Антология стремных картинок

      Война способна свести с ума. Об этом его предупреждает жена прежде, чем сбежать. Это кричит ему в спину сын, вытирая злые слезы с лица, стоит ему вновь облачиться в форму перед выходом из дома. Так думает он сам, глядя, как по воле диктатора его соотечественники рвут себя на куски ради возможности унести с собой жизнь врага; как на обочине промятых гусеницами танков дорог гниют трупы иракских детей; как его сослуживцы, среди которых всегда находится парочка гогочущих гиен, только чудом сохранивших человеческое обличье, до смерти пытают очередного попавшего в плен морпеха.       Пока однажды земля не уходит у него из-под ног, отправив его в ад досрочно за все прегрешения. И Салим вдруг с отчетливой ясностью понимает: сводит с ума вовсе не война, а страх, что может подкараулить тебя в любой точке мира, и не обязательно, чтобы при этом на ней происходили военные действия. Если в этом месте когда-то и была война, он опоздал с подмогой на несколько тысячелетий. Теперь его враги — это леденящее кровь стрекотание по углам, на долю секунды улавливаемые краем глаза крупные тени на рыжем грунте и собственное разыгравшееся воображение.       Об американцах он вспоминает как-то погодя, с трудом, как о чем-то несущественном. Даже когда капитан едва не приставил к его лбу пистолет, Салим испугался разве что за судьбу сына, так с чего бы ему сейчас бояться каких-то людей? Тем более тому, что охотится в тени, не нужен ни повод, ни огнестрел, чтобы оборвать твою жизнь одним движением. Страх, впрочем, не заставляет Салима забиться в угол в ожидании неминуемой кончины, а лишь подстегивает к действию, вынуждает бороться, сжав зубы в животном оскале, заливает его глаза не тревогой, а яростным огнем.       Пронзая импровизированным копьем тушу очередного демона, он чувствует себя почти что богом, ниспосланным на землю, дабы искоренить разросшееся на той зло. Еще несколько часов назад он бы, может, ужаснулся столь смелой мысли, но увиденное им за это время уже не раз заставило его усомниться в прочности собственной веры. И крепости своего рассудка. Как-то незаметно к страху добавляется что-то еще, не вытесняя его, но заполняя собой все оставшееся пространство в его сердце до той степени, пока не становится главенствующим чувством. Страх все еще толкает его дальше, но что-то темное, жестокое даже, сопровождает каждое его движение и слово столь явно, что он и сам начинает вселять в других трепет. Неожиданные новые союзники словно мечутся между благоговением и опаской, не зная, как к нему относиться. Но только в глазах одного из них Салим улавливает ничто иное, как безграничное восхищение, и это, признаться, льстит.       В этот самый момент к разрастающейся тьме и оставшимся крупицам страха в его душе примешивается самая настоящая одержимость. Ничто более не имеет значимость, когда с манящих уст его персонального ангела срывается его имя. Зовет ли тот Салима отчаянно, стремясь спасти его жизнь или прося защитить его самого, или же почти шепотом, словно опасаясь разрушить момент, дабы показать очередную причудливую находку в демонстрации своей трогательной любопытности. Салим всегда оказывается рядом как молчаливый страж, его верный меч и тот единственный человек, что Джейсону нужен, пусть тот пока не осознает этого до конца.       Значит, его нужно подтолкнуть к этой истине.       С женщиной оказывается просто. Ее судьба была предопределена еще в тот момент, когда Салим поставил собственное выживание выше ее спасения, а ее муженек сгинул в тисках древнего вампира. Сожалений он не испытывает до сих пор — тогда ему нужно было думать о Зейне. А теперь еще и о Джейсоне. Которому приходится самолично прервать мучения своей уже бывшей командирши чередой выстрелов до того, как он вспомнил бы об альтернативном варианте решения проблемы. Салим, конечно, мог бы напомнить о нем сам, но путь до коконов слишком неизведан, чтобы подвергать свое сокровище неоправданной опасности. Поэтому на этот счет он молчит, задерживая ладонь на поникших плечах того в знак утешения (и защиты) и уверяя, что он молодец, и что здесь все равно больше ничего нельзя было сделать.       