок матери или дяди Бруно осознавала дыру внутри себя. Осознавала свою неполноценность. Ей нужно быть для кого-то опорой, силой и идеалом — иначе незачем ей что-то вообще делать. Зачем? Кому это нужно?

Точно не Исабелле.

«Ненавижу…!» Вот оно. То, что так сдавливало её голову. То, что выбивало землю из-под ног так долго. Вот и ответ на её трясущиеся руки и страх предстоящего.

«Мирабель»

Дышать стало нереально. Плохо. Этот крик не остановили даже стены огромной касситы. Отвратительно жутко… Мира не просто кричит, а тянет отчаяние по гласным нотам в голосе, думая, что никто не слышит. Что… Что могло произойти? Разве не её миленькая младшая сестричка недавно обнимала её, поднимая на Ису свои оживающие глаза? Глаза лихорадочно бегают по кухне, задевая взглядом тарелку с пирожками матери. Те, которые спасают тело, а не чертову душу. Даже не подозревая, как правильно она поступила, Исабелла хватает пару пирогов с собой, снося стул к чертям собачьим, зная, что кассита понимает её ужас и вернет стул на место. Словно-все-в-порядке. Самая лживая фраза в этом мире — Всё в порядке. Да ни черта не так. Человек не комната, чтобы быть в порядке. Даже пребывая в эйфории, человек не в порядке. Потому что…всякое счастье, к несчастью, должно быть заслужено и вырвано окрашенными и усталыми руками из пасти монстра, которого принято кликать Судьбой. Длинная лестница бесила, вгоняла в ярость. Страх лишь сильнее подгонял цветочницу, а мозг бил в голову, крича пронзительным визгом: «Если что-то произойдет, это твоя вина! Твоя! Ты старшая! Ты старшая среди всех! Ты не уследила! Ты виновата! Все плохое — результат твоей халатности! Так-то ты семью бережешь?! Неблагодарная! Как так можно! Ужас! Вина! Твоя вина!» — Заткнулись! — Руки заняты, чтобы ударить себя по голове с двух сторон, оглушая на время эти злые языки. Ноги уже тряслись, но лестница. Чертова лестница на второй этаж закончилась, позволяя темным глазам ещё шире распахнуться, не позволяя и капле панических слез упасть наружу. По памяти, по наитию, по-правильному убеждению — без разницы как — Исабелла выбивает дверь лианой, чувствуя, как кассита раздражена от такого поступка, но словно понимая отчаяние старшей из детей, дом молча возвращает дверь на место, позволяя девушке увидеть, как на двери теперь осталась трещина — начало боли из всех. Всех тех, кто сейчас появится в комнате.

А потом резко и так нечестно — у Исабеллы кончаются силы.

Всё.

Ноги не держат — она с грохотом падает на пол, с дури ударяясь коленями о пол.

Черные глаза с красноватым бликом с ужасом, диким ужасом глядят вперед.

Страшно.

Стало так жутко.

И холодно.

Душу стянул такой мороз, что даже дышать стало больно.

Мирабель сидела на кровати, пустым взглядом глядела на неё — Ису — что ворвалась на этот чертов чердак. Сидела и улыбалась, словно не у неё из рук стекали почти реки гребенной черно-красной, вязкой жидкости. Руки.

Руки изрезаны на этот раз глубже и смертельнее.

