Напиши меня

Я слышу, Как Чёрное море вздыхает. Со мною грустит о тебе. А дождь за окном То шумит, то стихает. И роза дрожит на стебле. Я слышу, Как Чёрное море тоскует И бьется о душу мою. И волны, Как старые карты, тасует. Надежду сажает в ладью. Я слышу, Как Чёрное море играет, В бессмертные трубы трубя. Как будто меня Своей песней карает За то, что я здесь Без тебя. Андрей Дементьев «Мелодия моря»

Хосок проснулся, отодвигая от себя прилипшего Чимина. Он нехотя поднялся с кровати, бесшумно прикрыл за собой дверь и двинулся вниз, в ванную. Отражение в зеркале встретило его давно выцветшим рыжим отливом волос, который напоминал о спокойных днях жизни, когда в доме всегда стояла тишина, иногда разводимая пением художника. Хосок улыбнулся блеклому лицу, почему-то сегодня заметно осунувшемуся. Но как и всегда, парень помнил о главном и пытался понять суть собственных переживаний. Он, как ответственный врач, заботился о себе не меньше, чем о своих пациентах. Рыжеволосый понимал, что больше переживает за Намджуна, как за своего преданного и верного друга, в то время как и о Джине он не забывал. Писатель вызывал в нём чувства умиротворённости, с ним хотелось дружить и оставаться на кухне в разгар вечеринки. Но вечеринки и так происходили на кухне, спокойствие граничило с драйвом на байке, а дружба и вовсе постепенно обрела нескольких людей... Хосок шумно выдохнул и улыбнулся себе в зеркале. — Я люблю тебя, жизнь. Я люблю тебя за этих людей. Парень никогда бы не понял, как именно люди появляются в его жизни. Почему именно Намджун сумел влюбиться в писателя с обложки, и по какой-то случайности… — Что бы ты делал, если бы я не нашёл для тебя его номер? Чон вспомнил, как в предоставленных ему документах искал номер Сокджина, как до конца притворялся другим человеком, вёл себя, как совершенно чужой для самого себя. Рад ли теперь Намджун? Не обманет ли его писатель, не оставит ли? Душ не помог прийти в себя, как и горячий чай с блинами, приготовленными на быструю руку. Медленно к столу подтянулся Чимин, что-то бубня о сладкой кровати. — Ты можешь продолжить спать, мы никуда не спешим. — хмыкнул Хосок, на что Чим только пожал плечами. — Я не стал мешать нашей парочке, — только добавил парень. — Мешать? — загадочно улыбнулся Хосок. — Там что-то Джин про море затирал, да ещё так слезливо. Думаю, он ему фантазии свои рассказывал. Хосок вскочил на ноги. «Какой же ты не внимательный, Чимин», — подумал врач и рванул вверх по лестнице. Помогая себе руками, спотыкаясь и не промахиваясь по ступеням, Хосок ворвался в комнату к парням. — Джин?

