Случайно всю Вселенную

      Снова они втроём встречаются в Москве, где им должны выдать олимпийскую экипировку. И, по совместительству, в тот же день объявить, кому той экипировкой воспользоваться по назначению почти наверняка не придётся.       Погода, как специально, отвратительная: с утра обещают снегопад, к обеду природа успевает передумать и начинает лупить градом. В разгар января-то. Окончательно климат спятил. Крупные градины нещадно молотят по голове, плечам и спине, стоит только показаться на улице; на десять секунд высунешься из-под крыши, а обратно будешь заползать весь в синяках.       Одному-единственному человеку в мире только и может прийти в голову радоваться такой погоде, как родной.       Первое, что делает Марк при встрече — суёт Жене под нос целую пригоршню градин. И воодушевлённо заявляет: — Смотри, прикольные какие! На жемчужины похожи, да?       Женя оторопело смотрит на протянутую к нему почему-то лыжную перчатку. Там, в самом центре, как в горсти, горкой сложены ледяные бусины молочно-белого цвета, почти ровно круглые — но удивительно не это, а то, как Марк заморочился их собрать. Он бы еще снег с улицы точно так же потащил с собой в торговый центр. Женя удивлённо дёргает бровями и говорит: — Можно подумать, ты никогда раньше града не видел.       Ничуть не обидевшись, Марк безмятежно улыбается в ответ.       — Ты не романтик, — говорит он, продолжая разбрызгивать вокруг свою очень яркую улыбку. И, резво обернувшись, тычет перчаткой в только-только подошедшего Андрея: — Глянь, какие! Как жемчуг, да?       — Знаешь, сколько этого жемчуга у меня за воротником? — ворчит Андрей и зябко поводит плечами. — Правым рукавом махну — озеро вылью, левым рукавом махну — по озеру айсберги поплывут.       Женя с подозрением ощупывает его спину, руки и плечи поверх куртки — если Андрей надумал практически накануне предолимпийских сборов схлопотать простуду, то нужно это как-то пресекать. Сушить, отогревать — возможно, в комплекте олимпийской формы как раз найдётся достаточно тёплая одежда, чтобы укутать Андрея, если понадобится. Но куртка на ощупь кажется сухой, и всё как будто не так страшно.       — Это была очень плохая симуляция обнимашек, — замечает Андрей, задорно блестя глазами. Вытряхивает из-под куртки пару градин — вот чёрт, так про «рукавом махну», это не такая уж шутка, — и тянется к Жене и Марку одновременно. Крепко сжимает пальцы у Жени на плече и с мягкой укоризной замечает: — Я по вам скучал, а вы меня льдом встречаете. В прямом смысле слова. Это как вообще?       — Тебе же сказали, что это как жемчуг. Зачем концентрируешься на плохом? — спорит Женя, прикасаясь к плечам Андрея в ответ. Вдвоём они обнимают Марка под лопатками; Марк ахает и немедленно роняет вообще всё. Позабытые ледяные бусины звонко рассыпаются по полу и очень быстро теряются из виду.       Парням выдают олимпийскую форму — много голубого и белого и на удивление мало красного. Женю и Марка сразу уговаривают в неё переодеться и сфотографироваться, Андрей старательно отнекивается и в конце концов всё-таки уворачивается и от переодевания, и от фотографирования.       — Это же впечатление, да? Свежее. Незнакомое, — объясняет он и с восхищением гладит новенькую форму прямо сквозь пакет. — Не хочу заносить раньше времени. Мне ещё будет когда её надеть. Я надеюсь.       Дальше они вроде как временно никому не нужны и предоставлены самим себе, поэтому перебираются на фудкорт и там за одним из столиков ждут. Женя замечает, что ждать можно долго, потому что им никто ничего ни к какому времени не обещал, — ребята с ним соглашаются, но у всех троих попросту нет сил заставить себя выпустить из рук телефоны и не искать в постоянно обновляющейся ленте заветную новость.       Марк из них троих выглядит спокойнее всех. Оно и понятно: он сейчас ближе всех к олимпийской путёвке — но Женя уверен, что даже будь Марк в самом шатком положении, он всё равно излучал бы оптимизм и твердил, что всё будет хорошо, причём у всех сразу и непременно. Всем бы такое лучезарное спокойствие. Тогда как Женя вынужден положить телефон на стол, чтобы было не так заметно, как сильно у него дрожат руки. Волнение мечется под кожей колючими электрическими разрядами и заставляет то и дело вздрагивать. Сидящий напротив Андрей на нервах мелко-мелко, по-кроличьи жуёт картошку фри. И глаза у него как у кролика, круглые и испуганные.       — Мне сегодня снилось, что нас с Женькой отправили на скамейку запасных. Обоих. И взяли вместо нас Сашу Трусову, — говорит он и в тревоге обгрызает соломинку, воткнутую в стакан с колой. Женя открывает было рот, чтобы возразить, что Саша пока ещё не идентифицировала себя как мужчину, чтобы совершить такой перескок из женской одиночки, — и внезапно не обнаруживает в себе голоса, задохнувшегося где-то в горле. Тревога Андрея оказывается заразительна: она перехватывает горло и почему-то давит болью на глазные яблоки, так, будто в глазницах уже закипают слёзы бессилия. Хотя, если подумать, они давно уже на подходе: все лучшие шансы уже упущены, сейчас остаётся только ждать и ничего больше не уметь. Сделав над собой усилие, Женя всё-таки выдавливает из себя голос. И грустно усмехается: — Ну, знаешь, это ещё не худший вариант. Так нас бы отцепили красиво. С эффектным вывертом. Всё не так жалко, как просто бездарно отцепиться.       Марк поочерёдно оглядывает их, в хлам проигрывающих борьбу с собственными нервами, — и на лице у него разлито столько горькой нежности, что Жене смотреть на него тяжело: опять удушливо пережимает горло собственной раздавленной беспомощностью и глазам становится больнее прежнего.       — Как же вас загоняли, — сочувственно вздыхает Марк. — Или это вы сами себя накрутили? В любом случае — ужас какой. Я как будто не с вами за столом сижу, а с вашими тенями бледными. Нельзя же так. — Он кусает губы, словно на что-то решаясь, а потом встряхивает головой: — Ладно. Время для суперприёма — потому что потом, я чувствую, уже будет поздно. Как там в играх говорят? — ультую!       А дальше он слегка откидывается на спинку стула и вдруг начинает петь.       Это так неожиданно и по-дурацки, и вместе с тем странным образом так очень хорошо, что Женя аж забывает мрачно ждать того, как его вот-вот с треском выкинут из олимпийской сборной.       — О, Господи, скорбя, — высоко-высоко выводит Марк, фальшивя, но очень стараясь, — я прошу тебя: да минует уст твоих — и твоих, — он вдруг ломает лирический напев, энергично указывает сначала на Андрея, потом на Женю, и глаза пылают так, словно он не просто поёт, а вселенную заклинает, — эта чаша, чаша смерти…       Андрея пробивает на нервный хохот. Он прикрывает рот ладонью, пытаясь себя сдержать, но никак не может остановиться, снова и снова всхлипывая от смеха.       — Я для тебя же стараюсь, а ты ржёшь, — беззлобно ворчит Марк и утягивает у Андрея с подноса картофелинку. Окидывает Женю быстрым взглядом, удовлетворённо кивает, — а у Жени внутри впервые за последние полчаса кишки перестали завязываться невротическим узлом, а взамен в груди теплом тлеет странная лёгкость, — и разрешает: — Ну хорошо, так и быть. Насмехайтесь надо мной. Пусть я буду взят и выдан, мучим и распят, — он с нарочитым пафосом закатывает глаза. — Только не помирайте больше. Пожалуйста.       — Не будем, — обещает Женя. Тепло у него в груди понемногу расползается, заменяя собой нервический холод, а всё потому, что Марк обладает удивительной способностью раз из раза прогонять чужие страхи и рассеивать ужас. — Твоя ульта — это просто чудо какое-то. Какой маг и чародей тебя ей научил?       Марк укоризненно смотрит на него поверх пластикового стаканчика.       — Я уж и не знаю, как толще намекнуть вам, что я — спаситель ваш. Стигматы рисовать, что ли? И никто меня этому никогда не учил, между прочим. Не кощунствуй, — заявляет он.       — Никто, кроме авторов арии, да? — поддевает Андрей. И как будто хочет сказать что-то ещё — у него под рукой тренькает уведомлением телефон. Андрей замирает — в голубых глазах начинает снова пульсировать тревога, — медленно оттягивает на себя край экрана и зажмуривается.       — «Молния» пришла, — шепчет он чуть слышно. — Составы объявили.       У Жени разом деревенеют плечи и шея, их сводит нервным напряжением, и он силится не съехать в панику снова, чтобы усилия Марка не пропали впустую.       — Читай, — требует тем временем Марк. Андрей мотает головой, отказываясь открыть глаза, и Марк без тени сомнения хватается за его телефон. — Ладно, я сам. Где тут у тебя… ага, вот. Объявили состав… танцы, пары, женщины… мужчины, так! Кондратюк — ага, это я, добрый вечер, Мозалёв — слышишь, чудо, распаковывай новую форму! Самый повод её надеть!       — Третий, — тоненько напоминает Андрей, продолжая жмуриться. И очень трогательным жестом вскидывает над столешницей скрещенные пальцы.       Марк снова опускает глаза на экран. Его голос заметно тускнеет, когда он читает: — Коляда. Получается, всё-таки Миша.       