Клыкастые истории

Леона он нагнал в трех улицах от дома, на краю парка. Ночной сумрак и отсутствие фонарей делали обманчиво хрупкую фигуру практически неразличимой для человеческого глаза, но для вампира мир был куда отчетливее. — Что тебе надо? — равнодушно поинтересовался Леон. И аж поперхнулся ненужным воздухом, когда Джеймс грубо схватил его за плечо, разворачивая к себе лицом. Самоубийственная смелость, рожденная безысходностью, дала интересный эффект: сильно, до боли впиваясь пальцами в худую руку Дюжардена, Джеймс не испытывал ни капли страха. Напротив, какой-то внутренний голос уверенно твердил: ТАК можно. Теперь уже все можно, потому что хуже все равно не будет. А боль в ослабленном теле, которое заставили тащиться по холодной улице, лишь добавляла злой решимости. — Все то же, — хотелось заговорить, а вышло почти зарычать. — Все сказал? — Все, — забавно, но вырваться Леон не пытался, глядя с удивлением и настороженностью. Хотя чего бы ему, неуязвимому, бояться изломанного полукалеку? — И, мне кажется, вы тоже уже все сказали, раз указали на дверь тому, кто предложил помощь. — Помощь? — Джеймс сам удивился, с какой легкостью тряхнул собеседника, заставив от неожиданности клацнуть зубами. — Помощью ты называешь свой безобразный ультиматум? Или любование чужим отчаянием? Хочешь, чтобы я что-то сказал? О, я скажу. — Отпусти, — Леон, совладав с первым шоком, дернулся, освобождаясь из хватки. Много сил ему на это не потребовалось: несмотря на новообретенную самоуверенность, в драке у Гранта не было бы ни единого шанса. Но драться он и не планировал. Вместо этого освободившаяся рука без раздумий вцепилась в ворот джинсовой куртки, на этот раз тряхнув всесильного вампира уже за шкирку. В другой ситуации Джеймс сполна насладился бы ошарашенным выражением на бледном лице, но сейчас мог думать только о том, как донести мысль до этого наглого… мальчишки! Да, именно мальчишки. И это осознание внезапно поставило все на свои места. Сколько Дюжарден прожил за вычетом лет беспамятства? На момент обращения ему в лучшем случае было восемнадцать, а вампиром он пробыл… сколько, года три-четыре? Ну всяко не больше десяти. — Что, окружающие отказались плясать под твою дудку и ты решил обидеться, как дурной ребенок? — удивительно, но взгляд на Леона как на зарвавшегося юнца, а не злобного расчетливого противника, внезапно сделал мир проще и понятнее. И вселил уверенность в своем праве, настолько заразительную, что она, кажется, передалась и самому Дюжардену. Во всяком случае, вырваться он повторно не попытался. — Разумеется, что может быть важнее твоего тщеславия и амбиций! Уходи, проучи нас, проклятых скучных консерваторов. Это же ничего не будет стоить, разве что сотен невинных жизней. Но тебе же не впервой смотреть, как по твоей милости льется кровь! — Это ваш выбор, не мой, — клыки Леона мгновенно удлинились, отчего-то подумалось, что, будь он котом, прижал бы уши и вовсю шипел. — Вы можете просто согласиться и никто больше не пострадает! — Никто? — Джеймс вновь испытал желание отвесить юнцу пощечину за такую откровенную издевку… и вдруг споткнулся о собственную мысль. — Так ты действительно не понимаешь, о чем просишь? — И о чем же? — сухо спросил Дюжарден. Он даже скалиться перестал и теперь выглядел так, будто очень старался не показать, что растерян и этим смущен. — В последний раз, когда вампир осмелился убить одного из глав Совета, на него объявили охоту. Каждый, вне зависимости от личного отношения к этому старейшине, считал священным долгом найти и покарать убийцу. И всех, кто ему помогал. Весь его клан вырезали меньше чем за два месяца. А от грызни за освободившееся место земля дрожала еще не один десяток лет. Ты хоть представляешь, что случится со всеми нами и с сообществом, если