Мы навеки друг другом захвачены в плен

Ничто так не выдает человека, как то, над чем он смеётся.

Высокие, темно-коричневые стены с размытыми пятнами охры на обоях подпирали темный потолок комнаты. Длинные, витиеватые полоски цвета меди изрисовывали и обои, и потолок. Но не это так бросалось в глаза. По всей комнате висели зеркала. Большие и поменьше. С толстой деревянной рамкой или в тонком ободке металла. И в каждом бы можно было бы увидеть не своё отражение, а абсолютно другого человека, если бы они все не были завешаны темно-бордовыми холщовыми тканями. Тщательно и основательно замотаны в ткань, не позволяя зеркалам хотя бы на миг видеть комнату и её хозяина. В спальне ощущался яркий аромат красок и бумаги. Давно тут не было этого набора запахов. Давно. Окна, которые растянулись от пола до потолка, не пропускали ни единого луча жаркого солнышка. Ни-че-го. Темные, черно-болотные ткани также закрывали окна, как и зеркала. Слабые, жадно-красные блики освещения бегали по столу из дерева, освещая разбросанные листки сиянием множества небольших свечей. Огоньки светились в сумраке помещения, танцуя красным светом на полу и своде стен. Камилло расселся почти около зашторенных окон, все не отпуская из рук почти сточенный гриф угля. Вокруг уже валялись сточенные обломки угля для рисования. Стихийные, размашистые штрихи, каждый из которых дополнял эскиз на бумаге, создавая нечто новое и…хорошо забытое. Темно-черные штришки и кусок сухой тряпки для растушёвки линий — всё это напоминало Камилло те времена, когда…он ещё находил в себе силы бороться с самим собой. Однажды ночью, года три назад, он залез в подвал касситы, желая уйти от всего вокруг. Остаться в покое и не думать. Очередные кошмары, в которых он наблюдал за тем, как он вредил своим любимым близким, ненавидел их и превращался в чудовище: жестокое и не контролирующее свои действия. Это был не Камилло. Это просто не мог быть он. Подросток медленно сходил с ума от таких сновидений, боясь закрывать глаза. Во снах, всегда окрашенных в ядовито-зеленые оттенки, он сталкивался с тем «Камилло», который до дрожи в коленках пугал своей нечеловечностью. И самым страшным было то, что…тот «Камилло» и он — был одним и тем же человеком. Во сне его клон любил называть себя Карлосом. Странным именем, от которого веяло смрадом лжи и обезличенности. Словно — он просто тень обезумевшего хозяина. Существо, которое не раз, прямо на глазах у самого Камилло, поднимало руку на его любимую старшую сестру. Карлос не раз улыбался ему в глаза, когда перепуганный и озлобленный подросток глядел на сестру, что сидела на полу, щупая пальцами места ударов. Потом пытался прорваться к Долорес, защитить её от себя же. Не позволить этому монстру даже дышать поблизости с его старшей сестрой, но это было бесполезно. Каждый раз, когда он рвался к тем, кого обижало его отражение, его лишали тела: он становился обезличенным приведением. Пустым местом, которым он так боялся стать. В ту ночь его нашли. Случайно. Можно сказать — совпадение, не больше. Он любил думать о своём дяде, как о мифическом двухметровом злодее, которому всё ни по чем. Это так отличалось от слабого и постоянно дергающегося мальчишки, коим был сам подросток. Камилло не помнил точно, как выглядел Бруно, но создавал образ родственника в голове с помощью редких фото и рассказов отца и Агустина. Выходило, что Бруно — высокий, сильный, умный, одаренный мужчина, которого опасался каждый в деревне. И как же он мог не закрепить в голове образ такого сильного и опасного дяди, который в отличии от него не страдал никакими проблемами. Ну, он был уверен, пока…его не нашли в том подвале и дали понять, что… Его воображение придумало нелепицу. Впервые в жизни реальность восхищала больше оригинала. Да, его дядя не был двухметровым злодеем с зелеными глазами. В его руках не было ничего опасного и вдруг лицедей вспомнил тогда слова отца о Бруно. — Он здесь самый сильный. — Феликс по-доброму прикрыл глаза, воскрешая в голове образ друга. — Честно говоря, более сильного духом человека я не знаю и знать не хочу. — Пап, — Камилло, едва ли ему тогда исполнилось десять лет, с непониманием глядел на родителя, азартно кивая. — а почему? Крутых везде полно. — мальчик вздернул нос, гордо поднимая голову. — «Крутых», сын, — мужчина тяжело вздохнул — много. Очень много. Но по-настоящему сильных людей очень-очень мало. — Разве так сложно быть сильным? Тебя тогда все слушаются! — мальчик обиженно глянул в сторону пустой тарелки с пирожками. — Добавку просто так дают… — мужчина засмеялся, поглаживая ребенка по голове. Басистый смех отца всегда нравился мальчику. В этом было что-то светлое. Он ещё в раннем возрасте стал замечать, насколько важен смех человека. Это было похоже на глаза, которые его мама всегда называла зеркалом души. Камилло осознал, что смех — это ключ к разгадке человека. Посмотри, как человек улыбается, сжимает ли глаза, светлеет ли лицом, громко или тихо смеется — и ты поймешь, насколько этот человек несчастен. Но вот неожиданность. Смех его отца всегда отличался от любого другого. Не было ноток грусти, злости или усталости. Не было голых нот веселья и радости. В каждом смехе Феликса мальчик слышал целую мелодию эмоций, которая только завораживала его. Чистый смех, в котором всегда мелькало несколько эмоций: радость и грусть, счастье и печаль, удивление и спокойствие — ему иногда казалось, что неправильно так смеяться: выдавать свои переживания, а не показывать одну эмоцию. Хотя, возможно, он уже тогда восхищался отцом, эмоции которого