Пожалуйста, Грейнджер!

      Мир без магии ужасен. Это Драко Люциус Малфой осознает в первые минуты своего пребывания на территории магглов, поднимаясь с колен посреди заснеженной улицы после того, как авроры весьма бесцеремонно втолкнули его в портал. Тонкая линия плотно сжатых губ непроизвольно искривляется горькой болезненной усмешкой. К этому ты шел, Малфой?       Десять лет без магии стали его расплатой за грехи семьи, срок оказался не слишком большим. Вероятно, следовало ожидать худшего, но, стоя перед судом в день вынесения приговора, последним, чем хотелось заниматься, было предугадывание своей дальнейшей судьбы. Единственное желание Драко на тот момент — скорейшее прекращение той никчемной драмы, главную роль в которой он не смог сыграть достойно. Да и не сыграет уже. По решению Визенгамота лорд Малфой лишался всего, что имел в прежней жизни: его счета заморозили, палочку конфисковали, разрушенное поместье, что оказалось пристанищем Волан-де-Морта, стало закрыто для всех, кроме авроров. А изгнание в мир магглов наследника одного из старейших магических родов Британии было завершающей точкой этой эпопеи.       Впрочем… Ссылка к магглам казалась намного предпочтительнее заключения в Азкабане . Об ужасах магической тюрьмы можно было догадываться, только наблюдая за состоянием и поведением отца после его освобождения Лордом и повторным заключением по окончании войны. Сыну разрешили присутствовать лишь на последнем заседании, и тогда Драко, стыдясь своих малодушных мыслей, понял, что вытравить тот образ Люциуса из своей памяти вряд ли когда-нибудь получится. Осунувшееся лицо, впалые щеки, облезлые волосы, пустой взгляд и грязная потрепанная рубаха — те зафиксировавшиеся детали, которые совершенно точно не принадлежали отцу, но которые, кажется, теперь всегда будут ассоциироваться с ним. Испорченная копия… Так бы Драко охарактеризовал увиденное перед собой… нечто. Люциус смотрел отрешенно, совершенно не осознавая где находится, и стоял так, словно не владел своим телом. Был ли приговор Визенгамота в отношении Люциуса Малфоя неожиданностью? Нет, потому что в тот момент поцелуй Дементора виделся самым милосердным решением. Медленная смерть, проведенная в заточении, в разы страшнее смерти быстрой.       «Можно даже сказать, почетнее, особенно для лорда-то», — проскользнула ехидная мысль. Драко полагал, что отчасти, но он все же в чем-то да победил. Считается ли сохраненная жизнь выигрышем? Или закрыть глаза и уйти в небытие было бы легче? А спросить, увы, уже не у кого.       На кладбище к могиле матери Малфой пришел под конвоем авроров. Приговор был уже известен и привести его в исполнение стоило незамедлительно, но Драко, удивляясь проснувшейся в себе смелости, вытребовал прощание с Нарциссой. Он стоял и еле-еле сдерживал непрошенные слезы. Вот он, твой выигрыш! Две алые розы на надгробии у матери и бессильная злость. На нее, за то, что бросила. На него, за то, что возложил на их семью такую ношу. И, в первую очередь, на себя, за то, что не смог — не захотел — повзрослеть раньше.       Суровая реальность беспощадно выдергивает из воспоминаний. Драко замечает, что, оказывается, дрожит, но не может разобрать от чего, то ли от нервов, то ли от непогоды. Зимний ветер пробирается под его легкую мантию, которая совсем не подходит для этого времени года. Рука невольно тянется к внутреннему карману за палочкой, но тот пуст, и внезапно мурашками по спине скользит запоздалое болезненное осознание своей неизбежной участи. Память, словно в насмешку, подбрасывает совершенно не нужные теперь заклинания, ведь палочки нет, и дышать от этого становиться труднее. Страх сковывает тело похлеще холода: вокруг темнота и снег, а Драко один, без магии. А что… дальше? О, Мерлин! Зачем было сохранять ему жизнь, если он все равно подохнет в грязном маггловском переулке от обморожения! Немое отчаяние колет сердце, надежда умирает в безмолвной агонии. Бессилие порождает жалость к себе… Не смей, Малфой, ты все еще лорд! Так сохрани хоть крупицы гордости и не ной! Неужели ему никто не поможет?!       Говорят, существует пять стадий принятия неизбежного.       Отрицание.       — Я не умру!       Поттер умер, не по-настоящему, но все же. Умер и Волан-де-Морт, но этот, к счастью, не вернется. Когда Драко осознал, что ждет его семью с правлением Лорда, он почувствовал легкое дуновение смерти в спину, но отрицал ее. Он отвергал смерть и тогда, когда понял, что ждет его семью с поражением Лорда. У него не было времени признать тот ужас, в котором он тонул. На него легла ответственность за несчастную мать и обезумевшего отца, что он мог сделать?!       Злость.       — Ненавижу! Всех ненавижу!       Он дал волю своему гневу в тот момент, когда в зале суда посмотрел в глаза Поттеру и не увидел там ничего, кроме жалости и… понимания. Жалость — мерзкое чувство, так считал отец, и пытался привить такую же позицию сыну. Сейчас, замерзая в этом чертовом маггловском мире, б Драко ненавидел вовсе не Поттера, а только себя. За позволенную слабость… За то, что даже после смерти отца он не может оправдать его ожиданий. И от этого злость только растет.       Торг.       — У меня еще осталась гордость, торг не уместен здесь.       Депрессия.       — Но нужна ли гордость в этом прогнившем насквозь мире?       Принятие.       — Только после моей смерти…       Принятие кажется Драко невозможным. Согласится с тем, что происходит сейчас — значит покориться такой судьбе.       Говорят, у неизбежного пять стадий принятия. Малфой познал три.       Он опирается спиной на стену старого дома и медленно сползает на грязный, истоптанный снег. Скверная ирония, сейчас Драко кажется себе таким же грязным и истоптанным. И плач его тонет в темноте улицы. Никто не услышит, никто не придет, так зачем держать в себе?       Тяжелый звук сапог, мужской, отвратительный хохот, холод и сырость камеры. Драко видит это словно наяву, и он уже знает, что произойдет дальше. Малфой — аристократ, но там он не ощущал себя таковым, в той клетке он забывал и свое имя. Мальчишка вздрагивает от ржавого скрипа открывающейся решетки и не может унять охвативший его леденящий ужас. К нему заходят двое: лысый толстяк и усатый дядька неопределенных лет. Они оба пьяны и странно смотрят на арестанта. Драко только потом узнал, что во взглядах его охранников была ничем не прикрытая животная похоть.       — Эй, блондинка, как настроение? — смеется толстяк. — Нравятся условия? Не говори, что при этом змеином уродце ты жил лучше.       Издеваются… Драко старается следить за каждым их движением и молчит, не из-за гордости, а из-за страха. Раньше с ним не разговаривали. Могли пнуть пару раз, когда приносили еду, или же плюнуть в тарелку, но это происходило в угрюмом молчании. Грудь сдавливает неясное предчувствие опасности.       — Эх, красив, чертенок… — тянет усатый, прицыкивая. — Даже тут не растерял чистокровного очарования!       Они подходят ближе, а Драко отползает к стене и не может сдержать рвущегося наружу всхлипа, но тут же зажимает рот рукой. Его слабость для этих ублюдков, как призыв к действию. Раздевают мальчишку в четыре руки, на удивление, весьма аккуратно, возможно, из-за того, что он не сопротивляется. Малфой просто не может пошевелится от страха, невольно следуя своей детской привычке: «Если боишься, замри, и собаки тебя не тронут», — так говорила мама. Эти двое слишком похожи на собак.       — Какая конфетка! — стонут в ухо, и чьи-то руки грубо оглаживают бока, пересчитывают выпирающие ребра. Драко, не сдерживаясь, плачет, но молчит. А дальше следует боль. Жгучая, невыносимая, отравляющая сознание…       Где явь, а где его прогнившие воспоминания, Малфой уже не различает, мотает головой, рыдает в голос, задыхается и ощущает, как предплечье горит огнем. Ему кажется, что из темноты доносится сердитое шипение. Неужели?.. Уползти, сбежать, сгореть, только бы не видеть его, не слышать. Ледяные руки поглаживают подбородок, взгляд вытягивает душу из тела.       — Пожалуйста… — умоляющий хрип, — не надо…       А в ответ все то же шипение:       — Дра-ако, мал-ленький предател-л-ль.       Это не происходит с ним, не наяву… Драко колотит… Чем?! Чем он заслужил это? Он ведь еще ребенок…       — Мама, мамочка, — тихий шепот, — я не могу больше, не хочу, пожалуйста, помоги… Мамочка!       Рука все еще горит, и Малфой чешет ее, сдирает кожу, только бы прошло, только бы пропала метка… В реальность неожиданно возвращает вид собственной крови, а змеиный образ рассеивается. Изможденный неконтролируемой истерикой Драко устало откидывает голову назад и прикрывает глаза.       «Я посплю совсем немного, мам…»

