Случайно всю Вселенную

      Так отлично начинавшаяся Европа столь же отличным образом в итоге летит в тартарары.       Главным и чуть ли не единственным светлым пятном остаётся Марк. Который не пошатнулся, не растерялся, не допустил ошибок — сплошным упрямым «не» врезался в эстонский лёд, вколотил в него свою произвольную программу как в последний раз в жизни. И теперь сияет заполошной, чуть потерянной улыбкой не просто с пьедестала — с самой верхней его ступеньки. Чемпион Европы.       Андрею с Женей, почти как кэрролловской Алисе, надо было бежать в два раза быстрее, только чтобы задержаться рядом. Вместо этого они оступились; их малый подиум раскололся и ушёл из-под ног.       Андрея, кажется, в целом размазывает чуть меньше. Когда проходит первая дезориентация — ещё совсем недавно он летел впереди всех и был в фокусе, в самом ярком луче света, а теперь соскользнул в тень, уступив и Марку, и Даниэлю, и Денису, и так холодно смотреть на них, не имея больше с окружающим их светом ничего общего, — и когда глаза перестаёт так невыносимо жечь слезами, Андрей понемногу начинает соображать, что его дела как будто не так плачевны. Его чуть меньше развалившаяся Европа и чуть лучше удавшийся домашний чемпионат, сложенные вместе, вроде бы чуть больше тянут на путёвку на Олимпиаду. У Жени ситуация ровно по тем же расчётам выходит строго противоположной: все знаки у него расставлены в обратную сторону, и его чаша весов сейчас получается легче. А бросить на неё уже нечего, разве только опять придётся кого-то срочно заменять (лучше не надо). Думая обо всём этом, Андрей испытывает странное желание накрепко вцепиться в Женю и извиняться-извиняться-извиняться. За то, что, кажется, отобрал олимпийскую квоту, которую Женя минувшей весной помогал тащить из Стокгольма, намертво вгрызаясь в лёд. За то, как погасли глаза Жени ещё до объявления его оценок за произвольную — он, похоже, уже тогда понял, что на Европу все приехали биться насмерть и что с такими ошибками в этой борьбе уже не выжить. За то, что квот меньше, чем спортсменов, которых теми квотами поманили; за то, что федерация играет ими, как в шахматы, в чатурангу какую-то безумную и чудом ещё никого не сломала — или уже да?...       Ни в чём из этого нет злого умысла Андрея, ни в чём из этого он не виноват. Но на душе почему-то гадко и муторно, словно он лично делал всё для того, чтобы Женя провалился на Европе.       Может, и правда стоит извиниться. Вдруг от этого станет хоть чуточку легче на душе.       Из номера, который занимают на двоих Женя и Марк, не доносится ни звука. Глухая тишина, будто внутри и нет никого. С Марком понятно: его таскают по интервью, то поздравляют, то задают сколькие вопросы и иными способами мучают публичностью. С Женей определённости никакой. Но если он после произвольной не психанул и не умчался в ночь бродить по подтаивающему Таллину — должен быть здесь. Андрей мнётся перед дверью, безуспешно пытаясь подготовить более-менее стройную покаянную речь, и наконец неуверенно стучит.       Дверь неожиданно легко подаётся под его рукой. Она и не заперта, оказывается, прикрыта только.       Женя сидит в кресле у окна, подтянув к себе длинные ноги, заткнув уши наушниками, и что-то читает. Когда Андрей подходит ближе, становится видно, что это какой-то конспект; а когда Женя, вопросительно вскинув голову, вынимает из ушей капельки наушников, можно расслышать, что там не музыка, а бубнит текст.       — Ты время вообще видел? — удивлённо спрашивает Андрей. Они уже на произвольные выходили поздно, а сейчас ещё позднее. Только Жене, наверное, и могло прийти в голову в такое время глушить боль от поражения учёбой. — Ночь на дворе.       — Видел. А ещё расписание сессии видел, — вздыхает Женя и скользит по страницам конспекта прозрачным от усталости взглядом. — Я что, дверь не закрыл? Вот замечательно. Нам бы так номер обнесли, чего доброго. Хорошо, что ты пришёл и заметил. Ты что-то хотел?       — Ага, — Андрей переминается с ноги на ногу. Женя не выглядит раздражённым, только бесконечно вымотанным. Ещё секунду Андрей думает, стоит ли его сейчас дёргать, потом решает, что глупо убегать, раз уже пришёл и в любом случае дёрнул. — Хотел спросить… ты не злишься? На меня? За итог?       Он уже видел эту мимику и помнит её: Женя снова моргает так, словно не понимает смысла говорить об очевидном.       — На себя? Злюсь. На тебя? Мне не за что, — говорит он. И вымученно улыбается углом рта: — Ты же не выдёргивал из-под меня лёд. Не-а, прыжки я расчудесным образом сорвал сам. С меня и спрос. Ты ни при чём, и злиться на тебя мне не за что.       — Прости, — всё-таки пытается Андрей. Ему очень хочется так, чтобы всё-таки не поссориться, ни с Женей, ни с Марком. Чтобы прокаты, нервы и переделы квот с медалями были отдельно, сами по себе, а связавшая их тёплая дружба — отдельно. И чтобы они остались в этой дружбе втроём, потому что есть в их треугольнике своеобразный уют и даже будто бы немножко магии. Чтобы по-прежнему были и неловкие, но солнечные шутки на катке и за пределами катка, и побег от журналистов с вежливо-защитным «извините!», и звенящий дзен пресс-конференции, на котором они негласно соревнуются, кто аккуратнее обогнёт вопрос, а после выясняют, кто и что всё-таки ляпнул, что теперь с этим делать и можно ли безмятежно жить дальше.       Но это, видимо, теперь уже когда-нибудь в другой раз, в другой сезон и вообще непонятно когда. Потому что до Олимпиады их триумвират как будто не продержится.       Женя небрежно машет рукой, мол, не бери в голову — а в следующий миг в двери скребётся ключ-карточка, и в номер проскальзывает взъерошенный Марк. Как будто чувствует, что Андрей готовится помянуть его всуе.       — Вы чего тут? — звонко спрашивает Марк. Он взъерошенный, но при этом удивительно не умученный вопросами журналистов, на нём поверх спортивной куртки до сих пор надета золотая медаль, и в целом он выглядит так, словно одновременно и стыдится того, как радостно сияет, и не сиять тоже не может, потому что свет хлещет изнутри, из раскрытого настежь сердца, и пытаться его потушить так же бессмысленно, как бросаться с огнетушителем на солнце. Впрочем, свет быстро тускнеет, когда Марк внимательно рассматривает Андрея и Женю. И с подозрением спрашивает: — Хороните себя, что ли?       Женя отводит глаза и пытается снова нырнуть в конспект. Андрей же виновато разводит руками — ну да, у них по лицам издалека видно, что результатами Европы их морально разбросало так, что теперь никак обратно не собраться, — и позволяет себе озвучить тревожную мысль: — Да вот, думаем, с какой вероятностью нас теперь с позором выгонят из олимпийской сборной. Как-то это всё… невесело.       — Да ты-то не вибрируй, — замечает Женя. У него не по делу убийственно спокойный голос для тех слов, которые он произносит дальше: — Меня выгонят. А ты поедешь в Пекин. Вот и вся математика.       — Отставить математику. Она у тебя траурная какая-то, — просит Марк. Он тоже замечает, как пугающе по-мёртвому это звучит, и немедленно спешит выручать и воскрешать. Отбирает тетрадь, за которой Женя до последнего пытается спрятаться, и ласково убеждает: — Это всё твои домыслы. Ты сидишь и накручиваешь себя раньше времени. И считаешь ещё неправильно. Забываешь учесть направление ветра, ретроградный Меркурий в третьем доме и ещё миллион всяких факторов, на которых гадать при выборе будут. Может, все втроём в Пекине будем. А?       Марку удаётся произносить слова как-то так, что Андрей сразу им верит. Они тёплые, они лёгкие и от Марка почему-то звучат так, словно ему просто пожелать достаточно, чтобы все пожелания сбылись. Женя же смотрит исподлобья, недоверчиво. Он как будто толкает перед собой ледяную стену, от которой слова, даже такие колдовские, как у Марка, бессильно отскакивают.       — Ладно, тогда так. Если ты вдруг и правда не поедешь на Олимпиаду — хотя бы обещай за нас болеть, — просит Марк, пытаясь пробиться другим способом. И с улыбкой стращает: — Иначе мы потом все неуспехи публично свалим на то, что ты за нами не следил. Обещаешь?       — Когда, — поправляет его Женя. У него в голове со всей очевидностью прокручивается та же цепочка расчётов, что и у Андрея, только с совсем уж бескомпромиссным результатом. — Когда я не поеду на Олимпиаду.       — Если, — упрямится Марк. Их взгляды сталкиваются: пылающий тёмно-серый и прозрачный золотисто-зелёный, горячий неумолимый напор с прохладной мрачной отрешённостью. — Ни фига ещё не ясно, Жень. Пути нашей федры неисповедимы. Я на их решения ни копейки не рискну поставить. В казино, и то шансов больше.       Женя поджимает губы так, что они становятся тонкие-тонкие и совсем белые. Он словно горечь глотает этим движением. И Андрей вдруг понимает, так отчётливо, словно только этих белых губ ему для озарения и не хватало: Женя вот прямо сейчас старается отпустить дерзкую мечту об Олимпиаде, за которой они втроём гнались, кажется, с осени, с самых контрольных прокатов. Старается смириться с тем, что борьбу за квоту он проиграл, чтобы дальше было не так больно. А тут Марк со своим упрямым если — снова тревожит мечту, сейчас больше похожую на зияющую рану. Андрей понимает это так ясно, словно его самого собственные ошибки отцепляют от Олимпиады прямо сейчас. И пытается вмешаться, мягко просит: — Марк, не надо. Пожалуйста. Ты не помогаешь, честное слово.       