могли изливаться в любой форме в отличии от него самого. Камилло не мог так выдавать себя с головой. Это…слишком сокровенное? Да, именно так. Даже себе не всегда хотелось признаваться в том, что он чувствует: страх, печаль, апатию и черное равнодушие. Слова проплывали в голове, но человек перед ним вытеснял их. Подросток, склонив голову вправо, разглядывал родственника, завороженно глядя ему в лицо. Папа был прав. К десяти лет Камилло, как одаренный лицедей, прекрасно разбирал человека на лживые и искренние эмоции, но… Бруно был совершенно не таким. Единственная маска, которую носил его дядя, была окрашена в печально-синий цвет. Сожаление вперемешку с болью. И всё. Всё! Бруно Мадригал защищался лишь одной маской. Дикость. Неужели он не боится, что все вокруг прочтут его, как книгу открытую, а потом безжалостно вырвут страницы, на которых он, наверняка, старательно вырисовывал историю своей жизни? Так же нельзя, нельзя так верить в людей. — Что ты тут забыл, Камилло? Голос так отличался от того, что он выдумал в голове. Не громкий, не похожий на раскаты грома, не злой, а…спокойный. Словно океан в штиль. Голос, вызывающий к себе уважение глубиной звучания и проникновенной искренностью, запрятанной в нём. — А…Эм… — он тогда растерялся, как маленький ребенок. Хотя он таковым и был. — Я…ты знаешь моё имя? — Конечно, я знаю, как зовут моего племянника. Ещё я догадываюсь, почему ты сидишь здесь: в темном, полусыром подвале, шепча угрозы себе же. Что, удивлен? — в тот момент десятилетний Камилло впервые захотел смеяться до боли в животе и до ужаса откровенно. До той встречи он смеялся с ноткой фальши. Не потому что страдал от жизни, а потому что все вокруг делали также. И он проецировал на себя этот собирательный образ. — Нет, — он первый метнулся навстречу брату матери, обнимая теплого во всех понятиях человека. От него пахло дождем и горячим песком. Странно, но уютно. — а я думал, что ты двухметровый силач, ха-ха-ах… — Оу, — Бруно изобразил мрачное лицо, саркастично улыбаясь. — Так похож? — Неа, — весело воскликнул мальчик, размахивая руками над своей головой. — ты не можешь быть другим, ты сильный. — эти слова ребенок говорил с уверенностью и гордостью, что мужчина даже замер. — Кхм, стоит идти поспать. — горячая ладонь погладила его по голове, стараясь не взлохматить кудряшки мальчишки. — Растущему организму нужно много спать и есть. — Я не буду спать. — эти слова были произнесены с такой могильной уверенностью, что любая шутка здесь оказалась неуместна. Бруно помрачнел, усаживаясь рядом с Камилло. — Плохие сны? — Угу. Очень. — он вжал лицо в согнутые колени, позволяя волосам упасть на лицо. — У меня есть то, что отвлечет тебя от кошмаров. — Взрослый зашуршал одеждой, доставая из-под одежды небольшой блокнот и тонкий угольный карандаш. — Вот, знаешь, мне часто снятся нехорошие вещи. Рисование отвлекает меня от ненужных мыслей. — грустно улыбнулся родственник. — Хочешь попробовать? — Но я не умею рисовать… — Я научу. Мысли круговоротом вернулись к настоящему. Да, Бруно научил его рисовать. Это оказалось потрясающе — вкладывать в бумагу свои переживания, создавая нечто абсолютно новое и полностью твоё. Словно ты оставляешь часть себя, которая точно навсегда останется такой, какой её создавали. Камилло тепло улыбнулся, щуря глаза. На плотной бумаге вырисовывался образ. Кудрявые волосы, волнами спадающие по плечам и спине. Большие карие глаза и такое родное лицо. Вокруг множество зарисовок, на самом деле, разной давности. От раздумий отвлек стук в дверь. — Камилло, я захожу. — голос отдавал сталью и чистой злостью. Внутри себя парень даже испугался такого тона голоса старшей сестры. Долорес никогда в жизни не звучала так разъярено. Он отложил кисть, которую успел измазать в краске, которую Бруно называл аквамарином. Гостья стояла около двери, приближаясь к нему. — Что с тобой не так?! — Долорес жалит взглядом, лишь в последний момент замечая, что…её братик, как раньше, сидит на полу, изливает чувства на бумагу, не сдерживая себя. Сколько лет прошло с последнего его рисунка? Пять? Или целая вечность? Или что? — Сестра, тебе уже лучше? — Парень поднялся с пола, захватывая со стола длинную шаль из теплой ткани. Натянул получше на оголенные плечи старшей, сжимая её прохладные руки. — Не переводи стрелки, пожалуйста. — Долорес выпрямилась, доставая из-за спины толстенную книжку. Больно знакомую лицедею. — Что же ты натворил, Милли? «Милли» — ласкательное прозвище, которым его называла старшая сестра, всегда глядя своими умными глазами сквозь его многослойную маску искренности. — Ничего такого. — он потянул руку к книге, которую бросил в том чертовом коридоре. — Зачем тебе эта книга? Долорес примирительно улыбнулась, проводя пальцами по темному корешку книги. Открыла на первой странице, наблюдая краем глаза за тем, как бледнеет её брат. Как его сердце заходится в ритме танго. — Да? А вот это, по-твоему, «ничего такого»? — она ткнула в первую очередь ему в грудь, касаясь участка левой стороны грудины. — Я слышу, Камилло. Я знаю. Или… — девушка прикрыла глаза, пролистывая книгу. — Ты мне сейчас скажешь, что вот это — Брюнетка ткнула указательным пальцем в книгу. — также ничего не значит? Камилло вздрогнул. Дрожь пробила тело, принося озноб в сознание. Холод окутал пятки, заставляя сжать губы в плоскую линию и уставиться каменным взглядом в строчки, выведенные его почерком.

«Мне говорят, — В этой жизни все просто! Просто влюбляйся, целуйся, дыши! — Ну почему, так болезненно остро, Я без Тебя не могу, хоть кричи?!»