***

Байк рыжеволосого снова рычал по просторной дороге. Сегодня улицы города были куда более пустыми, чем обычно, благодаря чему Хосок всё набирал скорость. Ему хотелось заглушить сидящую внутри неуверенность за благополучие друзей и здоровье писателя. Сокджин продолжал видеть сны с участием Чимина, но с уже чёрным морем. Парни не могли выяснить, почему это произошло снова. Может это было связано с тем, что Нам озвучил свои переживания и слегка «отверг» Джина? Может это было связано с неопознанным истинным? Последнее приводило в ужас всех, ибо никто не мог понять, найти то, что приводило парня в такое состояние. Чёрное море приняло цвет нефти, по рассказам Джина оно вводило его в ужас, который нельзя было описать словами. Каждый раз, когда он полностью погружался в воспоминания, то едва не терял сознание. Войдя в комнату парней, Хосок обнаружил Намджуна, держащего на руках Сокджина. Писатель болезненно опустился головой на плечо художника, а по его щекам катились горькие слёзы. — Нам нужна ваша помощь. — тяжело дыша, просил будущий врач. Находясь с отцом Чимина, он всегда чувствовал силу, с которой был готов спасать людей. Через некоторое время он уже сидел в палате около Сокджина. Намджун не мог выдержать накаляющейся тишины, и ожидал ответа от Мистера Пака, стоя возле окна. Чимин вытирал слёзы, сутулясь около рыжеволосого, а писатель сонно моргал глазами. Он видел перед собой только тонувшего друга и бесконечно чёрную воду. Минуты тянулись слишком долго, ничто не заставляло их течь быстрее. Парни не находили себе места, переходя из одних кабинетов в другие. Анализы, кроме ухудшения сна и потери энергии, показывали вполне сносные результаты. Даже давление находилось в приемлемой норме. «В чём же дело?» — стоял вопрос. Намджун встрепенулся, когда у Чимина зазвонил телефон. Младший попятился из палаты, извиняясь за громкий звук. Но Сокджин даже не моргнул, он обездвижено смотрел куда-то в потолок и лишь иногда переворачивался на другую сторону. Когда пост сменялся, и Хосок уходил к мистеру Паку с новыми предположениями, Чимин пытался привести себя в порядок в туалете, лишь художник оставался в небольшой и прохладной палате. Его одолевали самые ужасные мысли, когда-либо приходившие ему в голову. Он начинал представлять, как последует вслед за ним или посветит ему всю свою оставшуюся короткую жизнь. Было глупо полагать, что Намджун сможет жить дальше. Без него художник не протянет и года. Он окончательно и бесповоротно влюбился. И готов был назвать это жестоким словом — любовь. Парень отвлёкся на характерные постукивания по железу. «В с х р ш», — всё хорошо различил буквы художник и развернулся в сторону постели писателя. Джин, прикрыв глаза, слабой, почти безжизненной кистью руки, стучал по держателям кровати. — Нет, Джин, — встал на колени Нам, и тут же пожалел о своих словах. — то есть сейчас всё несладко… Но я верю, что ты поправишься. Нужно только понять, как тебе помочь. «Б д р д м». — будь рядом. — Я уйду, если меня выгонит отсюда мистер Пак… Я прошу прощения за это. Намджун подполз ближе к лицу парня, и носом уткнулся тому в волосы. «Только позволь ещё раз написать тебя». Он выдохнул едкий запах больничной палаты, пытаясь ухватиться за последние нотки духов Сокджина. — Тебе нужно поспать, — простучал морзе Намджун и мягко поцеловал того в холодную кисть. Ему было тяжело оторваться от его слабых рук, поблекшего тела. Хотелось сжать в объятиях и сбежать из этой ущербной больницы. Из самой дорогой палаты из всех имеющихся, из пропахших хлоркой коридоров. Сбежать и только с ним. — Только не думай о побеге, — совсем тихо, будто бы пронеслось дуновение ветра, сказал писатель. — без меня. Показатели всё так же были в норме, а состояние пациента угасало на глазах. В нём тонула жизнь, проваливаясь куда-то далеко в пропасть, не помогали никакие таблетки. Обезболивающее не требовалось — ему не