Клыкастые истории

Джеймс был раздражен. Возможно, формулировка «в ярости» была бы более уместной, но мужчина направлял все свое самообладание на то, чтобы не сорваться, особенно при Андре, бредущем позади будто в полусне. Входить к пленному в таком состоянии категорически не хотелось, но поворачивать нужно было раньше. Он мог дать сыну Герцогини ключ и выждать четверть часа, чтобы успокоиться, но дойти до двери и не переступить порог — глупо. Засов лязгнул оглушительно, хотя, по-правде, ухо смертного и вовсе не уловило бы этого звука. Внутри царила тишина. В первую блаженную секунду Джеймсу показалось, что Дюжарден так и не пришел в сознание — но, стоило шагнуть внутрь, в полумраке сверкнула пара ясных, чуть сощуренных глаз. Бессмертие стирает увиденное, через сотню лет сложно вспомнить тех, с кем встречался когда-то, но некоторые лица не забываются. Джеймс смотрел — и создавалось впечатление, что этих трех столетий не было. Дюжарден тоже, кажется, узнал его, на иссохших губах заиграла вежливая улыбка. Как тогда, в ту последнюю встречу, когда Джеймс, позабыв о собственных манерах, громко хлопнул дверью, предварительно высказав заигравшемуся французишке, что он думает о разгорающейся войне. В тот же день вся семья Грант собрала вещи и спешным порядком покинула Европу, чтобы не иметь касательства к грядущему кровопролитию. Джеймс с ними не отправился — не столько потому, что считал своим долгом поддерживать остатки порядка, сколько опасаясь, что в отместку за «предательство идей революции» Дюжарден отправит за ним своих шавок. Не отправил. Ни тогда, ни после. Зато за не успевшим ретировать главой клана пришел Совет — убедиться в лояльности и призвать на службу. Перед их носом дверью хлопнуть не удалось, но и в бой идти за старое и доброе Джеймс отказался. А вот отвертеться от участия в судах над бунтовщиками, когда бои закончились, не сумел, хоть и сделал все возможное и невозможное, чтобы нейтральная позиция осталась действительно нейтральной. Некоторое время пленник буравил Джеймся взглядом, затем переключил внимание на Андре, все еще не издавая ни звука. Когда затянувшееся молчание стало невыносимым, Джеймс решил все же взять диалог в свои руки: — Здравствуй, Леон. Дюжарден на сантиметр — больше не позволял стальной обруч на голове — сдвинул голову в поклоне, но вместо ответа лишь провел чудовищно сухим языком по клыкам. Не очень вежливо, прямо скажем, зато красноречиво. Джеймс мысленно дал себе затрещину. Как он планировал вести беседу с тем, кого не только парализовали на несколько столетий, но и предварительно осушили? Давать ему кровь было опасно, стоило озаботиться заранее и принести укрепляющий отвар, но теперь выбора особого не было. Не бежать же на кухню под насмешливым взглядом наглого мальчишки? Вынув из лацкана пиджака припрятанное там тонкое лезвие, Джеймс осторожно резанул себя по запястью и поднес рану к губам пленника. Стоило отдать французу должное, он даже не дернулся. Сложно было представить, какие муки доставлял ему голод, но, вместо того, чтобы рвануться к вожделенным алым каплям и вгрызться клыками в руку, Дюжарден преувеличенно осторожно припал губами к разрезу. Джеймс планировал дать ему всего пару капель, чтобы вернуть возможность хотя бы говорить, но проявленный такт впечатлил настолько, что в замешательстве он не отнял руку вовремя. И, хоть пленный и не спешил, ему удалось сделать несколько больших глотков. Все равно ничтожно мало, но опаснее, чем хотелось бы. — Здравствуй, Джеймс, — возвращенный голос был хриплым и тихим, не в пример живым и ясным глазам. — Рад, что мы все еще на «ты». Сколько прошло лет? — Около двух с половиной сотен, — прийдя сюда, Джеймс планировал занять место в удобном кресле и напрочь игнорировать мерзавца, но сейчас почему-то не мог сделать даже первого. Садиться в присутствии того, кто вынужден стоять — не слишком вежливо. Хотя, казалось бы, о каком уважении или неуважении к собеседнику можно говорить, если тот распят цепями? — Не так много, как я опасался, — Дюжарден вновь скользнул языком по все еще удлиненным клыкам, на этот раз стараясь сделать это незаметно. Кадык его дрогнул от спазмов в горле, выдавая, что естественный для такого положения голод его все же мучает. — Я слышал, что ты и твоя семья так и не выступили на стороне Совета. — Ты слышал все верно. — Спасибо, — пленник тихо фыркнул, но, странно, насмешкой это не было. Затем, вновь вспомнив про второго пришедшего, чуть скосил взгляд. — Андре. Рад видеть тебя живым и свободным. Андре готовился к этой встрече изо всех сил, но язык все равно примерз к нёбу. Дюжардена морили голодом несколько столетий, но пересохшие враз губы почему-то слиплись у Андре. Не зная, что сказать и сделать, он почти в панике повернулся к Джеймсу. Грант не то чтобы нравился ему, но сейчас — хвала небу! — понял все правильно и сделал то единственное, что от него было нужно: — У вас десять минут, — коротко сообщил он, и, больше ничего не добавив, вышел. Стало чуть легче, по крайней мере откровенничать придется только с тем, кому эта откровенность предназначена. Но, боги, как же сложно! Буквально загипнотизированный взглядом бывшего вождя, Андре сделал полшага вперед и сам не заметил, как поднял руку, чтобы расстегнуть цепь, тянущуюся от стены к ошейнику пленника. — Оставь, — смех был хриплым, но до боли знакомым. — Лучше ты никому не сделаешь. — Прости, — Андре отшатнулся и в очередной раз мысленно отругал себя последними словами. — За что мне тебя прощать, мой верный-верный друг? В словах вроде бы не было иронии или угрозы, но Андре с трудом подавил желание сложить руки в молитвенном жесте. — Я не… — как же разболелось сведенное горло! — Ты можешь не верить, но я… — … не предавал меня, — улыбка не покинула потрескавшихся губ, но глаза стали очень серьезными. — Я знаю. Я видел. Сказанное дошло не сразу. — Ты был в сознании. — Недолго, но мне хватило, — Дюжарден вновь улыбнулся. — Я видел, как мои верные союзники срывают алые метки и растворяются в толпе, а те, кто продолжают прорываться с боем, один за другим получают кол в сердце. И как тебя схватили видел. Рад, что все закончилось лучше, чем могло. Полагаю, Герцогиня не бросила свое дитя, даже заблудшее? Не бросила… Как быстро тебя ей вернули? — Сразу, — Андре от воспоминаний невольно передернуло. — Но кол позволили вынуть только через двадцать лет. — Неприятно, — Дюжарден вновь легкомысленно улыбнулся. — Что ж, в любом случае спасибо. — За что? — Что не отрекся, — в глубине зрачков что-то сверкнуло, а по худому лицу пробежала тень какой-то новой, незнакомой, уязвимой тоски. — За полшага до вечной, как тогда казалось, тьмы я не остался один. И даже на миг поверил, что все было не напрасно.