Клыкастые истории

— Надо было сначала договориться с ним и выпустить, а уж потом рассказывать остальным, — когда гостиная опустела, Аарон не постеснялся досадливо сплюнуть под ноги, за что заработал тяжелый взгляд Виктора. — Лучше бы не стало, — на удивление убежденно возразил охотник. — Мы сделали что могли, Герцогиня права, обратно они его не смогут засунуть при всем желании, так что этот вариант теперь у них есть всегда. — У них. А лучше бы был у нас, — сварливо возразил Аарон. — Просто признай это, мы упустили свой лучший шанс покончить с этим раз и навсегда! — Если только он первым не покончил бы с нами. Принеси аптечку. Аарон скривился, но ушел — видать, чувствовал себя виноватым за последствия начатой им драки. Вернулся он не очень скоро, в качестве извинений решив собственноручно намешать другу микстуру из гремучей смеси магии и фармакологии. Или просто с удовольствием мстил за все влитые в него лекарства? Предаться размышлениям о дальнейшей судьбе не удалось — через четверть часа у Виктора пиликнул телефон. Залпом допив целебную гадость и даже не запив ее манящим со столика виски, Виктор вскочил на ноги, на ходу заправляя в ножны серебряный стилет. — Нашли. Собирайся. Андре с машиной ждет на улице.

* * *

Подвальный полумрак успокаивал, в отличие от компании. Дело было даже не в самом Дюжардене, он как раз вел себя образцово. Вряд ли от большой скромности, скорее уж от банальной нехватки сил, но его было не видно и не слышно. Что не мешало Джеймсу чувствовать себя в роли тюремщика, мягко говоря, неуверенно. Поганое утро располагало к тому, чтобы опасть в кресле с чашечкой кофе, раз уж нельзя лечь и проспать до сумрака. Но расслабленно потягивать напиток в обществе скованного по рукам и ногам сородича никак не получалось бы. Не то чтобы Джеймс обычно наблюдал в себе недостаток цинизма, но, как ни крути, вместо спокойного безразличия выходил жест тошнотворного дешевого превосходства. Будто он специально глумится над пленным, к победе над которым не имеет ни малейшего касательства. Выдержал он почти час. Затем, мысленно признав поражение, резко встал. — Если дашь слово джентльмена — а ты, смею надеяться, все еще джентльмен — что не используешь этот шанс, чтобы напасть на меня или еще кого-либо, я сниму с тебя часть этого великолепия. — Неужели? — Леона, кажется, предложение искренне развеселило. — За эти века мистер Грант все же полюбил риск? Одобряю. — Мне не нужно твое одобрение, — Джейс не рявкнул чудом. — Да или нет? — Даю тебе слово джентльмена, что не нападу и не использую свободу, чтобы причинить вред тебе или кому-либо другому в этом доме, — Дюжарден соизволил поубавить ехидства в голосе. — Можешь не бояться. Слишком сильно. — Умница, — Джеймс не остался в долгу и покровительственно погладил пленника по голове. — Всегда бы таким послушным был — может и в гробу бы не оказался. В ответ Леон ожидаемо клацнул зубами, но без угрозы реально укусить, скорее обозначая, что за такие шутки можно остаться без руки. Снять цепи оказалось не так-то просто, но через несколько минут на Дюжардене остался только ошейник с серебряной сердцевиной и по паре таких же кандалов, соединяющих между собой руки и ноги. Достаточно длинных, чтобы позволять почти свободно двигаться и достаточно прочных, чтобы вампир не мог просто их порвать. В который раз вспомнив о ценности стремительно ускользающих манер, Джеймс, скрепя сердце, отказал себе в удовольствии отвести Леона наверх, держа в руке цепь от ошейника на манер поводка. В свое время сбесившийся революционер попортил ему и его близким немало крови, но скатываться до столь мелочной мести поверженному недругу категорически не хотелось. Как он сам сказал пару минут назад, Леон Дюжарден все еще был джентльменом и в некотором смысле заслуживал уважения. Француз в целом высокому званию соответствовал — по крайней мере до тех пор, пока не открыл рот. Он чинно поднялся по лестнице, занял предложенное кресло и вежливо склонил голову, когда Джеймс принес ему чашку кофе с небольшим добавлением крови. — Итак, насколько же все скверно? — на то, чтобы растягивать удовольствие, самообладания Леону все же не хватило, кофе был выпит без лишних церемоний и