было больно физически. — Это бесполезно, — скрипнув рукой по волосам, и опрокинув голову к потолку, сказал мистер Пак. — это ментальные проблемы. В голове. Я уверен, что здесь не помогут антидепрессанты. Хосок, тебе не нужны мои знания, чтобы понять, что это такое. — Истинные? — У нас было что-то похожее на практике пару лет назад, но мы проходили это настолько кратко… Это быстро решается, понимаешь? Измены, ссоры… В конечном итоге все приходят к какому-то соглашению, и уже тогда врачи работают привычным способом. — Это будто бы фантастика, мир, созданный им самим, его проблемами. — Хосок, это совершенно антинаучно, как и вся любовь на свете. Мы можем объяснить наукой влечение, привязанность, но не… — Раз мы не можем объяснить это на уровне медицины, объясним на уровне человеческого взаимопонимания. Рыжеволосый, словно тень, скользнул из кабинета, ему хотелось понять, раскрыть это дело. Он уже не ощущал себя врачом, он чувствовал себя детективом с последним делом. Казалось, что если кто-то услышит его мысли, то сочтёт за эгоиста и бессердечного человека. Но это было не так: парень переправлял корабль со своими мыслями в другое русло, сжимал степень значимости проблем. Рыжеволосому становилось легче, когда он думал об этом, как о работе, а не о неизбежной смерти Сокджина. — А почему… — прыснул он, и рванул вниз к выходу из больницы. Парень набрал номер своей истинной и попытался сдержать свой пыл, чтобы не заорать ей во всё горло. «Мне нужна твоя помощь, нам нужно встретиться сию же минуту!» — просил Хосок, и уже покупал билеты в аэропорт, как истинная без раздумий согласилась. Она уже давно была на месте, когда он ступил с самолёта. — Здравствуй, — крепко обнял он её. — ты даже представить себе не можешь, с какой целью я приехал. — Я доверяю тебе, ты же знаешь. — кивнула темноволосая стройная девушка, поправляя свою кепку. Она усадила встревоженного Хосока в машину и, стараясь как можно быстрее добраться до своей квартиры, держалась, чтобы не выдать своего беспокойства. Но это получалось так же плохо, как и у него самого. Соулмейты перекидывались испуганными взглядами, и успокоились только тогда, когда рыжеволосый смог уснуть. Парень тихо сопел на пассажирском сиденье, а девушка включила какую-то классическую мелодию. Ей нравилось иногда вот так находиться в его обществе, не ругаться и выяснять отношения, а просто быть вместе. Она не жалела, что они лучшие друзья, соулмейты всегда друг для друга будут чем-то большим, заходящим за грань понимания. Проснувшись, когда девушка припарковала машину, рыжеволосый всё ещё был очевидно настроен на что-то серьёзное. Он подгонял её быстрее попасть внутрь многоэтажки, и наконец, сев за длинную барную стойку её кухни, принялся рассказывать о своих переживаниях. — И что я могу для тебя сделать? — спросила она, протягивая ему бокал вина. — Ты должна будешь рассказать мне о всех своих ощущениях, когда я возьму этот нож. Девушка не успела вникнуть в суть его слов, как Хосок залпом выпил красное вино, цвета спелой вишни, и схватил с полки острый предмет. Надавив острием, он оставил длинный след на внешней стороне руки, и кровь тонкой струей потекла по столу. Девушка судорожно подняла руку ко рту. — Чт-то… что ты, мать его, делаешь? Хосок безумными глазами наблюдал за её реакцией. — Тебе больно? Физически? Чувствуешь что-нибудь? — Я сейчас с ума сойду, идиот! Зачем? Рыжеволосый устало опустился на стул, а она рванула куда-то в комнату, видимо за аптечкой. Вернувшись, девушка принялась заматывать его глубокую рану, аккуратно касаясь кожи. Чон лишь тяжело вздохнул, поморщившись от зудящей боли. — Что ты хотел проверить? — начала догадываться истинная. — Я хотел проверить, есть ли у нас ещё какая-то связь, кроме моральной. Погоди… Он вырвался из её рук. — Это же… Солнце моё, — он крепко обнял девушку, позабыв о своей ране. — ты не чувствуешь моей физической боли!

