Теперь, когда ты здесь

      Хуа Чэн стоял на коленях. Час, два, вечность?       Пока его любимый спал, часы и правда казались вечностью. Чистейший алый шёлк, около десятка подушек. Его Се Лянь переодет в новое одеяние и ещё крепко спит.       «Пусть спит дольше» — Думает Хуа Чэн, он держит его за руку, ни сводя глаз, осторожно оглаживая высыхающие постепенно пряди. Се Лянь не реагирует, словно не чувствует прикосновения. Се Лянь во сне безмятежен, словно не пережил ранее всех этих мук, за которые его Хуа Чэн должен не то, чтобы поклоняться ему, а просто молиться.       Возвести новый храм. Всё немного позже. Сейчас Хуа Чэну следует подготовиться к пробуждению принца и получше подобрать слова. Приготовиться к буре и по-прежнему быть в неизвестности о прощении. Имеет ли он на него теперь вообще право, хотя виноват ли вовсе?       Се Лянь немного морщится — от боли. Хуа Чэн понимает это и шлёт себе проклятия. Он лбом касается тыльной стороны ладони своего Се Ляня, что-то шепчет едва слышно, боясь потревожить сон и игнорирует выступившие слёзы. Как он мог рисковать настолько?       Иметь ребенка — это слишком много. Разве он уже не получил всё, что хотел? Пожелать большего — было его роковой ошибкой. И он понимает это только сейчас, когда не знает, что скажет любимому через пару минут. Такова расплата за всё их счастье, которое Хуа Чэн никогда не заслуживал?       Он гонит мысли прочь, когда Се Лянь вдыхает и открывает глаза. Зрение размыто, он чувствует слабость во всём теле и крепкую хватку прохладной руки. Се Лянь не поворачивает голову в сторону Хуа Чэна — не хватает сил и просто шепчет:       — Сань Лан… — Его голос, слабый, приглушенный, Се Лянь причмокивает пересохшими губами, Се Лянь почти выдыхает улыбку, и Хуа Чэн разбивается.       — Ваше Высочество… Ваше Высочество, — причитает Хуа Чэн, оставляя поцелуи на его руках, — я здесь, душа моя, я здесь.       Принц слегка гладит свой живот, словно с ним что-то произошло, и он изменился. Тогда осознание доходит до него.       — Сань Лан, ребенок… Кто у нас? — Глаза Се Ляня блестят, он слабо улыбается, ожидая ответа, когда демон поднимает на него свой взгляд, и Се Лянь видит — плачет, принц слабо касается его лица рукой, стирает дорожку слёз.       — Доченька, — произносит Хуа Чэн дрожащими губами, и Се Лянь сам вздрагивает, кажется догадываясь: от чего его Сань Лан так печален. Не сын, не наследник. Се Лянь, вероятно, не справился. Он опускает взгляд, словно ему очень стыдно.       — Прости, — шепчет он, — я не…я огорчил тебя, я…не родил тебе наследника, — Хуа Чэн смотрит на него расширенным зрачком единственного глаза. Ах, если бы в этом была его печаль, он бы не смел грустить. Хуа Чэн садится рядом на кровати и берет лицо принца в свои ладони, его голос дрожит ещё сильнее:       — Ваше Высочество, нет… Это совсем неважно, это…это наш ребенок, его подарил мне ты, нет ничего важнее этого, — Хуа Чэн сделал паузу, не решаясь продолжить.       — Тогда почему мой Сань Лан так печален? Давно всё закончилось? Мы скоро увидим нашу принцессу?       — Се Лянь… гэгэ, посмотри на меня, — взмолился Хуа Чэн, теряясь от тяжести, что легла на него сейчас, он взял личико принца в свои ладони, осторожно поглаживая, — роды были очень тяжелыми, она родилась раньше срока, — медленно проговаривал Хуа Чэн, стараясь донести до принца каждое слово, — и лекарство, которое тебе давали… из-за него всё произошло раньше. Нужно подождать.       Се Лянь даже не моргал, он выслушал речь любимого, но для него всё остановилось на «роды были тяжелыми».       — Ты…передал ей духовные силы, и она скоро поправится, да? Просто немного поспит, да? — словно не веря в то, что услышал ранее, спросил Се Лянь.       — Прости меня, гэгэ, прости, любовь моя…но так рисковать я не мог. Демоническая энергия… она…ещё слишком рано, гэгэ. Молю тебя, успокойся. Се Лянь… — Хуа Чэн на мгновение растерялся, когда принц начал пытаться вставать через адскую боль, — Ваше Высочество…        — Я пойду к своей дочке… — Пробормотал Се Лянь, уже стоя в хватке любимого, но совершенно без сил, — Сань Лан, пойдем к ней, отпусти меня… — Но Хуа Чэн знал: как Се Лянь сейчас может отреагировать, и тогда он точно его оттуда не уведет.       Он осторожно поднял любимого на руки и уложил его снова на постель, где аккуратно прижал к себе и поклялся держать столько, сколько потребуется.       — САНЬ ЛАН, ОТПУСТИ МЕНЯ К МОЕЙ ДОЧЕРИ, Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ЕЁ ХОТЬ МЁРТВУЮ, ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ? — Хуа Чэн держал его, пока на него сыпались бесконечные проклятия, которыми он и сам себя сейчас одаривал, словно чувствуя вину за то, что не позволяет увидеть Се Ляню их ребенка, словно он последний в мире эгоист.       — Гэгэ, она жива, — Сань Лан не позволял себе ни на секунду повысить тон и говорил как можно спокойнее с ним, чтобы ещё больше не расшатать Се Ляню нервы сейчас, — клянусь, Ваше Высочество. Придёт день, и ты возьмешь её на руки, я сам её принесу.        Се Лянь все ещё громко рыдал, вцепившись в красные одежды Хуа Чэна, кажется, готовый их порвать, он царапал ткань от безысходности.       — Лучше бы… я умер, лучше бы я лежал там обессиленный и боролся за свою жизнь, если бы я умер, в твоей жизни не было бы столько горя, Сань Лан, прости меня. Я такой никчёмный, что не смог подарить тебе даже здорового ребенка, ты не заслуживаешь этого горя…       Внутри Хуа Чэна похолодело ещё больше, если сильнее, чем возможно. Он установил нерушимый зрительный контакт между ними, вцепляясь в волосы принца.       — Ваше Высочество, будьте благоразумны, молю. Не смей так говорить, никогда. Моё драгоценное Высочество, ты — моя жизнь в этом мире, с радостями и с горем, и главное, что всё это — ты. Это наше горе не продлится вечность, совсем скоро ты снова будешь улыбаться и, тогда солнце осветит Небеса. Я тебе обещаю. Нет твоей вины, клянусь. Наш с тобой ребенок — это чудо, то, на что я не имел права. Это моя вина. Я хотел этого слишком сильно, я подверг тебя опасности… это за мои грехи она сейчас…       Глаза Се Ляня были стеклянными, он смотрел в одну точку, в пустоту, от слов Хуа Чэна ему становилось ещё больнее, чем уже возможно. Ещё один его дорогой человек, самый дорогой, так сильно страдал и винил себя за всё, что едва ли сердце способно выдержать. Се Лянь винил себя и за сказанные слова.

