Случайно всю Вселенную

      Марк знает, что гала-концерт — это красиво. Когда каток не залит привычным белым режущим светом, а интересно погружён в синюю тьму. Когда нет ни судейской панели, ни готовых ужалить сухих цифр, а есть только отзывчивый зал и показательный номер, в котором можно всё, что угодно: дурачиться, выпендриваться или выворачивать наизнанку душу в проникновенной постановке, зная, что судить и осуждать не будут. И в конце обязательно все танцуют что-нибудь массовое и затейливое — частью чего Марк, как один из победителей, непременно будет.       Вот только до этого массового и затейливого ещё дожить надо. И ему, и Андрею, и Жене. Дожить и желательно пережить.       Марк предполагает, что за гала их рано или поздно убьют всех троих, потому что подготовку они превращают в фарс.       Ночь после произвольной программы они непозволительно затягивают. Виноват в этом в первую очередь Марк: он видит, что пока они перебрасываются дурацкими шутками и болтают обо всём подряд, Андрею и Жене становится легче. Они понемногу оживают, начинают улыбаться ярче, и глаза смотрят уже совсем не так обречённо. Замечая это, Марк из кожи вон лезет, только бы друзья воспрянули духом окончательно. Он старательно уводит разговор как можно дальше от скользких тем, шутит и сам подставляется под шутки, потому что когда вот так, между собой и беззлобно, то и не обидно совсем. Они кончают тем, что начинают хохотать так громко, что даже через стенку слышно, и, похоже, отчётливо и не через одну. Иначе как объяснить, что среди ночи под дверью вдруг материализуется Светлана Владимировна, желающая узнать, откуда в комнате её подопечного взялась стая гогочущих гиен.       Спрятать Андрея под кровать и сделать вид, что весь ор и хохот исходил от них вдвоём с Женей — решение само по себе тупое, но Марку почему-то кажется, что Андрей получит знатный нагоняй, если его найдут глубоко заполночь в чужом номере. То, что это решение в итоге срабатывает, — ещё тупее. Пока Марк суетливо мельтешит перед Светланой Владимировной, отвлекая её и стараясь убедить, что это он просто на радостях никак не может угомониться, только и всего, Женя с невинным лицом следит за тем, чтобы Андрея было не очень видно из-под кровати. Кажется, даже в самом деле частично заслоняет его своими длинными ногами.       Невероятно, что они втроём так слаженно решились на это, и ни один не возразил.       Невероятно, что это в итоге прокатило. На первых порах.       Утром их всё-таки ловят с поличным. Потому что, отделавшись от Светланы Владимировны, они болтают ещё где-то с час перед тем, как уснуть на сдвинутых кроватях, всё так же беспорядочно переплетясь руками и ногами. Потому что утром будильник худо-бедно срабатывает у одного только Жени, и этого оказывается недостаточно, чтобы заставить троих сонных парней продрать глаза. Это всё было предсказуемо, если честно. Сразу было ясно, что примерно тем и кончится.       Сначала Марку кажется, что они легко отделались: он от Светланы Владимировны получает только беззлобный втык, даже на приличную головомойку не похожий. Несколько запоздало до него доходит, что у него ситуация особая, потому что на шее до сих пор висит только что выигранная золотая медаль, как индульгенция. Ни у Жени, ни у Андрея такой брони нет — более того, при желании можно даже сказать, что чемпионат они провалили. И, весьма возможно, им двоим сейчас их тренеры в воспитательных целях отрывают головы. Как неиспользуемые части тела. И всё это пока Марк отделывается лёгким внушением и просьбой не расшатывать дисциплину.       А как её не расшатывать, когда Андрея и Женю той дисциплиной сейчас можно (фигурально) в гроб вогнать.       До самой репетиции галки Марк нервничает, натуралистично представляя себе картины жестокой расправы. Даже чересчур натуралистично — живое воображение сейчас ему только мешает. И дело усугубляется тем, что от товарищей ни слуху, ни духу. Марк пишет Андрею, пишет Женьке, но не получает в ответ ни слова. Пишет опять, а потом ещё несколько раз — а затем его, так и не дождавшегося хотя бы ответного «мяу», выдёргивают из телефона и ссылают на репетицию.       Вот реально, как в ссылку отправляют — в одиночное заключение причём, потому что на репетиции опять же ни Женьки, ни Андрея.       С ними наверняка всё в порядке (что им сделать-то могли, максимум по ушам съездить или ремнём по жопе пригрозить, они всё-таки олимпийский резерв страны и надежда мужской одиночки как-никак, их надо экономить), но поди теперь объясни это тревожно разбушевавшемуся воображению. Марк нервничает. Его перед прокатами меньше потряхивало: тогда он мог сосредоточиться и сделать всё, что от него требовалось. Сейчас же указания хореографа то и дело пролетают насквозь от одного уха до другого и в голове не задерживаются.       В разболтанном виде, то и дело отхватывая порицание за невнимательность, Марк пребывает, пока на репетицию, в дополнение к солирующим чемпионам, не подтягиваются остальные участники гала. И не выясняется, что Женя с Андреем восхитительно живы.       