I Like Boy's

      Он сидел перед ним на коленях и молил. Молил обо всём. Даже то, чего он не получит никакими обходными путями озвучивалось в его мольбах. Он молил потому что ему нравился этот надменный взгляд, смотрящий на него сверху вниз с таким превосходством, словно смотрящий был его полноправным владельцем. А он им и был.       Влюблёнными глазами смотря наверх он ловил себя на мысли о том, что роль доминанта нереально идёт сидящему перед ним. Он настолько привык управлять всеми вокруг, что даже сейчас с вызовом смотрит на то, как его партнёр пытается не растерять остатки своей гордости, как бы говоря «ну давай, тебя не хватит на долго, ты уже сломался».       Да, он уже сломан. Окончательно и бесповоротно; не подлежит починке. Он уже полностью принадлежит мужчине перед собой и сейчас лишь ждёт, когда же наступит пик его желания. Он наступил, и всё также сидя на коленях он тянет протяжно: «даааай».       — Ну же, Шуджи, ты знаешь что нужно сделать, чтобы получить желаемое, — низко посмеиваются на его просьбу, проведя носком лакированной туфли сначала по рубашке на груди, переходя всё выше до кадыка и поднимая подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза.       Эта властность заводила ещё больше. Опуская ногу Кисаки намеренно надавливает на выпирающую эрекцию, позволяющую понять, что тот получает максимум удовольствия от происходящего. Ханма сдавленно мычит и трётся щекой о чужое острое колено.       — Хозяин, пожалуйста, позвольте мне коснуться Вашего тела. — вновь молит Ханма, поднимая свои янтарные глаза и обращая их прямиком в серые сверху.       Вот он — кайрос. Кисаки лишь ухмыляется. Убирает ногу с паха и расставляет их, давая Шуджи полную свободу действий и удовлетворительно кивая. А Ханме и не надо повторять несколько раз — он прекрасно понимает этот жест. Для него он словно команда «фас».       Он проходит поцелуями от колена до паха, целуя сквозь одежду начинающий проступать бугорок. Вылизывая его языком и морщась от неприятного вкуса ткани на языке. Хотелось быстрее почувствовать горячую кожу, сокрытую слоями одежды. Собственное желание неприятно давило внизу, скручивая живот в узел и вызывая желание завыть.       Для Тетты всё происходящее было лишь одной большой игрой; эдакое развлечение, красящее его серые будни. Он никогда не был геем. За свою жизнь он искренне полюбил только две вещи: Тачибану Хинату и огромный член своего подчинённого в заднице. Такова суровая реальность. Пока Шуджи пускает слюни по своему боссу, теряя оставшиеся крупицы гордости и разбивая в дребезги образ «Бога смерти», объект его вожделения и причина ежедневного утреннего стояка не хотел от него ничего, кроме члена.       Сейчас этот самый Бог смерти ползал на коленях перед парнем, которого мог убить щелчком пальцев, насколько он был хрупкий, но то, как Кисаки грамотно привязал его к себе не давало и с места сдвинуться, когда дело доходило до секса. «Ты меня трахаешь и не больше» — так называлась толстенная такая черта, которую провёл между ними Тетта и, кажется, свято верил в то, что всё идёт по его плану.       Но ничего никогда не идёт по плану. Эта марионетка слишком умна и вьёт тысячи верёвок, чтобы позже стянуть их на хрупкой шее своего босса петлёй привязанности, сродни маниакальной помешанности, роняя его в омут порочного греха, давая понять, кто же здесь истинно Бог и истинно главный. Кисаки часто говорили, что Ханма обязательно рано или поздно обернёт всё так, как будет выгодно ему, но кого это вообще волнует? Точно не Тетту, который получает полное удовлетворение.       Беря разгорячённую и уже вставшую плоть в рот тот, кого именуют Богом смерти, непростительно и с вызовом смотрит в глаза своего хозяина и заглатывает сразу на всю длину. Член Кисаки не отличался большими размерами, но даже его хватало, чтобы почувствовать, как головка упирается ему в стенку горла. Движения резкие и не постоянные, язык обводит каждую поступающую венку.

Это приятно, но не то.

      Тетта оттаскивает подчинённого за волосы и поправляет очки, смотря, как по чужому подбородку так по блядски прекрасно стекает его сперма.       — Хочу твой член, Шуджи, — вроде и просьба, но приказной тон не терпит отказов, — будь хорошей собачкой и пусти свои размеры на пользу. — Он снова с нажимом провёл ногой по чужому фаллосу и улыбнулся ловя рваное мычание.       А кто Ханма такой, чтобы отказываться от того, что ему предлагают? Как говорится — бери, пока дают. Шуджи берёт. Грубо хватает босса за ягодицы притягивая к себе и впиваясь в покусанные, но увлажнённые гигиеничкой губы, отдающие чем-то цитрусовым. Сминает мягкие половинки и упивается теми звуками, которые слышит.       Кисаки прекрасно знает, что за этим последует, поэтому сам спускает штаны.       — Быстрее, Шуджи. — Призывает он, поворачиваясь к объекту физического желания спиной и упираясь руками в спинку дивана.       Секс в рабочем кабинете для них не новшество, но каждый раз азарт берёт верх, и вероятность быть пойманными лишь сильнее заводит. По крайней мере так считал Ханма.       Рослый и хорошо сложенный Шуджи мог похвастаться не только большим ростом, но и большим членом, который сейчас так ужасающе приятно упирался в проход Тетты. Они оба не любили прелюдий; были слишком нетерпеливы и горячи, чтобы терять время на пустые действия. Всё то же самое можно провернуть и во время секса.       И как бы наплевательски они не относились к самому приятному перед совместной ночью, Ханма всегда тщательно подготавливал Кисаки. Растяжка занимала основное количество времени, но позволяла беспрепятственно войти и доставить удовольствие.       Кисаки сам насадился на орган, позволяя дальше вести Шуджи. Тот задал темп удовлетворяющий обоих и с завидной резвостью пускается по кругу порока. Каждый шлепок кожи о кожу сопровождался коротким криком Тетты и тихим мычанием Ханмы. Горячие дыхания смешались и наступил апогей их близости.       Только в такие моменты Кисаки позволял себе минутную слабость и развязность, лаская слух подчинённого пошлыми стонами, которые адресованы были только ему. Чувствуя, как Шуджи двигается внутри, раздвигая стенки и давя на нужные точки великий стратег, человек поставивший перед собой на колени всю Японию, забывал как правильно дышать. Чувство наполненности там дарило полное удовлетворение и осознание этого пугало, ведь Кисаки не гей. Ну или он так думал.       Еще пару толчков и Тетта кончает, пачкая одежду и обивку дивана, но Шуджи мало это беспокоит, поэтому продолжая размашистые поступательные толчки он доводит до пика и себя. Выходя из обмякшего тела Ханма кончает на оттопыренную задницу, ведь его хозяин не любит, когда кончают внутрь.       — Поцелуй меня, Шуджи, — тихая просьба и Ханма беспрекословно повинуется.

Он же верный пёс.