Шрамы на твоем сердце

«Все в порядке, семья спит». Толстые голые крысиные хвосты в состоянии покоя, сигнализируя о том, что можно выйти. За эти пять лет мужчина научился читать язык их тела, пользуясь этим в своих целях. Нужно прокрасться на кухню? Стоит разыскать глазами своих хвостатых подопечных. Не проснулся ли кто из детей и не идет в комнату родителей? Крысы дадут ответ, напряженно вздыбившись, следя за неслышимым топотом своими глазами. Осторожно передвигаясь по прогнившим доскам, что требовали замены уже давно, но все еще могли выдержать вес затворника, Бруно крался на кухню. Скорее по привычке, чем из-за необходимости. Там проще вылезти из стен, что бы остаться незамеченным Мадригалями. И оттуда рукой подать до улицы. Хотелось подышать свежим воздухом. Здесь, в застенье постоянно пахло пылью и свежим цементом, что скрывал начавшие проявляться мелкие трещинки. Его запасы консервации, что он украл пару месяцев назад, еще не подошел к концу. И хотя он надорвался, пока тащил тяжеленную коробку, лишенный сил от постоянных голодовок и недавней простуды, тот так грел душу. Семья о нем не знала, ведь не искали, скорее всего, их первоначальный владелец решил сделать простой подарок. Который теперь осел в его крошечной комнатке, спрятанный под матрасом. Нажав на небольшой рычажок, что не позволял картине случайно открыться и спасал его от случайного обнаружения, Мадригаль хотел было толкнуть полотно, но замер, боясь даже дышать. Он слышал шаги. Тихие, почти неразличимые за шорохом собственной одежды, шаги. Бруно накрыла паника. А крысы, что выбрались через свои ходы, тем временем уже скрылись с его глаз. Плохо. Звон в ушах от тишины все нарастал, звук шагов теперь раздавался просто в его голове. Но те, первые, определенно не были фантазией собственного разума! Конечно, он то и дело замечал за собой легкие галлюцинации от одиночества, но те никогда не были наполнены такой жизнью. И либо у него окончательно уехала крыша, либо кто-то действительно был в Касите. - Ах, вашу-ж мать! – тихий рык отзывается в теле дрожью, - А если бы наступил? Делая шаг чуть в сторону, Бруно припадает к небольшой щели, сквозь которую может видеть совсем немного, но на его счастье – вход на кухню и небольшую софу он видит через нее просто замечательно. Там, на фоне лунного света, освещенный тем небольшим количеством фонариков, что всегда горели в Касите, стоял он, мужчина что не дает ночами спать, врываясь в его сны. Два месяца прошло с последней их «встречи» и Бруно был уверен, что не скоро сможет вновь видеть это лицо, слышать этот голос. Но вот, он здесь. Бережно держит в руках одну из его крыс, почти единственную белоснежную, и ласково гладит по голове. - Зефирка, счастье, что у тебя такая белая шерстка, - губы растягиваются в почти забытой улыбке, касаясь шевелящегося носика, - Иначе быть тебе раздавленной. Зефирка. Милое имя. Мадригаль замирает, когда пальцы мужчины касаются шерстки его любимицы, у которой теперь появилось имя. Бруно боится их называть сам, чтобы не казаться самому себе полным психом. И чувствует, как в груди горит странный жар, от того, как нежен этот мужчина с его крысой. - Ну все, все, - смеется светловолосый, опуская животное на пол, когда та начинает сопротивляться. Белая шерстка тут же растворяется в темноте, оставляя мужчину одного. А тот с тяжелым вздохом, от которого бегут мурашки по спине, садиться на старую софу. «Зачем он пришел?!» мечется самая яркая из имеющихся сейчас мыслей в голове, в то время как ее обладатель вполне серьезно задыхается. Закрыв свои карие глаза, Бруно медленно считает до десяти и осторожно приоткрывает один. Нет, фигура на софе никуда не делать, наоборот, она достала