Правда, попытка Марка подкатить с ним с разбега и выяснить, сильно ли их убивали за полуночничание и не сломали ли ненароком, немедленно пресекается на корню. У хореографа своё концептуальное видение рисунка общего номера. И заключается оно в числе прочего в том, чтобы максимально проредить парней, разогнав их по разным углам катка. И принципиально их друг к другу не подпуская почему-то: они даже на расстояние вытянутой руки ни на миг не сближаются, и Марка это раздражает. Он даже короткого вопроса ни одному, ни другому задать нормально не может; лица из-под медицинских масок нечитаемы, а непонятные махи головой, которые ему через каток пытается транслировать Женя, ни фига не объясняют и уж тем более не успокаивают. Марку только и остаётся, что гадать по обрывкам прокатов, насколько это возможно.       Получается так себе. Марк только предполагает, что ребятам, неизвестно какими методами, очень сильно накрутили уши и хвосты, и теперь парни стараются. Чтобы хоть на галке реабилитироваться, или что-то ещё доказать, или что им там в головы вбили. Это заметно и по Андрею, который напряжённо и отчаянно-красиво замирает в пролётных позах, и по Жене, который так глубоко ложится в гидроблейде, что трёт плечом по льду. Марку это надрывное старание агрессивно не нравится — ну увольте, несмотря на всю красоту гала, расшибаться ради него как ради основного чемпионата, это перебор и даже как будто истерика, — и, едва бесконечно тянущейся репетиции приходит конец, он стрелой летит через каток.       — Как вы? — требует он, вылавливая Андрея и Женю. Стягивает медицинскую маску, чтобы не жевать слова через неё. Слышит жёсткий окрик, натягивает маску обратно на нос — и тут же опять снимает, потому что сквозь неё всё ещё неудобно, как сквозь забрало. — Что с вами делали? Сильно ругали? Жгли калёным железом, клеймили за непристойное поведение? Мне не нравятся ваши глаза. Говорите со мной, пожалуйста, или я решу, что вы там и умерли. И начну вас воскрешать, не знаю пока, какими способами, и не факт, что вам понравится. Ну? Пожалуйста?       — Спокойно. Честное слово, мы не умерли, — глухо говорит Женя сквозь маску. И, судя по движению ткани на лице, пытается улыбнуться — но глаза не улыбаются совсем. Сейчас это очень-очень видно: они опять погасшие, как вечером после произвольной. Словно присыпанные ледяной крошкой, такой же, в какой сейчас измазано Женино плечо. Марк рассеянно её стряхивает; потом тянется к лицу, сгребает с Жени маску и всё-таки успевает увидеть эту улыбку, больше похожую на судорогу губ, прежде, чем Женя отшатывается, в непонимании округляя рот:       — Ты что?       — Марк, ты только не нервничай так, — вмешивается Андрей. Приобнимает за плечи, просительно заглядывает в глаза, и Марк чуть выдыхает: у Андрея в глазах посветлее. — Нас всего лишь выругали и обозвали нехорошими словами. Даже на дыбу не сажали. Мы вполне себе живые. Не переживай так сильно. Оно того не стоит.       Марк хочет возразить, что очень даже стоит, что переживать за своих друзей — очень естественная вещь, что иногда слова, острым жалом вознившиеся под сердце, оказываются лишь немногим лучше дыбы. Но вместо этого лишь свирепо сопит, снова отряхивая Женькино плечо: ледяная крошка на нём упорно не тает, и умом Марк вроде бы понимает, что просто на катке холодно, а в голову всё равно упорно лезет сказка про Кая и осколок зеркала в замёрзшем сердце.       Их снова сердито окрикивают из-за спины — masks, masks! — и Женя покорно вновь надевает свою, а Марк только отмахивается: мешают. Говорить нормально не дают, увидеть лиц как следует не дают. Так бы и дальше игнорировал, но снова вмешивается Андрей. Натягивает маску Марку на самый нос, ласково сверкает голубыми глазами и поясняет: — Будешь так плевать на правила, тебя посадят. В карцер и в карантин. Оно тебе надо, в карантине сидеть вместо гала? Я бы вот не хотел.       Марку не только не надо, но и нельзя. Он будто бы единственный заботится о том, чтобы у его товарищей психика не потрескалась от давления со всех сторон. Только эта мысль и удерживает его от того, чтобы не начать снова с воплями выпрыгивать из маски; в карантин и в карцер ему нельзя. Так и быть, минут пятнадцать-двадцать он потерпит.       За бортиком его ловит Светлана Владимировна и больно дёргает за ухо, как маленького. Отчитывает и за запоротую в салат репетицию (Европа ещё не кончилась, если кое-кто не заметил!), и за выкрутасы с маской, и уже жёстче припоминает утренний прокол. Марк трёт покрасневшее ухо и молчит. Слова странно падают в него, никак почти не отзываясь; ему не больно и не обидно. Он уверен, что компас у него внутри, указывающий сейчас в первую очередь на людей, а не на ледовые фигуры, — самый правильный на свете.       После репетиции Марк ловит Андрея и Женю в коридорах отеля и подбивает их удрать гулять по городу. Парни уговариваются с трудом — у них в зрачках плещется сомнение напополам с тревогой, — но Марк умеет горячо-горячо убеждать.       Они втроём бродят по Таллину допоздна, рассматривая достопримечательности и магазинчики, пока вокруг них не начинает закрываться вообще всё. Потом, по возвращении Марк убалтывает Андрея заглянуть к ним с Женей; они распечатывают свежекупленную колоду карт и долго-долго играют во все известные им игры — сперва просто на интерес, потом на дурацкие желания, — пока от усталости не начинают слипаться глаза.       Хорошо, что гала завтра назначено не с самого утра.       Потому что назавтра будильник снова срабатывает только у Жени, и этого опять катастрофически недостаточно. И ещё им всем троим снова светит головомойка, гораздо более фееричная, чем вчера.       (Только на этот раз Марк ни Андрея, ни Женю не оставит, ни на шаг от них не отойдёт и снова ломать их не позволит.)       (В конце концов, он Спаситель или где.)       (Так спасай, если вызвался.)