Глава 1
19 января 2022 г., 16:52
Две недели назад
Как бы вы описали ситуацию, когда поняли, что случилось что-то непоправимое, ужасное и неправильное? Армагеддон? Нет, слишком громкое, всеобъемлющее слово. Конец света? Тоже мимо. Нужно обладать завышенным эго, чтобы считать концом света что-то такое незначительное, в контексте судеб человечества, конечно. Но для одного конкретного лохматого волшебника случился именно что персональный конец света. Правда, Гарри Поттер не обладал склонностью преувеличивать свои проблемы до масштаба Вселенной. Поэтому, Гарри бы выразился коротко и не так глобально: ебучее дерьмо. Это выражение как нельзя более точно описывало то, что посмело приключиться с ним в первый же день, когда ему удалось, наконец, сбежать от прошлого и снять дешёвое жильё в маггловском Лондоне всего в трёх минутах ходьбы от Дырявого котла. Он чуть не произнёс это вслух, когда хозяйка квартиры указала ему на запертую комнату, смежную с его собственной. — А вот тут живёт Том Риддл, твой ровесник. Такой милый мальчик, вежливый и обходительный, а уж какой красавчик! Надеюсь, вы подружитесь. «Ебучее дерьмо», — про себя выругался Гарри. Хозяйка — мисс Элис Хилл, милая пышная дама далеко за тридцать, солнечно улыбалась, не подозревая, какие душевные муки переживает её новый квартирант. Имя «Том Риддл» было заклинанием, после которого у Гарри скручивало кишки и начиналась тахикардия. Том Риддл. Сердце зачастило, съеденный утром тост с джемом крикнул «привет, я тут!». Есть ли хоть малейший шанс, что в маггловском районе, всего в трёх минутах ходьбы от Дырявого котла, поселился его ровесник Том Риддл НЕ ИЗ ХОГВАРТСА? Хоть малюсенькая, дохленькая надежда? — Мэм, а можете нас представить? — с трудом удержался от брани Гарри, про себя взывая ко всем богам прошлого и настоящего. Ведь имя Том очень распространённое. Как и фамилия. С чего бы тому самому Риддлу жить в занюханной халупе в трущобах? Он же как граф Долбоклюйский какой-нибудь: брезгует даже ингредиенты на зельях голыми руками брать. — О, конечно. А я-то думаю, что вы так напряглись… Стесняетесь? Всё хорошо, я вас познакомлю, не беспокойтесь, — понимающе подмигнула ему мисс Элис Хилл. Гарри нахмурился и кивнул. — Том, дорогой, ты дома? — она вежливо постучала в запертую дверь, окрашенную свеженькой белой краской. — Если можешь, выйди, пожалуйста. Хочу познакомить тебя с новым жильцом из первой комнаты! Что ж, надежда не умирает последней. Её добивают дрелью дяди Вернона, жестоко и кроваво, прямо в висок. Дверь в комнату распахнулась, являя взору Гарри его персональный кошмар. — Элис, вы привели моего нового соседа? Гарри про себя вновь грязно выругался, рассматривая полуголого Риддла. Даже в такую рань он выглядел как образцовый педантичный граф Долбоклюйский: тёмно-каштановые вьющиеся волосы лежали волосок к волоску, на лице цвела тошнотворно-сладкая и неискренняя улыбка, и даже тёмные пижамные штаны, непонятно как на нём держащиеся, не помялись за ночь. Гарри однажды сорвался с крыши и упал в кусты с высоты в два этажа. Сейчас ощущения были примерно такими же: словно пальцы соскальзывают с мокрой черепицы и он падает, цепляя руками воздух. Гарри стиснул зубы, представляя, как медленно поднимает руки, проводит смуглыми пальцами по бледной шее и начинает её сдавливать изо всех сил. Ну почему именно он?! Лондон так огромен! Почему ему в соседи не мог достаться какой-нибудь начинающий актёр-маггл с ослепительной улыбкой, или симпатичная официантка? Где он так испортил карму, что мироздание подкинуло ему подарочек в виде пасынка Джека Потрошителя? — Поттер? Какая встреча… Ты и есть новый жилец? — в глазах Риддла вспыхнула та самая безумная искра, которая снилась Гарри в кошмарах. Он был уверен, что с таким блеском в глазах вещал со своей трибуны Гитлер. Риддл пристально посмотрел на Поттера, а затем перевёл взгляд на мисс Хилл. — Элис, какая радость — видеть вас. Это что, новое платье? — Ох, Том! — хозяйка