погибнут сразу трое? — Может это именно то, что нужно сообществу, — запальчиво возразил Леон, ужасно напомнив себя прежнего. — Скинуть древний гнет и начать уже самим решать свою судьбу. — Как ты себе это представляешь? — плечо от приподнятого положения уже болело нещадно, пришлось сдаться и отпустить чужой ворот. Но совсем разрывать физический контакт не хотелось, будто это как-то могло помешать юноше уйти в любой момент. Поскольку попыток воспротивиться такой фамильярности Дюжарден не предпринимал, Джеймс уже куда осторожнее взял его за предплечье и слегка потянул, вынуждая двигаться в сторону парка. Стоять и обсуждать такие вещи под окнами у смертных становилось все опаснее. — Мы убьем злых старейшин, поднимем флаги нового мира и пойдем дружно в светлое будущее? Не будь глупцом, Леон. Никто не любит власть имущих, пока ими не является. Многие охотно поддержали бы идею свержения старейшин — но лишь затем, чтобы занять их место. И в итоге от резни выиграют только те, кто сможет пробиться наверх. Я уж не говорю о том, что сейчас главный кандидат на мировое господство — неубиваемый маньяк. Хочешь его вместо Совета? А?! — А ты, видимо, хочешь, чтобы я простил и забыл? — стоило им укрыться под сенью деревьев, Дюжарден вдруг встал как вкопанный. — Позволил им просто жить и радоваться после того ада, через который мне пришлось пройти?! — А ты предпочтешь, чтобы из-за твоей мести в ад ввергли десятки и сотни смертных и бессмертных? — прохладно уточнил Джеймс. По лицу Леона пробежала судорога. — Дело не в мести. Но я не позволю им жить. Они заслужили смерть. — А ты? — злость закипела с новой силой. Они просто теряли время, время, которого нет ни у кого. Теряли даром, из-за эгоистичного упрямца, готового положить весь мир ради собственного возмездия. А хуже всего было то, что Джеймс не сомневался: Леон хочет помочь. Но уязвленная гордость и упертость в видении мира не позволяют. — Чего ты заслужил за то, что устроил? За те жизни, что отняла твоя идиотская война? За ту дружбу, что она разрушила? Хочешь сказать, что Совет был несправедлив и ты не заслужил наказание? — Значит надо было меня казнить! — Леон сорвался внезапно. Оскалился, вырвал руку и резко оттолкнул пошатнувшегося собеседника. — Убить на месте, когда была такая возможность, а не запирать в этом чертовом гробу! Ты хоть представляешь что это такое — вечность боли и одиночества?! Когда ты каждый миг бесконечной бессмертной жизни мечтаешь только о том, чтобы это все наконец прекратилось. И знаешь, что никто и никогда не даст тебе даже шанса обрести голос, чтобы умолять о смерти. По-твоему, это — заслуженное наказание? — Нет, — Джеймсу удалось нащупать спокойствие. — С их стороны это было глупо и жестоко. Но раз уж ты хочешь поговорить о заслуженных наказаниях — чего, по-твоему, ты заслуживаешь теперь, жертвуя всеми вокруг ради собственной обиды? — Мучительной смерти? — осклабился Леон, проводя языком по клыкам и вновь подаваясь вперед. Минутная вспышка прошла, из его глаз больше не сыпались искры. Теперь он снова напоминал того Леона, с которым Грант имел неудовольствие беседовать за чашечкой кофе в первые сутки после пробуждения: нахального ради нахальства. Что ж, сам виноват. — Но ведь шанс упущен. Ты не можешь меня убить. И никто из вас не может. А теперь вы к тому же не можете меня заточить, потому что вряд ли кто-то из вас решится повторить подвиг Люция. Да, мне рассказали, что с ним стало. Забавно, если моя кровь выжгла даже его — что, как ты думаешь, она сделает с любым другим? Кто сможет выпить столько жизненной силы и не сгореть изнутри? Сколько ваших жизней для этого потребуется? — Не считал, — воспользовавшись близостью разошедшегося юноши, Джеймс в который раз поймал его, на этот раз решив не мелочиться. И с каким-то