Клыкастые истории

Боли не было, рана от извлеченного кола давно зажила, оставив только морок и голод, который разыгрался с новой силой, когда в нос ударил запах крови. Хотелось рвануть вперед, но тело не повиновалось. Обратный сигнал тоже шел с трудом, но Андре все же почувствовал, как чьи-то пальцы давят под скулы, заставляя открыть рот. Кровь, капнувшая в горло, почти обжигала, почему-то навевая память о глинтвейне, в который Лари как-то по дурости сыпанул щедрую горсть красного перца. Головокружительный аромат и огонь на языке. Хотелось одновременно и выплюнуть, и припасть к вене, поглотив больше, но жгучие капли продолжали падать издевательски медленно, пока вдруг тело не налилось неожиданной силой, разом вернувшей все чувства. Андре сел быстрее, чем открыл глаза, клыки клацнули в каких-то миллиметрах от раны, но Дюжарден успел отдернуть руку. — С возвращением, — он провел языком по собственному запястью, закрывая порез, ухмыльнулся и, взяв с тумбы бокал, протянул Андре. — Запей. Кровь в бокале была человеческой, холодной и куда более пресной, но она придала сил и действительно потушила пожар во рту. — Спасибо. — Для добр-рого др-р-руга ничего не жалко, — Леон забавно прорычал начало фразы, напомнив жутко довольного котяру. Он вообще выглядел очень довольным. И очень сильным. Ни следа цепей, ровное сияние кожи явно свидетельствует о том, что в питании он себе последние дни не отказывал. — Тебя отпустили? — осторожно спросил Андре, уже понимая, что вопрос глупый. Никто не стал бы добровольно выпускать Дюжардена на свободу, особенно теперь. — Я сам себя отпустил, — Леон показал клык в кривой полуусмешке. — Ты же знаешь, я вообще самостоятельный. — Но ты еще тут? — Я уже тут. — И пришел ты явно не выпить кофе? — Андре с некоторым трудом встал, глядя мимо собеседника. Тот мог сколько угодно называть его «добрым другом», но вряд ли они сейчас были безоговорочно на одной стороне. — Отчего же, в том числе и за этим. А за кофе можно обсудить, чем вы можете быть полезны мне и чем мы вместе можем быть полезны миру. Коли уж очевидно, чем полезен всем могу быть я. Андре фыркнул. Хуже всего было то, что он все еще не мог смотреть на Дюжардена и не верить. Только сейчас, по прошествии стольких лет, он стал понимать: Леон не просто был харизматичным и приятным, тяга к нему окружающих совершенно точно имела сверхъестественное происхождение, словно природе мало было сделать его просто бессмертным. И нельзя сказать, что это открытие было приятным. Чего стоит твоя верность и вера в лидера, если они продиктованы чарами? И знает ли об этом сам Леон? Наверняка знает, не может не знать. — Так чего ты ждешь? Иди, обсуждай, — вышло не очень вежливо, но Леон лишь рассмеялся. — Иду, не переживай. Но у тебя на лице крупными буквами написано: «У МЕНЯ К ТЕБЕ ВОПРОС». Так задай его. — Почему ты так притягиваешь к себе окружающих? — Андре не знал, как точнее выразить мысль, но Дюжарден, кажется, истолковал его вопрос верно. Улыбка, во всяком случае, с лица его исчезла. — Право сильного, — теперь и он не смотрел в лицо. — Та мощь, что течет в моих венах — ее нельзя не чувствовать, пусть и подсознательно. Вампиры, как ни крути, существа изначально стайные. Тот, кто может стать непобедимым лидером и передать эту силу своим потомкам, неосознанно вызывает два желания: убить или служить. — Не у всех. — Не у всех, — Леон безрадостно усмехнулся каким-то своим мыслям. И вдруг добавил. — Но ты можешь не бояться, то, что ты чувствовал, было настоящим. — Откуда ты знаешь? — отрицать, что подумал именно об этом, Андре не стал. По лицу Дюжардена, переставшему вдруг казаться юным, пробежала тень. — Эта искра уходит вместе с кровью. Когда Луций осушил меня, те, кого вел инстинкт, просто сбежали.