подушку, большую и пушистую, которую еще днем принес Камило, когда его, сонного, вырвали из комнаты. Мелхор привычно обнимает подушку, как и каждый раз до этого, прижимая к животу, устраиваясь с удобством на старой софе, что притащил сюда когда-то Агустин. «Нет, нет, нетнетнетнет, ну пожалуйста», хватается пальцами за стены пророк, прижимаясь к холодному бетону, чтобы лучше видеть. Но его мыслей светловолосый мужчина не слышит, заваливаясь на бок и с довольным стоном вытягивая ноги. Бессильно уронив руки вдоль тела, мужчина опирается спиной на противоположную стену. Никто не собирается никуда уходить. Нужно бы закрыть проход, но тот при закрывании издает тихий щелчок. Бруно еще помнил о том, как два месяца назад его несколько раз едва не поймали, стоило издать самый незначительный шорок. Так что он просто ждал, прислушиваясь, но ничего он не слышал. Дыхание было слишком тихим, что бы суметь расслышать его с такого расстояния. Мелхор. Его личное спасение, что не раз вытаскивал его задницу из таких передряг, что стыдно вспоминать о их количестве, и его демон, что проникает в сны, не давая покоя своим телом, что было лишь плодом воображения. Когда он был рядом, то пророк просто не понимал, насколько он ему нужен, что эти искры в голубых глазах дают силы вставать по утрам, подбивают на очередную авантюру, на которую сам он никогда бы не решился. Но стоило мужчине исчезнуть, как из тела словно вырвали целый кусок, словно исчезло что-то очень важное. Те слова, что сорвались с его языка в тот вечер, до сих пор эхом раздавались в голове, не позволяя о них забыть. Перед глазами – дверь, что тает, не позволяя ее открыть в последний раз и попытаться объяснить. Попытаться объяснить. В груди тянет, рвет что-то ледяными когтями паники. Ведь Мелхор сейчас здесь! Между ними всего лишь каких-то десять метров! И теперь между ними еще и пять лет, понимает Бруно. Пять лет, которые тот провел вне Энканто. Страх о том, что возможно те чувства у светловолосого появились из-за того, что выбора то у него не было, наполнял мужчину. Тот постоянно хвостом таскался за пророком, дремал в его комнате, устроившись прямо на горячем песке, пока кареглазый молчаливо читал, стараясь не обращать на свою компанию внимания. Наверняка, тот давно нашел себе утешение в другом или другой. В ком-то, кто не оттолкнул, стоило произнести слова признания. «Разве, найдя он кого-то, то продолжал и дело пытался искать тебя?» дает надежду голос, так подозрительно похожий на голос Мелхора, «Он все еще защищает тебя перед матерью, сопротивляется каждому ее решению, а каков он был в гневе, когда та решила объявить тебя мертвым?». От воспоминаний о том, каков он был, ладони вспотели. Обычно тяжело было сказать, в гневе Мелхор или просто раздражен, но в тот день его глаза метали молнии. Вылетев из комнаты его матери, он едва не снес Феликса, что не любил обсуждения и просто ждал жену под дверью матриархат. А когда мужчина попытался его успокоить, он просто взял его за плечи и отодвинул в сторону, слегка впечатав в стену, прямо в том месте, рядом с которым подсматривал Бруно. И лицо Мелхора оказалось опасно близко, но пророк не отпрянул, жадно рассматривая. - Я разве так много прошу? – рычал светловолосый на попытку остудить его пыл, ненадолго нависнув над Феликсом, - Мне нужно время, что бы найти его! Тот труп – не он! Бруно жив! От того взгляда, словно у сумасшедшего, до сих пор тянуло чуть ниже живота, стоило только вспомнить. В тот день мужчина появился в его сне, такой же взбешенный и горячий. От воспоминаний о том сне до сих пор горят уши. По ощущениям Бруно прошло около десяти минут. Зная, что Мелхору не надо много, что бы провалиться в сон, пророк тянется к