I Like Boy's

      Тепло прижимающегося тела, жар чужого тяжело дыхания, глаза наполненные желанием и чувство наполненности там. Чифую прекрасно ощущал, как Казутора вдалбливает его в столешницу, давя на простату. Пуская ручки к тонкой шее и чуть сжимая её, заставляя бедного блондина давиться собственными довольными криками и выгибаясь под невероятным углом, в беспамятстве просить ещё больше, чуть севшим, но берущим высокие ноты, голосом.       Его севший от громких выкриков голос уже не слушался, от чего изо рта лилось бессвязное месиво непонятных слов, которые невозможно было разобрать даже максимально приблизившись ухом. Тора лишь хмыкнул ударяя по и без того покрасневшей ягодице, вызывая у Мацуно волну мурашек и невольный выкрик, перерастающий в сиплый стон.       Гарнитур под ними, казалось, вот-вот развалится на отдельные детальки, которые позже один хрен не соберёшь воедино. Разгорячённые юношеские тела заполнили комнату своим жаром настолько, что в контрасте с зимним морозом на улице запотели окна, пуская влажные капельки по стеклу.       Стоять на ногах уже не было возможности — Чифую растерял остаток своих сил. Колени подкосились и тушка Мацуно уже было норовила упасть на пол, но Тора заботливо удержал парня за талию, насаживая на член всё сильнее. Царапая короткими ногтями столешницу Чифую молил бога, чтобы всё это прекратилось и дьявола, чтобы не кончалось как можно дольше. Душа металась от бесконечной и безграничной любви и привязанности до ненависти к человеку, что сейчас берёт его так жадно и безжалостно. Если Ханемия — антихрист, то Чифую готов стать последним грешником, лишь бы тот не уходил от него. Слишком сильно привязался к этой мнимой игре в отношения, чтобы вот так просто от неё отказаться. Слишком вжился в роль безоговорочно влюблённого, чтобы вот так просто из неё выйти. Слишком… Слишком много этих ваших «слишком». Настолько же много, насколько Мацуно сейчас ненавидел себя.       Тора рычит. Сразу понятно — тигр. Татуировка на его шее так и манила; хотелось вцепиться в неё зубами и распробовать на вкус юрким языком. Тора смотрит перед собой и видит его. Такого красивого, такого разгорячённого, такого желанного котёнка. Его котёнка. Чёрные короткие волосы растрепались, а из-за того, что лицо было опущено не было видно цвета глаз. Алкоголь давал о себе знать, рисуя необходимые картины и заставляя всё больше и больше возбуждаться.       День за окном будто застыдился наблюдать за происходящим, уходя и уступая своё место ночи. Яркой, токийской, развратной и преступной ночи, частью которой когда-то были и Чифую и Казутора и третий, что всегда был с ними, пусть и косвенно. Частью которого были и, наверное, до сих пор остаются. Можно удалить человека из гопников, но гопника из человека ты никогда не вытащишь. Ведь так?       На этой тонкой нити, связывающей их прошлое держатся нынешние отношения. Ведь без участия в «Свастонах» Чифую и «Вальхалле» Казуторы, они бы не встретились, не познакомились и сейчас их ничего бы не держало здесь, на обшарпанной кухне в съёмной квартире.       Тора снова пришёл и Чифую снова не смог отказать, как бы больно ему не было. Мацуно знал правду, горькую и саднящую душу. Знал и всё равно не мог воспротивиться.

***

      — Чиф, серьёзно, сколько можно? — меряя комнату шагами вопрошал своим басистым голосом Рюгуджи. — Я понимаю, он наш друг, но к тебе то у него отношение отличное.       — Я знаю, Доракен, не беспокойся, — заверяет его Чифую, абсолютно спокойно смотря на его сообщение «я немного опоздаю к ужину».       — Он видит в тебе Баджи, Чиф, ты ему к чёрту не сдался! — голос Кена уже переходи на повышенный тон. Он устал объяснять это тому мальчишке, что им пользуются.       — Я знаю и меня всё устраивает, — враньё. Каждый раз, слыша его тяжёлое дыхание над своим уходом и такое тихое «Кейске» сердце внутри разрывается и хочется плакать. И Чифую плачет, каждую ночь, бесшумно рыдает в подушку и взывает к вселенной умоляя обратить свой гнев на него — на Тору, — и каждый раз в страхе исполнения берёт свои слова обратно. Он полюбил, а его не смогли.       За входной дверью послышались какие-то шорохи.       — Я пошёл. — Бросил Доракен, обулся и вышел, оставляя дверь открытой, чтобы Ханемия смог пройти.       — Милый, — зовёт его пьяный голос Казуторы и стоит только двери закрыться, а Чифую подойти, как его тут же прижимают к стене, — милый, я хочу тебя. Сейчас.       — Хотя бы разуйся, — смущённо проговорил Чифую выпутываясь и идёт на кухню.

***

      Грубые толчки под конец приносили мало удовольствия, из-за чего кончить приходилось помогать руками. Предчувствуя близящийся конец, Чифую аккуратно поворачивается и тянется за поцелуем. Тянется и получает. Его губы нежно сминают, ласково проводят по ним языком и безболезненно покусывают, даря хоть какую-то надежду.       — Тора, не кончай внутрь, — просит Мацуно, а ответом ему служит короткий кивок.       Ещё немного и Казутора резко выходит, заканчивая на пол. Он обессиленно падает на диван и мгновенно засыпает, пока Чифую, сдерживая слёзы, пытается забыть тихий зов, адресованный, увы, не ему.       Все их отношения находятся в диапазоне между отчаянием и надеждой и чтобы изменить это, Чифую придётся многое переосмыслить.