* * *

Плоть восстановилась, отросли даже волосы, но фантомная боль от несуществующих ожогов напоминала о себе при любом движении. Не стой на кону буквально судьба мира, Джеймс плюнул бы на гордость и позволил себя усыпить хотя бы на пару недель, чтобы дать организму восстановиться. Но времени зализывать раны не было, приходилось поглощать чудовищные объемы крови и надеяться, что силы, подточенные ранами и ускоренным исцелением, вернутся в ближайшее время. Вот и сейчас стоило бы ему лежать в выделенной герцогиней комнате и не дергаться — но он заставил себя подняться, привести себя в порядок. И даже почти без помощи дошел до столовой. Дюжарден уже был там — вальяжно сидел между Андре и Аароном, рассматривая сквозь полупустой бокал окружающих. Виктор, Герцогиня и Редж сидели по другую сторону стола. При этом все, кроме, разве что, самого французишки, выглядели так, будто только что синхронно подавились и еще не знают, начать отчаянно кашлять или сразу умереть на месте. Свободных мест было всего три, и, не оценив перспективу вертеть головой, Джеймс занял то, что было на равном удалении от обеих групп. — Для мертвеца ты выглядишь удивительно живым, — Дюжарден склонил голову в приветственном кивке. — Жаль, что пропустил начало переговоров. Впрочем, ты не так много потерял, благородное общество все равно взяло небольшую паузу, чтобы обдумать мое скромное предложение. Герцогиня сверкнула глазами, явно не желая вступать в полемику, но молча протестуя против определения «скромное». А Аарон, расплывшись в кровожадной улыбке, вдруг сообщил: — Кого как, а меня все устраивает. Готов быть исполнителем. — Аарон! — негромко прикрикнул Виктор. И, осознав неуместность взятого тона, уже мягче добавил. — Это плохой вариант, ты сам понимаешь. — Зато единственный, что не может не облегчить вам выбор, — с очаровательной улыбкой уточнил Дюжарден. — Подумайте, всего три древние безмозглые головы — и мир во всем мире. Кому как, а Джеймсу лишних пояснений не требовалось, по крайней мере для понимания сути вопроса. Головы. Что ж, достойная плата достойному джентльмену! Очень захотелось подняться и отвесить ухмыляющемуся гаду хорошую затрещину. Как же это низко — прийти и так откровенно глумиться, зная, что условия изначально невыполнимы. Глав Совета не любил никто, по крайней мере Джеймсу такие снисходительные к чужим порокам особи не попадались. Более того, многие желали им смерти. Но поднять руку на старейшин — значит поднять руку на сам закон, на основы мироздания. Этого не простит им даже злейший враг убитых. Для Герцогини и самого Джеймса это будет означать, что до конца дней — скорее всего очень быстрого — за ними и их семьями будут охотиться абсолютно все бессмертные. Для Виктора и его людей — неплохую попытку развязать новую войну между охотниками и вампирами. А для всего остального сообщества — хаос и грызню. — Если это единственное предложение, то, боюсь, разговаривать нам больше не о чем, — Герцогиня, очевидно, пришла к тому же выводу. — Прошу ответить прямо: мы можем обсудить какие-либо иные условия? Если нет — будьте добры покинуть мой дом. — Даже та-а-ак? — Дюжарден, кажется, действительно удивился. — Позволите сотням невинных погибнуть, лишь бы сохранить жизни трем не лучшим представителям нашего вида? Очень… гуманно, леди Ло. Но я настаиваю на озвученной цене. — Лично я… — вновь открыл рот Аарон, но в этот момент герцогиня резко встала. Глаза ее пылали алым, во рту сверкнули клыки, которые она больше не пыталась прятать. — Вон из моего дома, — она уже была готова убивать и умирать, но все еще не повышала голоса. — Сию минуту вон. Если вы действительно не понимаете, почему мы не можем принять это безумное предложение, то я не желаю продолжать этот пустой диалог. Джеймс неосознанно напрягся, готовясь в любой миг броситься в бой. Но Дюжарден лишь поджал губы и с отвратительным скрежетом отодвинул стул, вставая. Злым он не выглядел, скорее… уязвленным? — Как хотите. Мое дело предложить. Ну точно, еще и дверью хлопнул. Несмотря на царящее в комнате напряжение, Джеймсу стало смешно. И чуть более понятно.