***

      — Ваше Превосходительство… — голос Шан Цинху звучал, словно сквозь толщу воды и едва достигал сознания Хуа Чэна, — в городе волнения, они, бестолковые, желают видеть Вас, совсем обезумели, я говорю им: у градоначальника теперь заботы семейные, но они как одержимые…       — Что мне делать? — Безэмоциональным голосом куда-то в пустоту бросил Хуа Чэн, — я впервые в жизни ничего не могу сделать. Мой ребенок между жизнью и смертью, мой любимый сходит с ума от горя. Значит вот, что называется бессилием, Шан Цинху? Я владею преисподней, богатствами, силой, но сейчас всё это — ничто. Это ничем мне не помогает, никак не может повлиять…у кого мне просить помощи, если сами небеса теперь в слезах и бессилие утопают?       Голос Хуа Чэна ломался всё сильнее, и, когда он понял, что не смог сдержаться, то уже не винил себя за проявленную слабость. Се Лянь мог выплакаться ему, а кому же Хуа Чэну можно доверить свою боль и слабость? Принцу сейчас хватало боли с лихвой. Сань Лан ощутил нечто вроде объятия, когда совсем потерял контроль на эмоцией.       — Не терзать себя, в первую очередь. Быть сильным постоянно — невозможно. Правите вы миром или лишь кучкой солдат — в Вас все ещё есть слабости. Если Вам послано такое горе, то непременно придёт и радость. Равновесие, Ваше Превосходительство. Когда оно есть хоть немного, становится легче. Солнце, в которое Вы так верите, совсем рядом, за этой дверью Ваша надежда. Она сейчас слабая, разбитая, но когда-то ведь и светила, помогая выбраться из мрака, — легкая, печальная улыбка все же тронула уста старого демона, — даже если Вам страшно, я хочу сказать, мой господин, идите и возьмите Его Величество за руку, будьте рядом с ним, там вся истинная сила, о которой Вы так просите.       Хуа Чэн дрожащими руками дотронулся до ручки двери, не решаясь войти. Там. там спал его Се Лянь, которого поили травами во всякий момент, чтобы он дольше спал, и ему не было бы настолько больно; чтобы он мог сохранить рассудок.       — Сколько…мог бы передать Его Превосходительство Повелитель Ветра? Ты знаешь его как никто другой. Каковы его возможности?       — Велики. Однако, это для него огромный риск, после той иглы он еще не восстановился до конца. Насколько мне известно, Его Превосходительство Повелитель Черных Вод с того дня передает ему духовные силы, как бы это ни звучало абсурдно. Этот ребенок Бога и Демона… он не может так просто умереть. Позвольте Его Величеству передать духовные силы. Как бы сложно Вам ни было это принять, но сейчас только он сам может помочь…

***

       Прошло уже две недели с тех пор как все погрузились в молчание и грусть. Ши Цинсюань, конечно, приходил, он тоже сидел с принцем, ходил любоваться малышкой, но не представлял, как держится Хуа Чэн и что происходит, когда Се Лянь просыпается.       Он смотрел на девочку и казалось, что она вот-вот откроет глазки и заплачет. Однажды он предложил лекарю остаться с девочкой, пока тот немного отдохнёт. Ему было прекрасно известно о своём повреждении, след которого теперь останется навсегда. Его духовная сила расходовалась теперь быстрее, и Цинсюаню не стоило рисковать, растрачивая её, без того, кто бы сразу же смог её восстановить ему.       Но оставшись наедине с малышкой, он не раздумывая и не останавливаясь, передавал ей духовную силу. Ровно до тех пор, пока та не открыла глаза.