Пальцы резко выхватывают книгу, отбрасывая её подальше. К черту дальше от старшей сестры. Долорес не дышит, замирая в оцепенении. Осознание импульсом бежит от рук до головы. Она внимательно глядит на брата, касаясь своих губ пальцами. — Камилло…? — опускается на пол, с вниманием смотря на младшего. Быть не может…это же…нет, как так вышло?! — Как давно…ты…? — …Больше трех лет. — резкий поворот головы в её сторону немного удивил. — Это все… — она обводит глазами родное и любимое лицо брата, переводя взгляд на отброшенную книгу и разбросанные эскизы рисунков. — Всё это длится больше трех лет… — Долорес вдруг полуистерично засмеялась, сводя бровь к переносице. — Пх-ха-ха, а я, дура, надеялась. Ха-ха, думала, что в этой семье кроме меня остальные найди способ осчастливить себя. — Она бросает взгляд на брата, которые настороженно глядел на неё. — Какая же я идиотка. Ха-ха-ха… Камилло замер, отсчитывая глухие удары сердца внутри. Что, твою мать, произошло. Долорес злится…? Она презирает его…? — Ресси- Его не стали слушать, запрокидывая голову назад. — Пх-ха-ха… — Долорес игнорирует пустые слезы, текущие по лицу. — Обожглась… — она обхватила его лицо своими холодными пальцами. — Я всё-таки обожглась об эту чертову жизнь. — Ты меня пугаешь. — он уселся около сестры, крепко прижимая её к себе. Сжимал в объятьях, пока та молча рыдала, не издавая ни звука. Это лишь сильнее вбивало гвозди в сознание парня. — Сестра… Сестренка… Долорес… Ресси… Ты слышишь? Тише… Девушка усмехается своим мыслям, отвечая на объятья младшего. От Камилло пахнет родным, это успокаивает. Немного, но успокаивает. — Не надо меня успокаивать. — Она смотрит прямо, глядя прямо ему в душу. Вытягивает откровение из него щипцами. — Не думаешь, что это тебе пора сказать, черт возьми, всё? Я выслушаю, не раскритикую. Просто я обязана узнать, что с тобой творится. — Я не хочу говорить об этом. Я не могу говорить об этом. — Камилло поднялся с пола, стискивая длинные волосы пальцами. Злость на себя затапливала его сознание. Долорес тихо вздыхает, не собираясь отставать от младшего родственника. Парень стал собирать бумагу с пола, жадно вглядываясь в черты портретов. — Слушай, я не это имела в виду, когда просила тебе рассказать правду. Для этого надо говорить… — Старшая Мадригал умолкает на полуслове, встретившись глазами с братом, сжимавшим в руках чертову книгу со стихами. Они пару секунд смотрели друг на друга. — Влюблен больше трех лет…я не ожидала такого. Камилло кивнул и отвернулся.­ — Забудь. ­ — Все началось в тот раз, да? Когда она чуть не погибла, спасая свечу? ­ Он резко сжал пальцы, сминая книгу ещё сильнее.­ — Я же сказал, забудь! — рявкнул он, швыряя книгу на стол и зарываясь руками в волосы.­ Зеленые глаза в испуге расширились, он побледнел, отступая от сестры на несколько метров. — Прости. Я…Я не хотел. Я…не имел права поднимать на тебя голос. Прости, пожалуйста. Вот оно. Его опустошение, которое он мог себе позволить рядом с Долорес. Стукнуть по столу, зарычать, сжать пальцами волосы, прекратить делать вид, что Камилло Мадригал всегда счастлив и доволен. Перед ней было можно показать все свои эмоции. С Долорес он в безопасности. Только вот иногда он боялся того, что сестре с ним опасно. — Я всё понимаю. Можешь орать, сколько влезет, Камилло, — негромко сказала Долорес, слегка хмуря темные брови. — Могу дать подушку, чтобы ты её поколотил, дело твоё. Но молчание тебе не поможет. А только угробит. Он отстранённо пожал плечами и уставился на родственницу. ­Какого черта она волнуется о нём, когда у самой куча проблем?! Почему она не решит сначала свои проблемы…вместо этого его сестра постоянно помогает всем вокруг, а на себя…её сил не хватает. Так похоже на неё. Добрая, родная, уютная и понимающая Долорес. Разве так можно? Почему его сестра, прекрасно слышащая это двуличное лицемерие людей…так тепло и открыто преподносила себя, словно она обязана им всем помогать. Почему его сестра обратила внимание на столь ущербного ублюдка, которого даже не научили держать себя в руках? Он ей изменил, потому что «есть потребности»…? Честно, лицедей всё ещё не отказался от карательной беседы с применением насилия в сторону этого супруга. Подумать только…его сестра так поранила своё золотое сердце из-за Мариано, которого не обучили простой истине: надо думать головой, а не головкой. К сожалению, Долорес не хотела навсегда порвать с Гузманом. Говорила, что подумает. И никак не решалась на следующий шаг. И Камилло едва ли вообще мог что-то сделать. «Можешь орать, сколько влезет» Брюнет вздохнул, приглаживая волосы. На губах растянулась полуживая улыбка. Он не заслуживал свою сестру. С его даром и этой фальшью — он её не заслуживал. — Как ты поняла, что влюбилась? ­ Приглушённый голос показался незнакомым даже Камилло. Он не понял, зачем задал этот вопрос, и сейчас готов был отгрызть и сжечь собственный язык. Однако Долорес ответила спокойно, стараясь игнорировать напряженную атмосферу их беседы и всплывающие образы Мариано в сознании. — Сложно сказать. Это не было любовью с первого взгляда, к сожалению. — на неё уставились непонимающе. — Почему так считаешь? — Понимаешь, братишка, — Она усмехнулась, откидывая волосы назад. — Искра страсти и любви гаснет быстро, не оставляя после себя никаких следов. В отличии от другого типа любви. Ну, или привязанности. — В её голосе послышалась горькая усмешка. — Я смогла осознать, что «люблю» Мариано, когда…и день, и ночь сопровождались мыслями о нём. Дни смешались в одно серое пятно и его образ стал для меня заветным цветным пятном. По иронии, только я так погрязла в этом. — И в конце концов, ты снова оказалась права. Намного больнее любить, а не симпатизировать кому-то. — Не совсем так. — Долорес встала с пола, проходя по комнате и разминая затекшие ноги. — Природой любви является боль. Увы, это так. Чем сильнее любишь кого-то, тем больше боли готов вытерпеть ради него. — Она