залпом. — Полагаю, что более чем, раз вы решили, что вам нужна моя помощь. — Это решили не мы, а два конкретно взятых недоумка, — Джеймс со звоном поставил чашку на блюдце. — Мне лично, равно как и всем остальным, кто сохранил остатки разума, от тебя нужно только твое вечное молчание из-под крышки гроба. — Разумеется, — голос француза стал настолько сладеньким, что Джеймс сам не заметил, как сжал пальцы. Край блюдца рассыпался фарфоровой крошкой, остаток кофе выплеснулся на ковер. — Дьявол! — Можно просто Леон, мы ведь так давно знакомы. — Будь добр, придержи язык. То, что я выпустил тебя из подвала, не значит, что я не могу тебя туда вернуть. — Разумеется, мой добрый господин, — проворковал Леон. — Уж прости мне невозможность молчать, я за эти годы сполна насладился тишиной. Так что случилось? Вы все же решили свергнуть Совет? Или Совет начал первым? — Не пори чушь. — Да, ты прав. Совет тут не при чем, иначе вы не держали бы меня в доме посреди города, а прятались бы где-нибудь в лесу под камнем, молясь, чтобы вас не нашли. Так кого вам настолько нужно убить, что без меня обойтись никак бы не получилось? — Мне вернуть тебя в подвал или ты сменишь тему добровольно? — Джеймс изо всех сил старался придерживаться заданного собеседником тона, но злость рвалась из-под паточной любезности. Прямо сейчас, в эту самую секунду, другие рисковали своими жизнями, чтобы спасти то, что можно еще спасти, а он вынужден сидеть и слушать самовлюбленного мальчишку, которого ни капли не изменила ни проигранная война, ни плен. — Зачем же так нервничать? — Леон, казалось, видел тюремщика насквозь, отлично понимал, что доводит его до точки кипения и искренне этим наслаждался. — Давай, поделись со мной тревогами, может быть я помогу. Не зря же меня подняли, правда? Я понимаю, это очень неприятно — проиграть и быть вынужденным молить о помощи, особенно зная, что можешь только молить, ведь угрожать абсолютно нечем… Вторая чашка тоже превратилась в осколки, когда Джеймс за грудки вздернул Дюжардена на ноги. — У меня была очень плохая неделя, — прошипел он во все еще улыбающееся лицо. — Сделай себе одолжение, не пытайся ухудшить ее еще сильнее или — Богом клянусь! — я придумаю, как заставить тебя жалеть о своем бессмертии! Дюжарден несколько секунд молча смотрел ему в глаза — и потом вдруг расхохотался, да так хрипло, что на миг Джеймсу показалось, что пленник задыхается. — Правда? Ты правда думаешь, что сможешь заставить меня жалеть еще сильнее?! Нет, он все же изменился. Неуловимо, так, что и не заметишь сразу. Но то, что в прошлый раз было юной безголовой уверенностью в собственной неуязвимости, превратилось вдруг в озлобленную, отчаянную решимость. Раньше он кичился абсолютным бессмертием, думая, что его невозможно убить. Теперь он точно знал, что убить его не смогут. И до животного ужаса боялся альтернативы. Медленно, буквально по одному разжав пальцы, Джеймс выпустил рубашку и осторожно разгладил образовавшиеся складки. — Действительно. Убить я тебя не могу, даже если бы захотел. Драться не стану — много чести. Полезен ты мне быть не можешь, повторюсь: твое пробуждение — лишь досадная ошибка двоих не слишком умных союзников. Дальнейшую судьбу — их и твою — будут решать Совет и Орден. Так что все, что я могу сделать — избавить себя от неприятного разговора. Если ты хочешь еще кофе, я принесу его тебе. Если ты хочешь отдохнуть — я покажу тебе спальню. В остальном на мое общество можешь не рассчитывать. Закончив монолог, к сожалению, произведший чуть меньше эффекта, чем он надеялся, Джеймс вернулся в кресло и демонстративно отвернулся, уткнувшись в удачно подвернувшуюся под руку книгу. Не спасло. — Неужто будешь игнорировать меня? — Леон промолчал не больше минуты, прежде чем, звякнув цепями, покинуть кресло. — Даже не расскажешь, как изменился этот чудный мир за последние столетия? Джеймса подмывало предложить выглянуть в окно и посмотреть своими глазами, но он сдержался. Во-первых, он решил, что в разговор больше не вступит, во-вторых — с Дюжардена же станется выглянуть! Конечно, аномалу смерть от солнечных лучей не грозит, в худшем случае глаза разболятся. А вот сам Джеймс рискует прятаться по углам кабинета, если