вдруг из зрелой женщины превратилась в девчонку и хихикнула, шлёпая его рукой по плечу в шутливом негодовании. — Всё-то ты подметишь, негодник. Так вы знакомы, мальчики? — Знакомы, — сказал Риддл, потому что знал, что из Гарри и слова цензурного не вытянешь. Весь его лексикон сейчас представлял одно сплошное «нуебаныйтывротблять». — Мы учимся в одном колледже. Это приличное заведение, не делайте о нём поспешных выводов, глядя на нашего Гарри. Он у нас очень… «особенный». Он так протянул это «особенный», что мисс Хилл сразу кинула сочувствующий взгляд на Поттера, словно он прямо сейчас должен был начать пускать слюни на воротник. Гарри заскрипел зубами. — Как здорово! — мисс Хилл неловко хлопнула в ладоши. — Замечательно, что у вас такое толерантное заведение! — Так и что, всё уже решено? Вы селите в пустую комнату Поттера? — спросил Риддл невозмутимо. — Да, мы уже утрясли все вопросы, — мисс Хилл начала поглядывать на наручные часы. — Очень здорово. Думаю, мы хорошенько повеселимся вместе этим летом, — Риддл вновь растянул губы в своей фальшивой улыбке. Гарри знал, что она не настоящая, потому что настоящих у Риддла просто не было — когда он не притворялся хорошим мальчиком, он был холоден и спокоен, как замороженный труп, хотя некоторые оригиналы называли это нордическим характером. Гарри полагал, что если когда-нибудь магглы изобретут полностью идентичного человеку робота, он будет выглядеть именно так. В голове вихрем пронеслась мысль, что он не может упустить это жильё. Всё, что угодно, только не возвращение к Дурслям или на улицу. Хоть Риддл, хоть стадо гиппогрифов за стенкой. С этой заразой он хотя бы знаком, а на улице или в приюте для бездомных можно подцепить заразу куда серьёзнее. Мисс Хилл не задавала лишних вопросов о возрасте. Она брала плату и предоставляла комнату за весьма, весьма скромные, по меркам Лондона, деньги. Он не мог себе позволить отказаться и найти другое жильё. Квартира была самая обычная: среднего размера прихожая, увешанная странными шизофреничными пейзажами, широкий коридор, по левую сторону две комнаты, по правую — просторная кухня и кладовка, а в самом конце коридора — ванная и туалет. За такую цену квартира была идеальна, несмотря на прилагающегося к ней полтергейста Риддла. — Как хорошо, что вы знакомы, мальчики, — Элис улыбалась в основном Тому, а Гарри досталось лишь лёгкое касание к плечу. — Том, милый, расскажешь Гарри, где что лежит? Мне пора бежать. Раз уж вы двое — друзья, я могу быть спокойна. Ей, очевидно, было плевать, что Гарри не проронил ни слова и выглядит так, словно сейчас начнёт убивать всех присутствующих. Будь они с Риддлом друзьями, он бы заманил его в пустыню и заставил верблюда запинать его копытами до смерти. — Конечно, Элис, я всегда в твоём распоряжении, — приторно улыбнулся ей тот. — Том, ты — чудо! Гарри — добро пожаловать, — и она ушла, оставив Гарри с монстром в его новом доме один на один. Гарри молча сверлил Риддла взглядом, наблюдая, как пропадает тошнотворная улыбка мерзавца, а в глазах чётче проступает безумный огонек. Гарри никогда не мог понять, что это означает. Что происходит в умной голове, когда он вот так пристально смотрит. На всякий случай Гарри слегка завёл руку с чемоданом за спину, чтобы Риддл не обратил на него внимания. — Как всегда с кислым личиком? — усмехнулся Риддл. — Ну же, неужели ты не рад? Не скучал по мне? Улыбнись, Гарри, твоя улыбка порадует меня. Гарри понимал, что нужно срочно уходить, проигнорировать Риддла, но перепалки с ним въелись в подкорку его мозга. Риддл говорил — Гарри отвечал, всегда. — Рыдал каждый день без тебя, — Гарри опустил подбородок, пристально глядя на него исподлобья. — Держу фотографию твоей кудрявой башки на тумбочке и перед сном выцарапываю ей глаза ножом, — он словно невзначай запустил свободную руку в карман и сжал холодный металл в кулаке. — Сколько тебе повторять: не тащи оружие в постель, — привычно вскинулся Риддл с пугающим