повернулась лицом к брату. — Как моя любовь к вам. Ради вас, моих младших, я могу и с жизнью расстаться. Камилло помрачнел. — Не говори так. — он увидел дрожь в руках сестры. — Долорес, тебе больно говорить об этом? — Ему казалось, что он услышал усмешку в голосе. Почему-то стало немного легче дышать, когда Камилло понял, что говорить об этом с сестрой можно. ­ — Да, но кто сказал, что любовь будет безболезненной? Тогда это не любовь, а дурман. Мы постоянно раним любимых словами или действиями. Уж, так мы устроены. — Тебе бы книги писать, о, мудрейшая. — усмехнулся парень, пряча за ухмылкой кислотное отчаяние. Потому что… Каждое её слово било в цель. Точные, смертельные удары. — Не получится отвлечь меня от разговора, я ещё жду твоего ответа, — отозвалась девушка и вновь замолчала. Затем слегка обернулась. — По этим стихам…все и впрямь началось три года назад, да? — Не совсем, — он скрестил руки в замок, опуская голову. В комнате повисла тишина.­ — все было иначе. — Я не понимаю твоих зигзагообразных загадок. — Хорошо. — улыбнулся парень, прокручивая в руках угольный карандаш. — А если я скажу, что я писал эти стихи, не соображая, кому их посвящаю? Что если только недавно я, наконец-то, осознал, что все эти рисунки, — она махнул рукой на стол, — все эти чертовы стихи — всё! Всё — было для неё… Камилло слышал, как шумит в ушах кровь от непрошеной искренности, и это напомнило ему о ночах, что он проводил, выкуривая травы в трубке. Или о том, как он целовал Мирабель. Чёрт, это вовсе не то, о чём он сейчас собирался думать. ­ Он уставился в тёмную древесину стола, провел по ней кончиками пальцев. ­Затаил дыхание. Глаза Мирабель похожи по цвету. Только намного темнее и насыщеннее. С золотыми вкраплениями, которые импульсами исцеляют его самого. Чёрт. В его голове словно плотину прорвало — везде мерещится что-то, связанное с ней. Он крепко-накрепко закрыл глаза. Ему нужна темнота. Никаких ассоциаций. ­ Однако из-под век на него тут же взглянула Мирабель. Через плечо, чуть наклоняясь над столом. «Ты странно себя ведёшь».­ Да, я схожу с ума. Да-да-да! Я просто не могу быть нормальным. Виной тому — ты. Только ты, Мира. Продолжай смотреть на меня темным взглядом и растягивать свои потрясающие губы в сладкой улыбке. Давай снова начни первая: поцелуй, прижми к себе и не отпускай. Позволь мне целовать тебя, любить и владеть тобой. Стоп. Черт. О чём он только что подумал…?! Разве не он решил, что ему надо вести себя вменяемо рядом с ней, если он не хочет её презрения? Зубы сжались и скрипнули. Камилло вспомнил горячий, сладкий рот, в который мысленно тут же погрузился языком. Так явно, так точно ощущая вкус меда и цветов, что по телу пробежали мурашки, а в пах горячими толчками ударила кровь. ­ Мира. Тепло, влажно, до безумия жарко. Её терпко-сладкий язык, распахнутый рот и её аккуратные пальцы, сжимающие одежду. Он ощутил, что собственный язык против воли пробегает по нижней губе, и чертыхнулся, пряча лицо в ладонях на несколько секунд. Господи. Он в конец двинулся? Нужно отвлечься. Отвлечься от неё. Её стало слишком много.­ Больше, чем воздуха. — Я не знаю ничего из того, что должен, но, — он не отрывал рук от лица и потому сам едва разобрал, что сказал. — Я, блять, схожу из-за неё с ума. Брюнет чувствовал на себе напряжённый взгляд сестры. ­ — Камилло… — Долорес подалась вперед, наклоняя голову вбок. — Я знаю, что это неправильно. Я плохой и вообще- — его перебили. — И как ты собираешься поступить-то? — Так нельзя…стоп, что…? — Кажется, только сейчас он услышал вопрос сестры. Не ожидал такого. Где осуждение? Где же правильное поведение? — Что слышал. Мне важно твоё счастье. — Я…не знаю, — он закрыл глаза. Затем вздохнул и встал, забирая со стула тонкий лист с нарисованным портретом.­ Долорес тоже поднялась, отряхивая замявшуюся юбку. Она казалась обеспокоенной, вглядываясь в глаза брата.­ — Из меня такой же плохой советчик, как и из тебя, но я хочу тебе помочь.­ Это была наглая ложь — только советы и поддержки сестры держали его на плаву. Без шуток, пожалуй, только они и ничего больше. — Я знаю, Ресс, — быстро ответил парень, скользя взглядом по её правильному лицу. Узкий, аккуратный нос, на котором рассыпались веснушки, почти такие же были и у самого лицедея. Полные губы, которые всегда подкрашены красным цветом. Темно-золотые глаза и темные волосы. Камилло даже вспомнил, как его отец недавно пошутил, что среди жителей первое место по красоте делят они двое — сам Камилло и Долорес. Когда Исабелла узнала о той шутке, то сначала наигранно оскорбилась, а потом по привычке расцвела, бросая шутку, что за ней итак бегают и парни, и девушки: хоть отдохнет. Одни плюсы. — Что, пойдешь на улицу? ­ — Как бы я не хотел, но пора немного поиграть в местных героев, а то мама недовольна. — Камилло на секунду остановился перед дверью, расправил плечи и вскинул голову, принимая привычную осанку. И стоило выпрямится, как голову сдавило мыслями. — Пойдёшь со мной? — Он участливо посмотрел на сестру, выходившую из его комнаты следом. — Тебе стоит немного пройтись да и отвлечься, раз уж ты против моего плана. — А, ты про тот план, согласно которому Мариано бы остался инвалидом на всю жизнь, и то: в лучшем случае? Ну уж прости, такого героизма даже папа не сможет оправдать. ­Я, кстати, — она сузила глаза. — всё ещё категорически запрещаю тебе делать что-то Мариано. Мадригал только фыркнул, закатывая глаза. — А жаль. Твой муж ни мне, ни отцу не нравится. — Он открыл перед собой синие двери, пропуская брюнетку вперед. — Антонио пообещал натравить на него своих друзей. — Камилло. — Молчу-молчу. — Он поднял руки в защищающемся жесте, аккуратно обхватывая ладонь сестры своей. Если вдруг Долорес, немного ослабленная недавней болезнью, оступится, то он поймает. — Но. Если тебе это интересно, то… — Он усмехнулся почти как злодей. — папа дал мне своё разрешение на… — Руками он изобразил