рычажку, но вместо того, что бы закрыть проход, он толкает картину. Осторожно поставив сначала одну ногу, а потом, подтянув за ней вторую, он выбирается из своего укрытия. Судорожно сжав ладонью предплечье, он медленно приближается к софе. Мерно вздымающуюся грудь он видит еще издалека. Сглотнув и собрав последние силы, пророк преодолевает оставшиеся пару метров на одном выдохе. А оказавшись так рядом, не знает, что теперь делать. Он вроде бы хотел объясниться. Что невозможно сделать, пока один из них спит. Значит, нужно разбудить. Но стоило коснуться мягкий светлых волос, как из него словно всю решительность выбили. В лунном свете отчетливо блеснула седина. Мелхору едва исполнилось тридцать три, а волосы уже не в единичном количестве, а целыми прядями седеют. Только вот из-за собственного цвета волос их почти не видно и лишь мягкий свет, что отражают эти последствия постоянных стрессов, выдает их. Стоило медленно опуститься на колени, как лицо мужчин на одном уровне, из-за чего дыхание перехватывает. Бруно впервые видит легкую жесткую, тоже седоватую, щетину у Мелхора. Обычно он так старательно следил за собой, что оставалось только удивляться, как он умудряется вставать раньше, что бы избавиться от растительности. Не сдержавшись, мужчина ведет подушечкой пальца по волоскам, чувствуя легкую щекотку, не замечая судорожного трепетания крыльев носа. Собственное старение для него было совершенно естественным. Бруно еще до ухода начал замечать в зеркале, как в темных кудряшках впервые появляются седые волоски, как в уголках глаз собирается первая морщинка. Но вот то, что мужчина перед ним тоже человек и время все еще властно над ним, кажется неправильным. Это ведь Мелхор! Его личный демон. Или ангел. Нет, он тот мужчина, что пять лет назад произнес слова любви, открыл сердце, хоть и так боялся это сделать. И не если бы не страх перед собственным предсказанием, возможно Бруно встретил его после того, как дверь Мелхора вновь появилась спустя пару месяцев. Может смог бы произнести слова, что от него ждали тогда в ответ, вместо осуждения. После истерики около того места, где недавно еще горела дверь светловолосого, Бруно из последних сил забрался по ступеням своей башни, рухнув на кровать. Она появилась вместо привычного гамака тогда, когда Мелхор впервые задремал на полу, оказавшись припорошённым песком. Маленькое напоминание о том, что комната изменилась не для своего хозяина, что ненавидел эту лестницу всем сердцем с первого дня, а для его постоянного гостя, лишь уснувшего на теплом камне. Как тот тогда смеялся, когда впервые ее увидел, а потом растянулся во весь рост, ехидно посматривая на красного от смущения пророка из-под полуопущенных светлых ресниц, в чьем сердце тогда впервые зашевелилось что-то странное. От осознания этого Бруно подскочил на кровати, смотря в пустоту. В следующий раз это было на реке, когда Мелхора столкнул туда очередной ревнивец, что отказывался принимать факт того, что именно его девушка проходу парню не давала. Бруно тогда помог ему выбраться, а потом завис, смотря на проступающую сквозь промокшую одежду фигуру. Светловолосый о чем-то ругался, не замечая чужого взгляда, пока сдирал прилипшую к телу рубашку. Когда задремал на крыше, разморенный после жаркого дня, а проснулся от того, что на нос опустилась чья-то лапка. Это Мелхор притащил в Каситу котенка. Белоснежного, с такими же ярко-голубыми глазами как у него, и теперь сидел с довольной улыбкой рядом, придерживая мохнатый комок над лицом пророка, пока его лапы мягко касались кожи. В заходящих лучах солнца парень был таким прекрасным, что Бруно тогда признался, что понимает девушек, которые за ним бегают. И таких моментов было