злорадным наслаждением увидел смущение и даже тень испуга в голубых глазах, когда удачно длинные волосы оказались намотаны на кулак. — Видишь ли, никто из нас не обдумывал способы тебя убить, у нас у всех есть проблемы посерьезнее твоей персоны. Но раз уж ты настаиваешь на справедливых наказаниях, давай закроем этот вопрос. Джеймс предпочел бы, чтобы где-то в зоне видимости росла осина, но пришлось довольствоваться ближайшим кустом. Леон все понял, как только в руке старшего вампира оказался гибкий ивовый прут. Стоило отдать ему должное, он даже не пошевелился, наблюдая почти с интересом, лишь дрогнул слегка уголок губ. — Ты же знаешь, что я могу убить тебя на месте? — чтобы смотреть на Джеймса, ему приходилось слегка скашивать глаза, но повернуть голову он не пытался. — Знаю, это будет довольно просто, учитывая моё нынешнее состояние, — кивнул Джеймс, поудобнее перехватывая скользкие волосы и разворачивая Леона лицом к ближайшему дереву. — Но ты ведь хотел, чтобы твои поступки влекли исключительно соразмерные последствия? — У нас, кажется, немного разные представления о соразмерных последствиях, — тихо фыркнул юноша. И зашипел сквозь зубы, когда прут резко свистнул, перечертя ягодицы огненной полосой. Придерживать руку Джеймс не собирался. Сил в нем было меньше, чем хотелось бы, регенерации Дюжардена можно было лишь завидовать. К тому же давно требующую крепкой порки задницу непозволительно надежно защищали плотные джинсы. — Ты так думаешь? — вежливо уточнил Джеймс, сопровождая слова еще одним взмахом прута. — А чего ты тогда заслуживаешь, приходя в чужой дом с видом властителя мира? Если ты забыл о таких мелочах, как уважение к окружающим, я могу напомнить. Нельзя, — удар пересек две предыдущие полосы, заставив вздрогнуть, — выдвигать ультиматумы, даже не удосужившись уточнить, чего именно требуешь. Нельзя, — розга спустилась на низ ягодиц, где на джинсах заканчивались карманы, наградив в разы более ярким ощущением, судя по рваному вздоху, — заявляться в дом к женщине и вести себя так, будто ты тут бог. Нельзя, — Джеймс постарался, чтобы полоса легла ровно сверху на предыдущую и был вознагражден болезненным стоном, — играть с чужими судьбами, чтобы доказать непонятно кому свою значимость. Нельзя ставить во главу угла месть, когда сам отлично понимаешь, что должен помочь. И не лги, что не понимаешь, если бы ты не хотел помогать, ты бы не пришел. Требования, ультиматумы, переговоры — это все лишь для того, чтобы оправдаться перед собой и почувствовать собственную значимость. Так вот нельзя обретать вес в обществе таким образом. Нельзя менять совесть на гордыню. Нельзя по глупости рушить мир, в котором тебе еще жить. И, черт бы тебя! Нельзя. Скалить. Клыки. На. Старших! Джеймс продолжал сечь в такт словам практически по одному и тому же месту, срывая с губ младшего все менее сдержанные вскрики. На последней пятерке, выданной быстро и подряд, Леон не выдержал: натурально заскулив, вывернулся из хватки, отскочил подальше и завис в полуметре над землей. Глаза его горели в темноте. — Не боишься, что поплатишься за это жизнью? — тихо поинтересовался он. Зловеще не вышло. — Моя жизнь сейчас стоит меньше, чем твое решение, — тихо и серьезно ответил Джеймс, отбрасывая прут и тяжело опираясь на дерево. Движения лишили его последних сил, как физических, так и моральных. — Ты можешь забыть на время про месть и сделать то, зачем вернулся: помочь. А можешь продолжить лелеять ненависть и обиду — в таком случае, ты действительно можешь оторвать мне голову прямо здесь и сейчас, потому что терять мне будет уже нечего. Леон наклонил голову вбок, будто разглядывая что-то очень любопытное. Затем, пожав плечами, приземлился и сделал шаг, на ходу вспарывая зубами запястье. — Тебе понадобятся силы.