Оставшиеся тридцать два дня

Илье не нравился период времени, который он самолично наименовал словом хренабль (он не считает себя остроумным, но логика в этом сборище букв присутствует). Ровно с восьмого ноября по двадцать первое декабря включительно. Он не ленится каждый год отмечать эти дни в календаре — настолько он их ненавидит. А они ненавидят его. Он, конечно, не первый начал. Почему хренабль? Потому что хреново. Потому что это полтора месяца, включающие в себя неприятности, которые всегда в обязательном порядке происходят с Ильей (он хорошо помнит день, когда понял это). Он даже вывел формулу, с помощью которой можно найти их количество: сумма всех грехов его предков, умноженная на количество прожитых ими лет (не включая годы жизни до первой провинности) и деленная на возраст самого младшего в семье Муровых. Им, очевидно, являлся Илья. Обводя цифры аспидным маркером, Илья задумался о переквалификации в мага. Неплохо было бы, будь он способен эти самые линии использовать как оковы: предотвращать наступление серого утра спиртовыми чернилами. Сорок три дня, — слово «мучений» при этой мысли появляется в голове самостоятельно, — означали не только неудачи, со всех сторон к нему липнувших, словно дальние родственники, с которыми обниматься не хочется (наверняка, они всегда такие любвеобильные потому, что родовая карма выбрала именно его), но и постоянное состояние апатии, которое он развеять не в силах. Погода Питера никогда не была щедрой на солнечность, но в хренабль она словно направляла всю свою хмурость колким взглядом на территорию, окружающую Илью в радиусе километра. Следила еще, сволочь, не моргая. Обычно он отмечает знаменательную дату еще за месяц до её наступления, давая себе время для моральной подготовки к худшему, но в этом году, — его выпускном году, по истечении которого он попрощается со школой, да, ждали, да, рады, — он вспомнил о неизбежном, пока делал уроки. Заметил дату в нижнем правом углу экрана ноутбука и выронил ручку, которая мстительно испачкала лист тетради по литературе, прежде чем обиженно, но не менее гордо скатиться со стола от немилого хозяина. Седьмое ноября подкралось незаметно, а восьмое — пряталось за спиной камрада. Пока что. Пока Илья производил ругательства, загрязняя атмосферу. Пока его мама направлялась к нему в комнату, чтобы узнать три вещи: доделал ли он уроки (это её излюбленный вопрос), какой чай ей стоит заварить, и, самое главное — почему он шумит. Но, открывая дверь, она спрашивает о другом: — С каких пор это ты материшься, Илья? Как это понимать? Возможно, — думает Муромов, — в этом году хренабль начался днём раньше.

***

В тетради для работ по истории (если верить её обложке, принадлежащей Илье Муромову) в середине шестой строки написана дата — 08.11. Ниже, правее, карандашом выведены строки:

«Лужи и холод. Холод и лужи. Я заебался, Хочу бить баклуши».