так много, что собственное лицо тогда, от осознания, раскраснелось. Ввалившийся в комнату посреди ночи, плюхнувшись рядом пьяным телом и так счастливо улыбающийся. Со слезами на глазах после очередной постановки, что ему показал пророк, втайне от родных заинтересовавшийся этим делом. Взбешенный, нависающий над очередным уродом, что еще пару минут навалял Бруно. Перед глазами мелькали образы, в моменты которых сердце предательски ускорялось, словно желая вырваться из клетки ребер. - Какой я идиот, - взвыл Бруно, в панике царапая собственные плечи, чтобы придти в себя, но из глаз лишь слезы лились. Первое осознание, что он тоже влюблен, было таким болезненным, что Мадригаль лишь объяснился с навестившей его Джульеттой и закрылся на несколько недель в башне, перебирая день за днем. Пока не остановился на последнем, пока вновь не увидел перед собой светловолосого. Галлюцинация сидела на полу его башни, смотря пустыми глазами на своего владельца, а из глаз катились слезы. Такой одинокий и холодный. И стоило пальцам коснуться эфирного мужчины, как тот растаял, оставив лишь пустоты. В отличие от того Мелхора, кто сейчас был перед ним. По его венам текла горячая кровь, что грела пальцы, все еще невесомо поглаживающие каждую черточку его лице. Но он был так же одинок. В своем изгнании, которое он не выбирал. Аккуратно примостившись на подушке у живота мужчины, Бруно прикрыл глаза. Этот Мелхор дышал, в отличие от его бездушных фантазий, что улыбались знакомой улыбкой, но были пустыми попытками заглушить собственную боль. Ощущая щекой жар руки светловолосого, ясновидящий вновь погрузился в свои мысли. Не выставь он тогда руки перед собой, испугавшись резкому сближению, будучи взвинченным состоянием Мелхора, что было бы? Наверняка, мужчина перед ним нашел бы способ потихоньку вытащить эти неизвестные на тот момент чувства на поверхность. Смог удержать, спасти от страха перед будущем, не позволив сбежать и теперь боятся вернуться. У него всегда прекрасно получалось успокоить после очередного видения. И вместо холода, который встречал каждое пробуждения, Бруно просыпался бы в теплых объятиях. Если Мелхор был так нежен к нему, все это время, то наверняка став более близкими друг другу, он стал бы воздухом для него. Глаза слегка щипало от подступающих слез, но мужчина торопливо потер глаза. Нельзя. Он сам виноват в том, что сейчас происходит. Позже он даст волю эмоциям, позволит себе эти слезы. Но сейчас необходимо было насладиться этим шансом, что он словно украл у жизни, побыть рядом. Впервые Мадригаль за эти годы так спокоен, находясь вне стен. И когда первые лучи солнца расцветают на его руке, он хочет молить время остановиться. Ему так жизненно необходимо еще хоть пару минут. Он позволяет себе их, вновь касаясь лица Мелхора. А затем, от переизбытка чувств, прижимается губами к колючей щеке. - Мелхор, - едва слышно зовет Бруно, слегка потряся того за плечо. И, заметив, как дрогнули светлые ресницы, сбегает, неслышно прикрыв портрет за собой. В темноте коридора за стеной он через щель наблюдает, как Мелхор медленно садится на софе, со своим извечным забавным шухером на голове. Смотрит, прищурившись, на подушку, а затем резко подскакивает, находя взглядом часы на стене. Осталось меньше минуты до того, как Альма покинет свою комнату. Пока Мелхор торопливо заметал следы своего пребывания в Касите, Бруно боялся даже пошевелиться, словно его могли услышать. Лишь когда мужчина исчез, и его шаги затихли на втором этаже, пророк нашел в себе силы нажать на рычажок, закрывая проход. Уже в своей крошечной каморке он зарылся носом в подушку и позволил себе разрыдаться. Не зная от чего именно, кареглазый утопал в тихой истерике.