ножницы. — премилую беседу с этим индивидуумом. — Знаешь, что меня напрягает? — усмехаясь, пропела девушка. — Мм? — То, что ты, зараза, — Полушутя прошипела сестра, хватая брата за ухо. — и не на такие «премилые» беседы способен. — Я польщен. — Он усмехнулся, потираю щеку. Камилло скользил по ногами по мощенной камнями дорожке, чувствуя себя почти-нормально. — Хэй, Камилло. — Его руку обвивает чужая рука, принося с собой тошнотворный запах едкой патоки. — Помнишь меня? Греттс. Одна из приставших любительниц семейства Мадригал. Сам лицедей сцепил с себя её руку, демонстративно вытирая рукав чистым платком, который тут же оказался в урне. Едко улыбаясь, он смерил девушку взглядом, в котором ни одна эмоция не несла положительного. — Греттс, как я не рад тебя видеть здесь. — Он холодно посмотрел на неё, мрачнея лицом. — Будь добра, раз сегодня ты первая, то сообщи оставшимся: я злой и грубый, пусть не лезут. А то… — Он присел на корточки, поднимая с земли камешек. — я не буду в следующий раз так любезен. Ты же поняла мою простую просьбу, милая? — Д-да… Конечно, я поняла тебя. — Брюнет усмехнулся. Несмотря на его грубость, девица лишь поалела, восхищенно глядя им вслед. Что за фанатизм… — Да уж, тебя пора сердцеедом звать, а не лицедеем. — Долорес усмехнулась, параллельно отвечая какой-то горожанке, где ей искать её сына-бездельника. — Но я не против. Да, что Долорес, что Исабелла да и сам Камилло — с подросткового возраста, если не раньше, стали жертвами нездорового фанатизма своих же ровесников и и родителей. А местные девушки…и впрямь напрягали брюнетку. Чего стоил тот случай, когда её брата чуть ли не зацеловали до смерти против его воли. И ведь, если бы не Исабелла, то они бы там вообще сожрали бы красавчика-подростка. Через пару минут их догнал Антонио, вышедший с другой стороны деревни, оглядываясь на своё плечо, где сидел его попугайчик Венти. А к Долорес прибилась Исабелла, закончившая помогать местной знахарке с выращиванием цветков Миандры, которые при измельчении отлично помогали от сорняков. Мирабель было не видно. — Почему я всегда должен вас догонять? — возмущался Антонио. — Венти, скажи мне, почему они так жестоки…! — Иса выгнула бровь, глядя на этого короля драмы. — Вредины-вредины! Бросили нас на съеденье! — Попугай громко проговаривал слова, под тихую усмешку своего друга-хозяина. — Вряд ли мы тебя бросили, ты развлекся по полной, мелкий. — Подметил Камилло, портя прическу мелкого. — Что, все обзавидовались твоим перепалкам с Венти? Антонио оскорблённо замолчал, а потом столь же оскорблённо сообщил: — У вас полное отрицание того, что люди могут просто напросто понимать, насколько далеки от меня. Завидуют и все такое. Это нормально. — Я всегда знала, что ты у меня скромник. — улыбнулась Долорес, оборачиваясь к Исе. — И ты тоже. Исабелла закатила глаза, источая глубочайшее разочарование в человечестве. — Хорошо, поговорим о простых смертных, а не о нас, — примирилась девушка, внимательно глядя на кузена. Камилло даже несколько раз задерживал дыхание. Брюнет обернулся на старшую кузину, следя за мимикой её лица, а когда понял, что намеки явно обращены к нему лично, то первым заговорил. — Что? — Ты общался с моей сестрой? — многозначительно спросила цветочница, громко фыркая, маскируя это кашлем. — Да, поговорили. — Сердце холодеет, он чувствует, как внутри все замирает от страха. — А что-то не так? «Идиот, ты кому тут лапши на уши вешаешь?! Да Мира сама не своя после этого простого разговора» Если бы её спросили, то… Исабелла ответила бы, что чертовски зла. Что надо было сказать или сделать, раз её неживая сестра вчера ворвалась к ней в комнату с блестящими, наконец-то, живыми глазами и почти бордовым лицом. В голове всплыл вчерашний разговор с младшей сестрой. — Дай я тебя обниму. — Эта просьба затронула старшую сестру до слез. Теплые, чистые и благодарные капли, стекали по лицу, пока сама девушка прижимала к себе родную и такую непривычно эмоциональную и живую малышку Миру. — Конечно. — Она не была дурой, поняла, что произошло что-то важное. — Чего это ты? — Ты давно разговаривала с Камилло? — Мм, недавно. А что с ним? — Тебе, мм…не показалось странным в нём что-нибудь? — Да нет, как строил идиота, так и строит… — Вот как, ясно… И Почему-то Исабелла вздрогнула, наблюдая, как сестра заторможенно глядела на семейное фото в рамке, где по середине красовалась рожица лицедея. А сейчас ещё и Камилло так побледнел, словно…натворил что-то. — Да нет, всё в полном порядке. — Исабелла приторно улыбнулась, отрываясь от родственников. — Мне надо помочь с выращиванием лилий тетушке Меддс. Я вас позже найду. — Да, конечно, мы все равно домой только вечером сможем уйти. Выражение лица Долорес стало почти грустным. — И чего это она… — Антонио почесал голову, глядя на то, как деревенский охотник, кажется, Бертиум, порывал его к себе, напоминая укротителю животных о том, что его снова ждут на помощь. — Эх, прощайте, я снова нужен. — Ага, иди. Потом найдемся. — протянул Камилло, с кривой ухмылкой глядя на мрачного братишку. Тот важно кивнул, улыбаясь. — Я уйду, но требую от вас найти Миру. Я ниже найти её не успел. Спасибо, Ресс. — Антонио выхватил из рук сестры небольшой пирожок с сыром, тут же уплетая его. Антонио ещё раз попрощался со старшими, исчезая между домиками. — Вот, — добродушно ухмыльнулась Долорес, орудуя пальцами в густых каштановых волосах брата. — Я пошла, мне нужно заскочить к старику Линдо. Этот вредный старик снова переругался со всеми и не хочет ни с кем разговаривать кроме меня. — Ну что поделать, ты же у нас потрясающая. — По-честному признался парень, задней мыслью понимая, к чему ведет родственница. — Просьбу Антонио выполнишь ты. — Темные глаза сверкнули издевкой. — Ты явно не против. — Ой, да иди ты. — Ладно, не злись. — К ним подбежал мелкий ребенок, одетый в странную цветастую рубаху. — Опа, вот и посыльный от старика. — Пожалуйста, пойдемте. — Мальчишка