французишка решит из вредности распахнуть шторы настежь. — Может тогда поведаешь, что читаешь? — Леон обошел собеседника и попытался прочесть название на обложке. К удовольствию Джеймса, ничего у него не вышло — издание было русским, а этого языка Дюжарден, судя по смешно сморщившемуся лицу, попросту не знал. Зато это многое объясняло. До этого еще оставались сомнения в том, как много пленнику известно. Никто толком не мог сказать, как давно он проснулся и какую часть разговоров Виктора и Аарона слышал. Теперь можно было не волноваться — говорили горе спасители мира скорее всего по-русски, так что подслушать их не было ни единого шанса. — Ну, как хочешь, — осознав, что реагировать на него Джеймс не собирается, Леон широко улыбнулся. — Значит пойду прогуляюсь. Судя по запаху, где-то тут есть запас крови. Он действительно направился к двери, так что про книгу пришлось забыть. — Вернись в кресло, — Джеймс возник в дверях раньше, чем Леон пересек комнату. Он уже нащупал хрупкое душевное равновесие, но хорошенько тряхнуть недобитого революционера хотелось страшно. — Я тебя по-хорошему прошу — прекрати вести себя как ребенок. Я тебя не для этого выпустил. — Или что? — Леон захлопал кристально честными глазами, тут же, впрочем, сощурившимися в ехидной гримасе. — Нет, правда, что? Джеймс задумался всего на секунду. И, вздохнув, пожал плечами. — Да, в общем-то, ничего. Дом ты не покинешь, а когда вернутся остальные, я так и так отправлю тебя обратно в подвал, если ты не желаешь вести себя как цивилизованный не-человек. Если воспитание позволяет тебе шататься по чужому дому и брать без спросу вещи — не стану останавливать, иди. Да, впрочем, о каком воспитании может идти речь после того, что ты устроил? Возвращаясь в кресло, Джеймс не обернулся, но различил тихое недовольное шипение за спиной. Надо же, сработало! — Так зачем ты меня расковал, если я тебя так раздражаю? — кисло поинтересовался Дюжарден через несколько минут, когда ему надоело рассматривать потолок. — Возможно, не настолько, чтобы по-настоящему наслаждаться количеством на тебе цепей, — хмуро сообщил Джеймс, больше не пытаясь браться за книгу. — Рад, что ты угомонился. — Коплю силы, — улыбнулся Леон. — У меня так мало времени и так много удивительных личностей, которых еще нужно вывести из себя. — Достойная цель, — Джеймс поневоле слегка улыбнулся. — Так зачем меня все же подняли? Отвечать не стоило, отмалчиваться не хотелось. Во-первых, потому что ничто не мешало мальчишке вновь стать невыносимым, во-вторых — а чего, в общем-то, бояться? — Один из наших сородичей в компании охотника действительно решил, что ты можешь кое-кого убить. — Ммм, — Леон провел языком по клыкам, вызвав у Джеймса острое желание хлестнуть его по губам, чтобы напомнить о манерах. Интересно, он правда не помнит, насколько вообще-то неприлично показывать старшим зубы — или делает это специально? А ведь может и действительно не знать, дел-то он наворотил на десять жизней, а вампиром пробыл не так уж и долго, на заваривание каши континентального масштаба у него ушло буквально несколько лет. — Нет, ну они правы, я вполне могу кого-то для вас убить. Это даже наверно не будет слишком сложно, если только… А-а-а… Вот в чем дело. Он такой же как я, да? Слишком бессмертный даже для бессмертных? А почему вы не попросите того достойного мужа, что встретился мне недобрым утром на парижской площади? Ему так не понравилось? — А тебе? Хочешь с ним побеседовать? — Джеймс сказал это просто чтобы сказать и дать себе хоть пару лишних мгновений на понимание, как прекратить разговор с неприятно догадливым пленником. И неожиданно попал в точку. Леон, и без того белокожий от природы и нехватки крови, побледнел как полотно. Улыбка с губ не сошла, но в глазах мелькнул ужас, а клыки удлинились еще сильнее. — Что, нет? Жаль, ты только скажи. — Если это так просто, зачем разбудили меня? — несмотря на страх, соображать Леон не перестал. — Будь он под рукой, во мне не было бы необходимости. От сложного ответа избавил звонок телефона. Почти с облегчением взяв трубку, Джеймс не успел даже поздороваться. Голос Герцогини был ровным, но слова заставили в мгновение сравняться в цвете лица с Леоном.