***

Состояние Сокджина только ухудшалось. Когда Хосок вернулся в город и уже собрался сообщить им чудесную новость, которая могла помочь в их расследовании, друзья его только огорчили. — Он лишь голову поворачивает, когда Намджун встаёт к окну. А так… мы и слова вытянуть не можем. — плакался Чимин, вытирая рукавом слёзы. — Где твой отец? Хосок встал в самом центре кабинета, прямо перед столом, чтобы оказаться в поле зрения каждого: поникшего Намджуна, отстраненного Чимина и, откуда-то возникшего здесь, Юнги (он не мог оставить своего соулмейта в такой момент). — У меня есть вопрос и несколько предположений. С чего начать? — Говори всё и по порядку. — выдохнул Нам. У него не было сил гадать. Казалось, что в нём вообще нет сил. — Хорошо, простите за… В общем. Во-первых, у него все показатели в норме. Это больше смахивает на затяжную депрессию, но мы прекрасно с вами понимаем, что это не так. Первое предположение — его мозг в поисках соулмейта. Вопрос: вы не находите странным, что его сны участились после его сближения с Намом? Теперь глаза всех были направлены куда-то в пол, в стену, в окно… Никто не хотел об этом думать: осознавать, что губительное действие происходит из-за дорогого человека? Признать это — умереть для самих себя. — Второе предположение: мы должны дать ему утонуть в этом море. Мы должны позволить Намджуну быть с ним. Это всё явно не просто так. Рыжеволосый дал действительно глубокий повод для размышлений. Парни начали расходится, и только Чимин замедлился. — Как ты, Чимин? — спросил переживающий мистер Пак. — Нормально, пап, пока у моего друга бьётся сердце. — Я хочу поговорить с тобой. — отец многозначительно посмотрел на сына. — Ты часто бывал у меня на работе. Ты часто слышал, что на моих руках умирали пациенты. — Пап, я не хочу это представлять. Он важен для меня. — Но ты должен также помнить о других. Ты важен для матери. Ты нужен Юнги. Чимин любил мать, но на последнем воспоминании ему защемило грудь. — Я буду жить для вас, — он кивнул отцу и вышел за дверь. Чимин мог похвастаться своей преданностью перед другими. Если бы кто-то поставил его лучшие качества на чашу весов, в категории «лучший друг» определённо выиграл бы он. В этом не было никаких сомнений, именно поэтому он даже не двинулся в сторону палаты. Он нашёл Юнги, ожидавшего снаружи, взял его за руку и шагнул прочь из больницы. «Я должен позволить кому-то более близкому, чем я, вернуть друга к жизни. Намджун, я надеюсь на тебя». И тут же встряхнул головой за такие мысли. «Ты тоже родной для него». Художник добрался до палаты, слишком тихо забрался внутрь и узрел смотрящего в окно Сокджина. Он всё так же, будто бы бездумно, лежал на кровати и не вызывал за себя душевного равновесия. «Как мне вдохнуть в тебя жизнь? Почему они так уверены во мне? Кто я такой?». — Привет, — приблизился Нам и дотронулся до руки Джина. — Ты спал? Тебе что-то приснилось? Тот лишь едва различимо кивнул головой и встретился с глазами Намджуна. Он видел в них умиротворение, взгляд работал как обезболивающее. Что-то явно болело, но… что? — Может мне рассказать тебе что-нибудь? Что подняло бы тебе настроение? Если бы день был вопросом — он был бы именно этим днём, когда тяжесть взваливалась на плечи художнику, где писатель находился без сознания и так далее, так далее. Пока Намджун описывал свои картины и вложенный в них смысл, пока он рассказывал о своих любимых красках, Сокджина снова утянуло в сон. Блеклое, тусклое пространство втянуло его в себя, и писатель снова увидел Чимина. Джин надеялся хотя бы на маленький островок суши, но она всё не показывалась. В этот раз сон был самым живых из всех что были ранее, парень казалось