улыбнулся, показывая белые зубки. — Наставник Линдо должен был слушать жалобы горожан, чтобы после направить самые острые к вам, но… — По его лицу всё стало ясно. — Он закрылся в доме, назвав всех пришедших тупыми и неблагодарными червяками, а потом сказал, что у него нет настроения и говорить будет только с вами, так как вы хорошая. Камилло хмыкнул, качая головой. Знакомая модель поведения: Линдо часто выкидывал такие фокусы, будучи незаменимым стариком и шаманом. Он приобнял сестру за плечи и со вздохом решил, что ему пора искать одну девушку, а Долорес стоит поторопиться к вздорному шаману. Скорее бы его внук вернулся, а то шаман всё больше издевается над всеми. Хорошо хоть не над ними. — Пх, ладно, Ресс, я думаю, ты там необходима. Иди спасай людей от скверного характера. — Ага, а ты иди. — Она мстительно улыбнулась. — И найди Мирабель. И чтобы без побегов. Зеленые глаза потемнели, пока сестра скрылась вместе с мальчиком среди толпы, вероятно отправившись к дому у самого леса. Любит Линдо жить подальше от всех. — Где же ты… М…Мира… — Он запнулся, обжигаясь об имя. Внутри все до боли сжалось: она посмотрит на него со злостью или презрением? Впрочем долго искать её не пришлось. Стоило заглянуть в один из внутренних дворов улицы, как пропажа нашлась. Мирабель была не одна. Пока она помогала с вазами нынешней владелице гончарной мастерской, то около неё маячили местные парни. Камилло знал таких. Всегда злили его своим желанием соблазнить его сестер на разные дрянные поступки. А сейчас ему вдруг захотелось уничтожить их на месте: один из парней грубо схватил Миру за худую руку, ублюдочно улыбаясь. — Не хочешь составить мне компанию, ты же, кажется, та серая мышка Мадригал? Зубы сжались моментально. Внутри лицедея поднялось мрачное желание. Вот дерьмо, но…с другой стороны… Отец же разрешил ему защищать сестер? А об ограничениях ничего не было сказано. — Отойди от меня, — Мира мрачно глядела на приставшего парня. — иди по своим делам. — И почему ты такая колючка? Вот твоя сестрица Иса всегда всем рада. Почему бы и тебе не улыбнуться ради меня? Как и надо? — Что… — Мирабель схватила корешок от швабры, крепко сжимая палку. Резкий удар по коленам придурка, позволяют ей его сбить с ног. А дальше она производит серию ударов по ребрам и рукам, не слишком сильно, но ощутимо. — Не смей говорить о моей старшей сестре таким тоном. Я не потреплю такого к ней отношения. Ни к кому из моих родных. Момент упущен. Парень сбегает, даже не замечая лицедея. Зато Мадригал хорошо запомнил его лицо. Хорошо. Камилло тут же отвел взгляд, боясь встретится глазами с кузиной. Но вдруг именно она повернула к нему голову. Сердце пропустило удар. ­ — Мог бы и помочь, а не стоять столбом. — Она улыбнулась ему. Улыбнулась! Мира продолжала смотреть, что нервировало и заставляло ёрзать. Ещё внутри стало жарко. Помогите ему заговорить. Идиот, ты сейчас все усугубишь только. Просто начни говорить. Что ему сказать? Этот вопрос почти поверг его в ужас. В груди неприятно заныло.­ — Прости? — Да ладно уж. Я не в обиде. — Она неловко улыбнулась, собирая разобранную швабру. — Тебе что-то нужно от мистера Лоуренса? Он замер. Что… — Мира, я хотел…поговорить с тобой. — Он сделал шаг в её сторону. Она — два шага назад. — Что? Я не понимаю о чём ты. — Он застыл, читая её эмоции. Напугана и насторожена. «Радуйся, что ненависти нет» — Я хочу поговорить о вчерашнем, Мира. — Он сделал резких два шага в её сторону, лишая её возможности резко уйти от него на четыре шага. — Нам не о чём разговаривать. — Камилло видел её. Жгучую ложь в её глазах. — Не о чём. — Серьёзно, Мира? — Он жалко сжал глаза, комкая рукой одежду на груди. Это оказалось больнее, чем он думал. — Я вполне серьезна, Камилло. Кузен сжал губы, сверля её взглядом. — Не слишком лы ты жестока, Мирабель? Я просто хочу поговорить с тобой о- — Я не хочу. — тон голоса был холодным и строгим. Кажется, он только что поставил на своём начавшем стучать сердце огромную трещину. — Ты настолько меня презираешь? — Он сделал ещё шаг к ней, боясь опускать взгляд на землю. — Нет, Камилло, перестань. Однако мозг практически не воспринимал слова. ­ — Мира, мы поговорим. — А я не собираюсь. — Она вздрогнула, когда её схватили за руку, оглаживая кисть руки теплыми пальцами. — Я уже попросила прощения за это. Отпусти, мне пора идти. Видит бог, он не собирался этого говорить, но…­ — Если ты сейчас не поговоришь со мной, — голос был тихим, однако его слушали, — я пойду к себе в комнату, а завтра найдут мой труп. Мира онемела, кажется. Озноб и ужас от его слов начал расползаться по её лицу. — Нет… — девушка ошарашенно мотает головой, сжимая руку кузена, которой он её удерживал. Нет. Ох, нет. Отвернись. Камилло, отвернись от меня. ­ Взгляд обжигал изумрудом. Блестящий, живой, такой согревающий. Касается её кожи. На вкус схож с вином. Пьяная сладость, горчащая на языке. Она бы хотела попробовать его ещё. Прямо сейчас приоткрыть рот и поймать его кончиком языка. По шее пробежала дрожь, и крошечные волоски на затылке встали дыбом, пока она дышала, унимая злость к себе же. Да что с ней не так?! «Ты с ума сошла, дура?! О чем, черт тебя дери, ты подумала?!» ­ Воспоминание о влажном языке, скользнувшем, кажется, совершенно случайно вчера по её губе, заставило обжечься. Хотелось ощутить тепло рук на своё талии ещё раз. Почувствовать, как пальцы жадно сжимают её тело, словно она принадлежит только ему. Внутренняя мантра не работала, сознание только ускорялось в совращении мыслей. Вдруг ей стало интересно, как он отреагирует, если она погладит его по щеке, оставляя на его смуглой коже соцветия поцелуев, а потом снова проверить губы, может это просто бредовый сон, а не явь. Позволить себе снова ощутить вкус имбиря во рту. Чертового имбиря, острота которого въелась в её кожу и никак не уходила. Острый, до дрожи согревающий имбирь. — Мира, мне очень нужно поговорить с тобой. — Камилло