С Ником, чье имя Салим запоминает только потому, что Джейсону по какой-то непонятной ему причине на того до сих пор не наплевать, выходит сложнее. Мало того, что своим безрассудством этот глупец едва не утягивает друга вслед за собой в смертельную авантюру, так он еще и умудряется каким-то чудом ее пережить, что все-таки толкает Джейсона ринуться в самое пекло ему на выручку. Салим, разумеется, неизменно остается рядом. Самому ему на Ника плевать, даже когда он насаживает атаковавшего того древнего вампира на острие своей трубы.       А вот за возможность наблюдать улыбку его любимого самоотверженного мальчишки он, кажется, готов как спасти, так и убить что и кого угодно. Эту улыбку хочется забрать с собой, спрятать подальше от недостойных глаз, ведь только Салим имеет право видеть ее. Он, а не этот сержант, так нагло отнявший ее у него! Может, если избавиться и от него, его небо и звезды наконец поймет, кто его настоящий друг? О том, по крайней мере, уже на поверхности предполагает таинственный мужчина в шляпе котелке, которого кроме Салима, кажется, никто не видит и не слышит.       — Сержант Кей не позволит его так просто увести, — как бы невзначай говорит тот, кто назвался Хранителем, переводя взгляд с его растерянного лица на двух мужчин, отдыхающих у дальней стены, — но даже если Вам это удастся, в чем я почти не сомневаюсь, он непременно расскажет обо всем своим людям, что прибудут сюда через… — вопреки ожиданиям, он не спешит оттянуть рукав пальто, чтобы взглянуть на гипотетические наручные часы, так и оставив обе руки сложенными за идеально ровной спиной, а только щурится задумчиво, склоняя голову набок, словно циферблат оных возник у него прямо перед глазами, — три часа и двадцать две минуты. Время на решение истекает, Салим.       С этими словами Хранитель исчезает так же незаметно, как появился, но почему-то это не вызывает у Салима ни страха, ни хотя бы удивления. Он даже не задается мысленным вопросом о реальности произошедшего. Его волнует лишь то, что Джейсон рискует исчезнуть тоже, пусть и не таким уж мистическим образом, если он сейчас ничего не предпримет. Поэтому Салим спешно встает, не забыв, однако, закинуть на спину трубу, свою верную боевую подругу, и делает вид, что ему уже пора. Вообще-то, ему на самом деле пора, но он не уйдет отсюда, пока не захватит с собой сувенир.       Ухмылка сама просится на лицо, когда на пороге пастушьего домика он слышит за спиной торопливые шаги и трогательно тихое произношение его имени. Конечно же, он знал, что так будет. Джейсон не так хорош в сокрытии чувств, как тому кажется, но это придает ему лишь больше очарования. Даже сейчас он переминается с ноги на ногу, едва разборчиво бормочет себе под нос что-то про Зейна и не может слишком долго удерживать с ним зрительный контакт, наверняка злясь на себя за это. Милый. Небеса в самом деле послали ему ангела. Кто он такой, чтобы отказываться от столь щедрого подарка?       С этой мыслью и улыбкой на губах Салим делает шаг вперед, отчего Джейсон теряется еще больше, явно не ожидавший чего-то серьезнее рукопожатия, а спустя еще два шага так и вовсе замирает на месте — отступать-то больше некуда, ведь спина упирается в стену. Напротив, в самых красивых глазах из всех, в которые Салиму когда-либо доводилось смотреть, играет калейдоскоп эмоций: недоумение уступает робкой надежде, а та в свою очередь смягчается до трепета под поволокой влюбленности, сделав точеные скулы морпеха на тон темнее. И эти чудесные глаза закрываются, хотя Салим, честное слово, смотрел бы в них вечность, стоит только ему наклониться, сокращая последнее, именуемое исключительно дружбой расстояние между ними.       В этом, казалось бы, незамысловатом поступке со стороны Джейсона столько доверия, что Салим почти физически ощущает, как к нему возвращается то могущество, которое наполнило его руки с первым убийством демона. Один раз этот мальчишка уже доверил ему свою жизнь там, внизу, поэтому ему ничего не стоит сделать это снова. Он не боится закрыть глаза, потому что теперь знает, что рядом с Салимом, уже давно переставшим быть ему врагом, ему ничто не может угрожать. По этой же причине не вздрагивает, чувствуя легкое прикосновение пальцев к гортани, а только обнимает в ответ их хозяина за плечи, прижимаясь еще ближе. Настолько, насколько позволяет ужасно раздражающее его сейчас снаряжение обоих. Его шея на ощупь такая нежная, обманчиво хрупкая. Кажется, что надави Салим еще хоть немного сильнее, раздастся хруст. Но он еще в катакомбах узнал, что одних пальцев здесь будет недостаточно.       