шире открыл глаза. «А где же я сам?» — подумал он и ощутил ранее неиспытанное чувство. Сокджин судорожно пытался понять, почему он видит только Чимина. Он начал понимать, что должен отыскать себя. Сквозь сон он слышал, как Намджун продолжал свой монолог. Его голос манящей песней отдавался в голове. Возвращаясь к Чимину, он с ужасом увидел, как вода стала тягучей, друг плыл медленно и нерасторопно. Что удивляло: жидкость не втягивала Чимина в себя, он всё так же свободно плыл. — Почему я смотрю на это со стороны? — не понимал Сокджин. Намджун вторил его мыслям, их голоса сливались в один, и парень не понимал, слышит ли его сейчас художник. С каждой секундой, как только слова Нама долетали до него, вода становилась всё пластичнее, она уже была схожа со слизью, что-то меняло её состав. «Кажется она иссыхает?» — пронеслось у писателя. Это похоже на химическую реакцию: море, раньше цвета неба, постепенно темнело, становилось серым, потом чёрным, а сейчас оно становится тягучим и… — Оно иссыхает, — повторял писатель. — это действительно так. «Джин, мне нужно идти. Пожалуйста, поправляйся», — услышал парень и резко подскочил на кровати. Его сон всё не отступал и лёгкой дымкой стоял перед глазами. — Намджун, — широко раскрыв глаза, твёрдо сказал Сокджин. — давай сбежим отсюда. Художнику сорвало дыхание, он не мог нормально набрать в лёгкие воздуха. «Он…», — Нам сжал парня в своих руках, и что-то каменное упало с его души. — Если бы ты только знал… — Я понял, Намджун. — Сокджин слез с постели, покачиваясь на ходу. — я думал, что оно убивает меня, делает слабее. Но, — писатель натянул оставленную для себя одежду. — я должен был пережить это. Чтобы оно поглотило меня. — А как же Чим? — Чим? Парень остановился. А что теперь осталось внутри него? — Я кое-что понял, поэтому этот мир больше не существует. — Но как? — Намджун приблизился ближе и почти касался рукой руки писателя. — Благодаря тебе. — шёпотом произнёс он и повторил «давай сбежим». И вот парни уже бежали по коридорам больницы, огибая медсестёр. — Ким Сокджин? — остановила одна из них. — Вас уже выписали? Забегая в лифт, они услышали, как девушка звала мистера Пака. Но парни уже направлялись вниз к машине, сейчас Сокджин хочет быть только с Намджуном. Ведь, кажется, он болен навсегда.

***

Хосок судорожно делал записи в телефоне. «Я был так отчаянно рад открытию, что соулмейты не чувствуют физическую боль друг друга. Но к чему я вообще возлагал надежды на эту гипотезу? Что я пытался доказать? Может я что-то перепутал в своих мыслях. Хотя…» — Мистер Пак! — вскочил он, когда врач показался в дверях. — Мы могли наблюдать плохой вид Намджуна, полагаясь на то, что он такой из-за Сокджина. Но ведь мы все были в таком состоянии. А по моим наблюдениям... Почему я только сам изначально не спросил об этом у вас?.. — Хосок, быстрее. — Если Намджун и соулмейт Джина, это никак не может отразиться на нём, кроме морального состояния. — К чему ты ведёшь? — У вас же есть свой соулмейт, вы просто сами забыли о том… — Что мы не чувствуем физической боли? — Да! Я к тому, с чего мы тогда решили, что Джин умирает? — Хосок, — выдохнул доктор Пак. — в палату живо. Хосок потерял дар речи. Он со всей дури рванул сквозь проходящих навстречу врачей. Открыв дверь палаты, он обнаружил пустое помещение и наспех заправленную постель. — Это в стиле Джина, — прыснул отец. — они с Чимином, даже когда опаздывали на учёбу, всегда умудрялись набросить на кровать покрывало. — Я не понимаю, его перевели? Мистер Пак! Отец Чимина только громко засмеялся, ему пришлось схватиться за перила койки, дабы не оказаться от смеха на полу. — У него получилось… Хосок, у него получилось!