***

      Светлая фигурка в темном переулке не могла не привлечь к себе внимание. Конечно, первая мысль мистера Кларка была о том, что мальчишка нежилец и уже не стоит того, чтобы тратить на него свое время. Но поганец казался красивым даже издали. Мертвая бледность была ему к лицу, особенно вкупе с платиновой шевелюрой. Джошуа, действуя исключительно по внутреннему наитию, подошел ближе, оправдывая свое излишнее любопытство слабостью к милым юным созданиям.       Мистер Кларк отметил, что одежда молодого человека совершенно не подходила погоде, будто тот готовился не к снегопаду, а к теплому осеннему денечку. Отсутствие теплых вещей можно было бы списать на бедность мальчишки (учитывая нищий район, в котором абсолютно случайнейшим образом оказался мистер Кларк и нашел такую прелесть), если бы не некоторые мелочи, которые Джошуа не мог не взять во внимание: приятные черты лица, не уличного пацана, а явно кого-то побогаче, и руки, не знавшие тяжелой работы.       Джошуа уже собрался уходить, когда его остановил тихий стон; мальчишка оказался живым.       Последующие действия мистера Кларка были совершены им исключительно ради собственной выгоды, но никак не из-за душевной доброты или сострадания. От этих ненужных, по его мнению, чувств, он избавился давно, после того, как отцовский бизнес перешел к нему. Ха, пусть теперь только попробуют ему сказать, что хороший товар на дороге не валяется. Валяется и еще как! Он сам убедился в этом. Мальчик необычайно красив и, вне всяких сомнений, невинен. Джошуа был уверен в этом также, как и в том, что ему тридцать восемь. Цену за такой экземпляр дозволительно и завысить. Намыть, покормить и будет просто конфетка.       И взяв будущую звезду своего борделя на руки, предварительно закутав в свой плащ, мистер Кларк подумал: «Обязательно накормить, больно уж он легкий».