Разумеется, он не собирается ломать то, что нестерпимо хочется покрыть сотней поцелуев и собственнических меток. Хотя заводит руку назад, отвлекая свое солнце тем, что углубляет поцелуй, попутно сгребая в кулак края его пришедшегося очень кстати платка. Совсем легонько поначалу, чтобы Джейсон, отдавшийся моменту с головой до то и дело срывающихся с его сладких губ тихих стонов, не заметил подвоха раньше времени. С давлением, однако, растет и сила натяжения тонкой ткани, в какой-то момент даже отзывающейся печальным треском, словно предупреждая, что вот-вот пойдет по швам, а вместе с ним и неизбежная тревога его мальчишки.       Но даже так Джейсон не сразу открывает глаза, а сначала легко касается сжатого до побелевших костяшек кулака ладонью, намекая Салиму немного ослабить хватку. Ему, конечно, пиздец как нравится удушение, и это очень мило, что Салим не только заметил, но и принял это во внимание, но не до такой же степени! Когда же и это не помогает, он все же распахивает глаза и недовольно мычит, пытаясь отстраниться, чего ему не дает сделать все та же стальная хватка у затылка. В своем наивном нежелании навредить любимому человеку он упускает момент, когда еще можно было дать отпор, буквально чувствуя стремительность, с которой его покидают силы, отсчитывающие своим истончающимся запасом секунды до потери сознания. В последние мгновения его пальцы уже беспомощно скребут по плечам Салима, вынужденного придержать его второй рукой за талию, чтобы не упал. А в любимых глазах, что еще несколько минут назад смотрели на него с таким вожделением, прежде, чем окончательно спрятаться под веками, теперь плещутся непонимание и страх.       — Страх способен свести с ума, — журит шепотом Салим, осторожно опуская обмякшее тело возлюбленного на пол. И в самый последний момент маскирует мягкую улыбку тревогой, слыша, как Ник, настороженный долгим отсутствием друга, выходит на крыльцо проверить, все ли в порядке.       — Что за…       Прежде, чем Кей успевает прийти к (не)правильным выводам, Салим принимается взволнованно бормотать:       — Не понимаю! Мы поговорили, уже начали прощаться, и тут он вдруг признался, что неважно себя чувствует. А потом…       Ник ураганом проносится мимо, едва не сбивая с ног смерившего его недобрым взглядом иракца. Практически падает перед другом на колени, сразу проверяя его пульс. Он слабый, но есть. Этого Нику достаточно, чтобы вздохнуть с облегчением, а Салиму — удовлетворенно хмыкнуть. Чувство меры еще никогда его не подводило, не подвело и теперь. В конце концов, он бы ни за что не причинил своему мальчику вред.       — Твою мать, он без сознания! Джейсон? — Ник несильно хлопает друга по бледной щеке, надеясь привести его в чувства. — Очнись, мужик!       И чуть не рычит на Салима, не удосужившись хотя бы обернуться к тому.       — Почему ты сразу меня не позвал?!       Очень опрометчиво с его стороны вот так доверять вооруженному врагу свою спину.       — Потому что ты ему больше не нужен.       — Что… — на этот раз обернуться Кей попросту не успевает.       Острие трубы с хрустом пробивает человеческий затылок с той же легкостью, с которой вспарывало грудину бесчисленному количеству демонов. К неудовольствию Салима, брызги крови тут же завалившегося на бок Ника попадают также на его спящего ангела. Но это поправимо.       Закинув трубу обратно на спину и на всякий случай нашарив в рюкзаке Ника пластиковую стяжку (он, конечно, верит, что его солнце обязательно примет его любовь, но подстраховаться все равно стоит), он отпихивает тело подальше, чтобы хватило места, и тоже присаживается перед Джейсоном на колени. Ласково оттирает краем платка того алые капли, попавшие помимо груди также на щеки и губы, не поцеловать которые еще раз стоит ему невероятных усилий.       «Сейчас не время…» — напоминает он себе не без сожаления, — «сначала мы должны вернуться домой.»       Воодушевленный этой мыслью, Салим наконец подхватывает Джейсона под коленями и спиной, любовно поправляя его голову на своем плече, и поднимается, перешагивая через труп под ногами с той же непринужденностью, с которой перепрыгивал через поваленные колонны в подземном храме. Впереди долгий путь, но насвистывание веселой мелодии под нос, бросаемые украдкой нежные взгляды на умиротворенное личико его возлюбленного и представление того, как обрадуется Зейн пополнению в семье, легко тот скрашивают.