глядит на неё, растапливая её этим теплым взглядом. Не смотри так. Нельзя. А лицедей пожирает её глазами-болотами. Топит её в них, окутывая этой неправильной теплотой. — Ну что? — Прошипела брюнетка. — Что ты хочешь от меня?! «Тебя. Всю тебя без остатка» Но так сказать он не имеет права, если хоть чуть-чуть соображает. — Почему ты так сильно пытаешься врать даже себе? — Это. тебя. не. касается. Он крепко хватает её руку, прижимаясь к ней щекой. Слушает тишину, созданную ими. Наслаждается, как черти под кожей довольно ликуют, получая дозу успокоительного. Её рука холодная, но она греет его лучше любой печки. — Будет касаться. — Его голос хрипло оглушил её, вгоняя в дрожь. Страшно. Собственные мысли не слушают её, а тело и вовсе не слышит. — Потому что я уже все решил для себя. — Что ты такое… Камилло не убирал этих своих глаз с неё, отчего голова шла кругом, а тело бил озноб. Интересно, а она дала бы ему поцеловать себя? Нежно. Жадно. Глубоко. Разрешила бы коснуться её? Упиться её медовой кожей, оставляя на ней собственнические метки. А она бы неотрывно смотрела ему в глаза. Камилло слетел с катушек, потому что хочет быть центром только её мира. Остальные идут лесом. Её губы, которые целует только его. Саму Мирабель, которая бы улыбалась, стоило бы ему коснуться её или заговорить с ней, спасаясь от жажды по ней. Её сознание, чтобы знать: всё честно. Он посвятил ей всего себя и больше, а она подарила бы ему желаемое — её любовь. Он уверен, что любит она неповторимо красиво. С искренностью, жаркой надеждой и этой честностью в больших глазах. — Что «но»…? — Настороженно спросила девушка, чувствуя, как горит лицо. — Я тебя люблю. — На выдохе сказал лицедей, не отпуская руку Миры от лица. Мирабель зажмурилась, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а внутри ревёт и бьёт в рёбра что-то большое и горячее, перехватывающее дыхание. Прекрати. Прекрати говорить то, что её жадное подсознание хотело услышать. — Ха-ха… Я тоже тебя люблю. Мы же семья. — Она максимально глупо захихикала, пытаясь уйти от его рук на себе. — Нет, — Он касается своим носом её, обжигая дыханием пухлые губы. — ты для меня намного больше, чем семья. — Зеленые глаза завороженно смотрели на неё, показывая глубину сочной зелени. Мира застыла, чувствуя, как медленно опускаются внутренности, а к щекам приливает кровь. Она видела лишь его глаза. Его взгляд. Она присмотрелась. В его зеленых отражались её карие глаза. Дыхание перехватывает от того, что Мира видит в отражении своих глаз блики жадного, жидкого золота. — Нет, это неправильно. — Она замотала головой, не отрывая от него взгляда. — Так нельзя. — Она упивалась ощущением его пальцев на своём запястье. — Я не могу принять такое. — А мозг воскресил ночной сон, в котором она прогибалась ему навстречу, впиваясь губами в его шею. Сгорала, с удовольствием наблюдала, как он сам сходил с ума вместе с ней. — Ты сама-то веришь своим словам? Лицо застыло каменной маской, глаза заблестели. Рот приоткрыт, влажный язык то и дело облизывает полные губы. Непослушные кудряшки парня лезли ей в лицо, пока Мирабель жадно следила взглядом за тем, как его пальцы гладили её ладонь. Камилло провел пальцами по смуглой коже, трепетно очерчивая скулы девичьего лица. Брюнетка замирает, когда их глаза снова встречаются. С ужасом ощущая, как влажно стало внутри и как жжёт и тянет низ живота, она непроизвольно облизывает губы — одновременно с ним. Отчего сердце заходится в диком танго, и ей кажется, что на своих губах она ощутила его язык.­ Она никогда не понимала влечения девушек к парням. Теперь же она осознала. Как это — когда хочется прикоснуться к коже губами, руками, ощутить её ближе к себе. Какая она горячая, и силу, скованную под кожей в этих руках. Сильных, стискивающих. Она вспомнила, как эти руки сжимали её плечи, пока жёсткий язык проходился по её рту. ­ Дрожащий выдох вырвался из её губ.­ Мирабель считала удары своего сердца, не двигаясь, ощущая лишь его сжимающиеся руки на плечах. Уже на плечах. Задним умом она понимала: она знает, что с ними происходит. Это казалось таким легким, таким разумеющимся. ­ Это просто глупость. Огромная и липкая бездна глупости.­ Пытка не иначе. Но сейчас, когда его дыхание шевелило её волосы, она понимала, что какая-то слабая, глупая её часть вовсе не хочет двигаться. Наоборот, она с содроганием осознала, что хочет ощутить его руки на шее, на лице, на животе — чтобы везде были эти теплые руки и дурманящий разум имбирь. Она не должна чувствовать этого. Того, что, кажется…­ Ей это необходимо.­ Стало вдруг необходимо. Вчера? Нет. Ей жизненно необходимо это сейчас. А, быть может, было необходимо всегда. Просто он никогда прежде не подходил к ней так близко, чтобы она вдохнула в себя эту острую потребность в нём. С губ сорвался последний судорожный выдох.­ — Я не знаю. — Шепот разрезал эту горящую тишину. Она вырвалась из его рук, теряя тепло. — Пойдем. — Камилло ощутил укол льда в сердце, но тут же ухватился за её руку, словно за спасательный круг. Ему это нужно. Очень. — Держи мою руку. — Я сама пойду. — Она не успела пройти и метра, как её снова схватили за руку, прижимая к себе спиной. — Что. ты. делаешь…? Жарко. Отпусти… Отпусти. Отпусти меня, пока я ещё в порядке! — Я не сомневаюсь, что ты сможешь сама со всем справится, но я не могу. Поэтому держи мою руку, чтобы я тоже со всем справился. Хорошо? — Его голос обжигал слух, разнося неправильные чувства по спирали. —… — Вот так, — Парень обхватил её руку, переплетаясь пальцами. — держи меня рядом с собой и я буду в порядке. Мало. Ему чертовски мало одной руки. Мало руки. Рук. Лица. Губ. И тела. Это как блуждать по пустыне и найти оазис со спасительной влагой. Найти спасение и теперь изнывать из-за неутолимой жажды испить его до дна. Вот только его спасение — бездонно. — Мм… — Она слабо сжала его руку, даже не замечая, как он засветился от такой малости. — Я не…знаю.