Женя искренне хочет порадоваться за Марка и Андрея — они, в отличие от него, большие молодцы, они за олимпийскую мечту боролись и победили, — вот только у него что-то надламывается за рёбрами. Так, что тепло в груди разом перестаёт греть. Теперь оно ощущается совсем по-другому — так, будто внутри по рёбрам течёт мутная кровь из вскрывшейся раны.       Он же догадывался, знал, был почти уверен, что именно так и случится. Готовился, приучал себя к этой мысли. Почему же сейчас всё равно так больно?       Хочется выть, но ему даже дышать нечем.       — Жень, Жень, Жень! — тревожится рядом Марк. В два мощных рывка подъезжает вплотную прямо на стуле, беспорядочно хватает за руки и плечи. — Жень, дыши. Пожалуйста. Или я начну делать тебе искусственное дыхание. Прилюдно. Считай это угрозой. Нас за такое вставят в фанфики и зашипперят со страшным рейтингом. И жить нам потом с этим позором до конца наших дней. Жень, ну пожалуйста?       Он опять творит чудо: от его торопливых слов становится легче, и в горле снова прорезается дыхание.       — Ты очень зря меня трясёшь, — говорит ему Женя, пытаясь совладать с голосом, но слова звучат надтреснуто. Он сухо всхлипывает, запрокидывает голову и поднимает кажущиеся раскалёнными глаза к потолку — если не с голосом, так хоть со слезами бы совладать. — Вот я сейчас вздрогну… и включу вам тут Ниагару на весь фудкорт. Зачем оно надо?       — Можно, можно Ниагару, — бормочет Марк и успокаивающе гладит по локтю. — Всё можно, Жень. Потому что ты живой. Жизнь Олимпиадой не измеряется и на Олимпиаде не кончается. Понимаешь, да?       Снова слышится скрежет — это Андрей тоже тянет свой стул ближе. На шею Жене ложится ласковая тёплая ладонь.       — Жень, мы в любом случае тебя любим. С Олимпиадой или без неё, — нежно напоминает Андрей. И вдруг хихикает у плеча: — А ещё ты первый запасной, значит, точно едешь с нами в Красноярск. И там Марк тебя заспасает до исступления. У тебя нет шансов на уныние. И потом, ещё обязательно всё будет. Я в тебя верю.       Женя старательно гоняет кислород в лёгких — вдох-выдох, вдох-выдох, — пока не чувствует, что может опустить голову так, чтобы из глаз немедленно и позорно не потекло.       — А я верю в вас, — твёрдо говорит он в ответ. Находит ладонь Марка, ладонь Андрея, осторожно сжимает — и старается, старается не чувствовать, как их «треугольник силы» раскалывает Олимпиадой надвое, на тех, кто взмыл ввысь, и того, кто безнадёжно отстал. — Вы ультраклассные. И очень сильные, и заслужили эти путёвки. Теперь только… откатайтесь там так, чтобы вам самим понравилось. И чтобы ни у кого из журналистов рука не поднялась про вас гадости писать.       — Будем считать, что ты благословил нас на успех, — улыбается Марк. — Вообще, конечно, это моя прерогатива — но для тебя мне не жалко. Уступаю. Amen!       — Нет, подожди ещё, — останавливает его Женя. Желать победы при живых Юзуру и Нейтане — это будет немного отдавать издевательством, но кое-что ещё пожелать можно. — И если лидеры вдруг будут неидеальны — не забудьте их на ошибках подловить и по тем ошибкам забраться как можно выше. Я знаю, вы можете. Вот теперь — amen.       — Сло-ожно будет, — сомневается Андрей и задумчиво сдвигает брови. — Там есть уже один затаившийся дракон, который ждёт чужих ошибок. Место как будто занято.       — Ну и что. А у нас свой национальный колорит, — незамедлительно находится Марк. — Мы будем затаившимися медведями!       — Фу-у, нет! Оттуда один шаг до медведя на коньках, а это уже звучит смешно. И не фигурнокатательно совсем. Я не согласен.       — И ты тоже не романтик. Один я борюсь за прекрасное и светлое, да что ж такое?       Они болтают ещё некоторое время, и болезненная горечь понемногу тает у Жени в груди. Потом их начинают вызванивать тренеры. Первым выдёргивают Андрея, потом уходит Марк — и очень пристально смотрит на прощание, словно прикидывает, не случится ли без него чего худого. С него ещё сталось бы наплевать на то, что от него требуют немедленно явиться, встать как лист перед травой, и остаться.       Женя выходит из Плазы последним. С небес уже не молотит, но земля всё ещё усыпана крупными белыми градинами, хрустящими под ногами битым стеклом. Поддавшись порыву, Женя поднимает одну, и правда очень похожую на жемчужину.       Но, оказавшись в тёплой ладони, жемчужина тут же начинает таять и стекает водой по руке.       Всё-таки нет. Обычный град.