Илья сидел в классе, посматривая на часы, висевшие над доской, и дожидался конца урока. Он хотел поскорее пойти домой и выпить кружку зеленого чая. Он хотел отменить занятия по немецкому и остаться дома, потому что второй день хренабля оправдывал свое неоригинальное название. А если сравнить его влияние на жизнь Муромова с предыдущими годами, то можно заметить непростую для осознания истину: количество грешков его предков начало расти. Как будто они просекли фишку с этим ежегодным наказанием (напоминание: наказывали не их — Илью) и решили, что можно не стесняться, раз отдуваться будет их правнук. И он хочет сменить фамилию. Нет, серьезно, нужно погуглить, вдруг есть какие-то предания об этом времени. Может, он сможет нанять какого-нибудь шамана, чтобы тот снял с него проклятье? Или это кредит, который передается по наследству? Кто больше берёт: колдуны или нотариусы? Да, самое время выходить из семьи, как из видеоигры, без сохранения, потому что, как он уже упоминал ранее, Илья заебался и хочет бить баклуши. Почему? Во-первых, восьмого ноября он проснулся в восемь, на полчаса позже обычного, то есть за час до уроков, благодаря чему его привычный распорядок дня подвергся нападению со стороны телефона, который ночью не заряжался. Потому что блок питания он в розетку не вставил. А вот если бы лёг спать раньше двенадцати ночи (то есть седьмого ноября), этого бы не произошло. Во-вторых, он пролил кофе на рукав рубашки, рукав кофты, что была поверх неё, и на брюки. Возможно, зная дату, не стоило рисковать, наливая себе кружку кофе, но он не смог устоять перед этим желанием. Предсмертным, как оказалось позже — он опоздал там, где опаздывать было нельзя. Там, где логово злобного орка (учителя физики) и его жертвы (одноклассники, которых, в прочем-то, не жалко). Это был третий пункт из списка с названием «My lovely memories». После Илья увидел, что его сосед, — друг, к сожалению, — Максим сфотографировал его, спешно завернувшегося в пуховик, потому что, ну, на улице определенно не июнь-месяц. После этого милого дружеского жеста он выставил фотографию в историю в Инстаграме, ласково подписав: «Он почти упал в лужу, бедненький, а мог такой кадр получить…» Илья думает: «Единственный кадр здесь — ты». Илья пишет: «Какую лучше фотографию выставить: где ты спросонья пытаешься разблокировать заднюю панель телефона или ту, на которой у тебя на лице шедевр Насти?» Потом, не дождавшись ответа, — у Макса была целая минута, — он разместил в своей истории изображение разрисованного красками лица товарища с подписью: «Всё же мне больше нравится вариант с творчеством твоей сестры, которая так мастерски перекрыла всю безнадёжность твоей физиономии». Очередная шутка про многослойность одежды от одноклассника была пропущена мимо ушей, потому что воздух она сотрясла уже на выходе из школы, когда единственная мысль была сосредоточена на удержании её хозяина на ногах вопреки всем законам Российских льдов. Но труды её были напрасны, потому что у Российских льдов был Филипп. А у Филиппа была цель. Раз он так быстро куда-то бежал. Наверняка, хотел попасть в список Ильи. Он заведет для него новый — «Death list». Светловолосое пугало — так Илья мысленно называет Фила — налетело на него, выбивая землю из-под ног и остатки желания жить из головы. Земля к нему немедленно возвращается, притягивая к себе, а вот со вторым должник не спешит. Да и Илье уже как-то пофиг, если честно. Забрал и забрал. Ему вообще не до этого сейчас: он, вот, лежит, мертвым прикидывается. Фил, конечно, извинился, и не раз. Но когда увидел лицо актера индивидуального театра, выдал протяжное: «А-а… Это ты». — Нет. Это фея доброты, — Илья постарался вложить во фразу все свои светлые чувства. — А, сорян, перепутал с занудным гоблином — Фил, поколебавшись, протянул руку. — Еблан, — просипел Илья, поднимаясь и игнорируя молчаливое предложение помощи. Фил лишь фыркнул, отворачиваясь, а потом вновь побежал. Ебучий хренабль.

***

Илья записывал тринадцатый пункт в заметку с названием «My lovely memories», шагая по тротуару. Урок немецкого вытянул из него последние силы, так что он старался идти быстро, мечтая поскорее оказаться дома. Но сначала ему нужно зайти в магазин, потому что его силы нужно восстановить пряным глинтвейном, да и мама попросила купить х… Хренабль. Это всё — хренабль. Кажется, до него только что дошло: это не закончится. Он будет до конца жизни мучиться в этом кошмаре. А потом, когда уже попадёт туда, к ним, вот тогда поживёт. Тогда-то он и отыграется на всех: на старых родственниках, на новых, на древних, на Филе. Кстати о Филе. Илье кажется, или это он только что открыл прозрачную дверь, не смотря через неслучайно помещенное в неё стеклянное окно? Илье хочется сделать фейспалм, но он опаздывает — ладонью он накрывает лицо сразу после того, как от него отняли то самое прозрачное окно, которое такие ситуации должно предотвращать. Вдох. Больно. Выдох. Тоже. Что ж. Похоже, ему придется воздержаться от дыхания на какое-то время. Очень жаль, конечно, все дела. Возможно, Фил не такой уж и плохой парень. Открыл ему врата туда, к ним. — Ой, опять ты, — удивился Фил. — Опять я, — подтвердил Илья, придерживаясь за поручень лестницы. — Голова не кружится? — Вик появился рядом, встревоженно оглядывая Илью. — Кровь не идет? — Не идет, — ответил Илья, рассматривая свою ладонь. Он проходит в магазин, задевая Фила плечом и замечая, что с ним есть и другие его одноклассники. Пополнил свой список удач, пока ему пробивали хлеб и безалкогольный глинтвейн, смаргивая слёзы. Выходя из магазина (он смотрел в окно, он не был идиотом, как некоторые), он заметил, что компания все ещё не ушла. — Ты в порядке? — спрашивает Фил, когда Илья проходит мимо. Он выше всего на несколько сантиметров, но сейчас кажется, будто разница в росте намного больше. Илья останавливается, отвечая: — Нет, не в порядке, — цедит, медленно и ядовито, — У меня в первый день этого дебильного херабля уже организм почти добит, — тобой, кстати, — так что до нормальных дней могу и не дожить. Мало того, что мне с этим проклятьем целый месяц выживать, так ещё и ты как дополнительная порция сложностей. Тридцать пять дней мне ещё в этом вариться. Так что нет, блять, я не в порядке, — самую малость срывается голос рыжеволосого в конце, но в общем и целом держался он достойно. Он окидывает взглядом ровесников, разворачиваясь, и уходит прочь. — Ну, попробуй скипнуться, что ли, — доносится голос Фила. «Разве что скинуться» — думает Илья.