Её милая и добрая Мира. Надежда, маленькая звездочка снова хочет так жестоко обойтись со своей старшей сестрой. Разве можно так? Можно бросать Исабеллу одну, бросать Ресси? Можно заставлять Ису снова видеть кровь в этой чертовой комнате? Не слишком ли жестоко? Почему она это делает? За что наказывает Мира сестру? — Нет! — крик кажется слышит вся деревня. Крик паники, ужаса и отчаяния. Но нет. Это крик глушит только его хозяйку. Колени стерты в кровь, с них капают капли крови, но это сейчас совсем не важно. Совсем. Важно — Мирабель. Её сестричка, которая не должна так смотреть на неё — этим адски-пустым взглядом и мертвой улыбкой. Её сестричка должна, как когда-то…собирать цветы, петь песни и позволять своей старшей сестре спасаться этим теплом, которое исходит от Миры и излечивает раненные души. — Аа-а… Нет… Нет… Пожалуйста. Умоляю. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет-нет… Зачем же ты так, любимая? Не надо… — Её руки дрожат, пирожки с тарелкой оставлены около кровати. Пальцы холодом колет и трясет. Исабелла хватает с кровати наволочку подушки с усилием рвет на лоскуты, жгутами прикладывая к рукам с порезами. — Хм… — Мира смотрит жутко, так опустошенно и страшно, что Исабелла задыхается. — Зачем ты…завязываешь это? Дрожь бьет по мозгу, выбивает самообладание, стирает установки «сильной и идеальной» Исабеллы. К черту всё. — Я молю тебя, Мира. Умоляю, посмотри на мир. Посмотри на меня. — Руки. Дрожащие и трясущиеся руки касаются холодного лица, лихорадочно обнимая пальцами черты родного. — Но…зачем это нужно? Я не понимаю? Разве не будет лучше, если бы дефект самоустранился? Смотри, без меня вы перестанете мучиться. Я источник этой проблемы. Исабелла не сдержалась. С силы, чтобы голова повернулась влево резко и неприятно, ударила по щеке сестры ладонью. Её было плохо. Очень. — Ты, блять, понимаешь, что говоришь?! — её голос уже отчетливо нес истерично-больные нотки, цветочница тряслась сама, пытаясь унять этот ужас за родного и любимого человека. За единственную здесь, кто способна дарить спасительно тепло души. — Какой к черту дефект?! Ты? Ты?! Ты — чудо, спасение, а не дефект. Слышишь?! Слышишь меня, сестренка?! Почему ты не хочешь остаться с нами навсегда? Со мной? Не отбирай у меня себя, Мирабель…! —… не хочу. Я не хочу чувствовать. Это так отвратительно-неправильно. — Она подняла пустые глаза на старшую сестру. — Больно. Мне больно. почему я должна проходить через это? Почему бы мне просто не лишиться этой боли? — Мертвая улыбка. — Лишиться этой дурацкой и ошибочной жизни? Это ведь правильно? Думаю, да. Так удобнее. Намного. Я не буду любить. Так явно лучше. Иса злится. Да, черт возьми, так проще. Намного проще. И легче. Но… Все люди — эгоисты. А для Исабеллы… Мирабель — причина жить и не ломаться до конца. И она эгоистично не позволит сестре убежать от всего. Исабелла не бежит. Она держится. Как же она пропустила всё это? Что произошло за эти двенадцать часов, чтобы Мирабель захотела так сильно…забрать себя у них? Лампочка в голове взорвалась, стеклом разлетевшись на осколки. В голове стало так ясно. Странное утро. Ещё более странный Камилло. И он же с его странными вопросами. Тот неловкий разговор перед возвращением. Молчание Долорес. Тихий вкус предвкушения в воздухе. Кажется, они решили думать, что она не поймёт? Иса сжала кулаки, испепеляя в голове проклятья. — Съела. Быстро. — Она не слушает мертвые возражения младшей, впихивая в рот пирожок. Та молчит — кусает еду и сверлит злым взглядом руки, на которых затягиваются порезы. И новые, и шрамики от старых. — Молодец. Исабелла, проведя по кромке деревянной доски, щёлкнула пальцами — начали появляться маленькие жёлтые соцветия с острыми лепестками, окрашенными в алый цвет. Незаметно, но эти цветы стали цвести, пуская по всей комнате свой дурманящий аромат, пока старшая сестра ласково гладила Мирабель по щеке, успокаивая её. Запах сладкой ванили или мяты стал проникать в сознание, убаюкивая Миру, которая всё не могла унять тревожность и слезы.