* * *

Ветер трепал остриженные волосы, пока Исабелла с наслаждением восседала на утесе, глядя в морскую пучину. Беснующиеся пенные кони разбивались о берег, охлаждая её теплые ноги. Воздух насквозь пропах манящим морем. Все оттенки смешались в воде: от синего до перманентно-красного. Интересно, каково это: плавать в этом океане фантазий? Кожей ощущать опасность? Видеть новые растения, места и людей? Она почти закрыла глаза, расслабляясь морским бризом, как… — Красиво, да? Она вздрогнула, поворачивая голову вправо. Её тишину нарушил чужак. Короткие темные волосы ежиком блестели на солнце. Черные глаза, которые как-то слишком азартно глядели на неё. Серьги, которые звонко свисали с ушей, своевольно ударяясь о лицо парня. И странный наряд, сделанный из кучи тряпок и ремешков. — Ты ещё кто такой? — Исабелла напряглась, мрачнея глазами. Как он вообще так незаметно оказался здесь? Парень оскорбленно глянул на неё, прикладывая руку ко рту с огромной долей трагизма. А потом поднялся, ловко хватая её руку. — Принцесса, я страшный дракон, пришедший по твою душу. — Иса легко вырвала руку, приподнимая бровь в немом вопросе. — …Чего? Парень засмеялся, показывая пальцем на море. Задней мыслью брюнетка заметила, что у незнакомца очень красивые пальцы. Такими руками очень удобно играть на пианино. Ей с её короткими пальчиками, было сложно на нём играть, даже завидно. — Я знаю, что я красивый. — Он подмигнул ей, раздражая её ещё больше. — Так и быть, любуйся мной сколько пожелаешь. — Вали отсюда, ты мне мешаешь. — Её начинало бесить такое поведение. Она же молчала. Чего он полез к ней? — Вау, у моей розы ядовитые шипы? — Прости… — Она ядовито прошипела. — твоей? Парень нагло разлегся около неё, наблюдая глазами за пышущей злостью цветочницей. — Я заберу тебя с собой в море. Она вздрогнула. Этот тон и голос…слишком уверенные для обычного парня, решившего к ней пристать. Но от этого ещё более раздражающий. — Я сама решу куда и с кем пойти. — Она стрельнула острым взглядом в незнакомца, против воли отмечая, что у него очень красивые ключицы, которые были видны в разрезе его балахона. — Конечно, — Он снова оказался на своих двоих, наклоняясь к ней вперед. — ты сама решишь, что пойдешь со мной в море. Дыхание сперло от такой близости. Да что с ней? Никогда она не замирала от близости парней, а тут так странно реагирует. Ещё и кожа горит от ощущения его недавнего дыхания на её лице. — Более грубой попытки познакомиться я не видела. — Иронично подметила Иса, равнодушно глядя на темноволосого. — Будь добр, отправься в пешую эротическую прогулку. — Пх-хах-ах, — Видимо, он заценил её пожелание ему, потому что даже схватился за живот от смеха. — Принцесса, — Он растянул губы в улыбке. — тогда я первый настоящий мужчина в твоей жизни. Она помрачнела глазами, бесясь с таких речей. — Ты слишком уверен в себе, дракоша. — Ядовито пропела девушка, наблюдая, как парень вместо того, чтобы сдаться, лишь наполнялся азартом. — Знаешь, я тут подумал, — Он дернул её на себя, сжимая запястье пальцами. — я не зря остановился здесь. — Он коснулся тыльной стороны ладони Исабеллы, которая все ещё была в шоке, оставляя на ней легкий укус, по которому тут же прошелся горячим языком. — Зови меня Лукасом. — Ах ты, гад. — Её терпение лопнуло: из-под земли вылезла лиана, которая обвила незадачливого парня с ног до шеи, создавая кокон из растений. — Я могу придушить тебя здесь никто не узнает. — Лапа, — С сарказмом пропел Лукас, скользя глазами по девичьему лицу. — ты могла придушить меня уже давно, но почему-то я ещё жив. Его слова трезвой мыслью бьют по ней. И правда? Чего она просто терпела эти выходки?! — Ты меня бесишь. — Она махнула рукой, толкая его лианами в воду. Послышался всплеск и… Звонкий, азартный смех. — Вау, да ты восхитительна. Исабелла нервно глянув на него, поспешила уйти подальше. Этот его блеск в глазах ей не нравился. Не нравилась свобода его действий. Не нравилась собственная глупость. Не нравилась идея плавать в море. — Приходи завтра, принцесса. — Его голос распевной нотой донесся до её ушей. Ага, она обязательно придет. Что за наивный дурак?! Она ни за что больше не пересечется с ним.

* * *

На следующий день.

— Кого я вижу, милая. Я так запал тебе в душу, что ты и впрямь сама пришла ко мне? Брюнетка злится, не понимая: а и правда. Какого черта она снова пришла сюда?! — Заткнись. Я про тебя вообще забыла. Это моё место. — Она указала на тесный камень, с которого можно было наблюдать за морем. — Уу, ты так жестока. — Так отцепись от меня. В ответ только ехидный смех и запах мятной свободы в голове. Она честно постаралась не думать о том, что от парня пахнет такой же мятой. Это. просто. совпадение.