А Марк уже настроился спасти все больные души; что возражения Андрея, что читающееся у Жени на лице «оставь меня, я сам умру» только сильнее его распаляют.       — И ты туда же! Что, тоже собрался никуда не ехать? — укоризненно восклицает он, отмахиваясь от Андрея. И снова полностью переключается на Женю: рывком наклоняется к нему, хватает за загривок, вплетает пальцы в светлый затылок. И горячо говорит: — Слушай. Нет, слушай! До фига всего ещё может случиться. Федра может забыть, как выглядят цифры, и начать бросать монетку, решая, кто поедет, а кто нет. Может потребоваться замена в случае, если Миша, Андрей или я окажемся не в состоянии. И если вдруг мне оторвёт ногу перед Олимпиадой…       В этом месте Женя впервые вскидывается, и из-под старательно удерживаемой маски прохладной отрешённости вдруг прорывается живое, горячее, отчаянное.       — Ну ты ещё фокусничать начни, Марк! Ногами разбрасываться! — вскрикивает он. И с угрожающим присвистом обещает: — Если перед Олимпиадой тебе оторвёт ногу, я её обратно пришью, и ты всё равно поедешь в Пекин. Понял?       Они снова сшибаются взглядами, только на этот раз от них обоих почти летят искры, и у Андрея руки сами тянутся их разнять, пока всё вокруг не заполыхало.       — Я запрещаю тебе эту упадническую херню! — почти приказывает Марк. Ещё сильнее перегибается вперёд, упираясь лбом в Женькин лоб, и эта разворачивающаяся перед Андреем картина всё меньше похожа на дружескую беседу, а всё больше — на чёрт знает что. — Если федерация скажет тебе поехать в Пекин — пусть даже это произойдёт в самый последний-распоследний день, пусть даже потому, что меня разорвёт на ошмётки и разбросает на все четыре стороны, — ты поедешь. И там раскачаешь стадион, расплавишь лёд и лишишь комментаторов дара речи. Потому что я тебе говорю: встань, блин, и иди!       Женя смотрит на него снизу вверх и загнанно дышит.       — Я вам точно не мешаю? — уточняет Андрей. В какой-то момент он начинает чувствовать себя лишним; потом Марк выпрямляется и переводит на него тёплый взгляд.       — А ты что жмёшься в сторонке? Это всё, между прочим, к тебе тоже относится. И ты иди сюда, — зовёт он. Одна его рука продолжает блуждать у Жени в волосах, другую он приглашающе протягивает навстречу. После секундной заминки Андрей послушно подходит. Тёплые пальцы Марка ложатся ему на шею, успокаивающе трут и разминают загривок — но почему-то вместо того, чтобы успокоиться, Андрей вдруг рассыпается. Его снова скручивает рванувшимися к горлу рыданиями; он всхлипывает и утыкается лицом Марку в плечо, пряча вмиг покрасневшие, влажно загоревшиеся глаза.       — Откуда вы такие только свалились на мою голову. Что ж мне вас, на себе дальше по сезону тащить, — бормочет Марк, с готовностью обнимая. И вдруг порывисто признаётся: — Да если б только от меня зависело! Я бы, честное слово!... — он сбивается, потом продолжает тише: — Я бы хотел, чтобы в Пекине — вот так же, с вами. В чемодане бы вас обоих провёз, да на таможне поймают. Вы такие хорошие. У нас же идеальный треугольник силы получается, вы разве не чувствуете?       Андрей мельком думает, что пока чувствует лишь угол, завязанный на неунывающего, такого сильного, такого нужного Марка, — а потом чувствует, как его касается рука Жени, и тянется навстречу в ответ, ощупью находя плечо.       Треугольник замыкается.       Они долго стоят так, беспорядочно обнимаясь, соприкасаясь лбами; потом, стараясь не шуметь, сдвигают две кровати и лежат на них вповалку, рассматривая золотую медаль Марка и болтая о всякой ерунде. Наутро они наверняка пожалеют о том, что никак не могут друг от друга отцепиться, несмотря на запредельно позднее время. Наутро их будет валить от недосыпа, а тренеры будут на них орать, что рано превращаться в желе, потому что необходимость катать галку никто не отменял. Но сейчас все проблемы гаснут, уходя куда-то глубоко на задний фон, становятся незначительными, и перестают саднить истрёпанные нервы. Марк словно окружает их щитом, сквозь который не проходит истерика олимпийского отбора. И у Жени на лице наконец пробивается не вымученная, искренняя улыбка, и Андрей чувствует, как из груди впервые за несколько часов уходит рыдающая боль. Это стоит утреннего нагоняя.       Стоит всего.