энтузиазмом. — Умственно отсталым нельзя баловаться с острыми предметами. В чемодане заскреблись, и Гарри опомнился. — У меня есть предложение, Риддл. Давай жить и не мешать друг другу, идёт? — оборвал он зарождающуюся перепалку. Густые темные брови мудака слегка сдвинулись к переносице, отчего меж ними образовалась складочка. Гарри его брови казались похожими на две мохнатые гусенички. — Разве я мешаю тебе? — температура его голоса упала на несколько градусов, и Гарри никогда не сможет понять, в какой момент своей жизни стал риддловским термометром. Риддлометром. — Мы теперь соседи, Поттер. Нам придётся мешать друг другу, но это даже забавно, в контексте наших с тобой «пылких отношений». Гарри представил, как поджигает его волосы газовой горелкой. Вот это были бы пылкие отношения. — Тебе что, тринадцать, Риддл? — закатил глаза он, стараясь не смотреть на странное розовое пятно на его голой груди. Он никогда не видел его без рубашки и почему-то представлял Тома этаким пластиковым Кеном, а оказалось, что под мантией скрывается обычное мужское тело. От чего-то стало дико неловко и любопытно. — Наши с тобой отношения можно назвать только токсичными и травмоопасными. Давай хоть раз попробуем не обращать друг на друга внимания? Живи себе, не мешай мне, а я не буду мешать тебе, и всё будет супер. Просто игнорируй меня. А? Гарри понимал, что это не сработает, но попробовать был обязан. — Мои внимательность и интеллект не позволят мне пропустить потенциально опасного идиота в непосредственной близости от моей великолепной персоны, — противно усмехнулся Риддл. Гарри понимал, что таким образом он пытается продлить их перепалку, потому заставил себя сдержаться, хотя очень хотелось сказать ему, что он далёк от великолепия так же, как домовик от профессии стриптизёра. — Ты что, по-человечески совсем не понимаешь? — процедил он. — Скажу на твоём инопланетянском: отвали от меня, блять, иначе я тебя газонокосилкой во сне перееду. — О, угрожаем с порога? Даже не рассчитывай меня запугать, ты для этого слишком миленький. Я обещаю, моё общество этим летом скрасит твои серые бессмысленные будни, — Риддл вновь едва заметно усмехнулся и резко захлопнул дверь перед его носом. Гарри еле успел отскочить, чтобы не получить по лицу. — Это я миленький? Ты головой снова ударился? Мудак, блять! — крикнул он в закрытую дверь и стукнул в неё кулаком. Риддл, как отрава, портил Гарри жизнь на протяжении шести лет, и останавливаться не собирался. Глупо было надеяться, что вне школы он станет игнорировать свою любимую игрушку. Его только распаляло, когда Гарри делал вид, что Риддла не существует в природе. Это какой-то божий промысел, не иначе — оказаться соседом Риддла в огромном Лондоне. Он притягивался к Гарри, как магнитик из отпуска к холодильнику на кухне тётки средних лет. День их знакомства Гарри помнил, как будто это было вчера: блестящие глянцевые бока Хогвартс-экспресса, дым, сизыми клубами вырывающийся из дымовой трубы, ни с чем не сравнимый запах масла и нагретого железа. Он никогда в жизни не видел такого огромного паровоза. Он должен был унести его из грязной, холодной, поганой жизни в мир волшебства и сказки, где есть друзья, любовь, тепло и нормальная еда. Маленький Гарри входил в купе, как в ворота в рай. Он на несколько часов забыл о своей заношенной одежде и шрамах на лице, о голоде, о страхе и ненависти. Его соседями оказались Эрни МакМиллан и Джастин ФинчФлетчли. Испуганные и взволнованные, они всю дорогу обсуждали факультеты и распределение. Затем они вместе восхищённо вздыхали, увидев впервые строгую красоту Хогвартса, раскинувшегося на берегу озера, по которому плыли их лодки, вместе восхищённо осматривали высокие потолки и стрельчатые окна. А потом всех первокурсников согнали в малый зал и оставили ожидать распределения, и там произошла судьбоносная встреча. Титаник встретил свой айсберг. Мизинец встретил свою тумбочку. Гарри встретил хронический геморрой. — Это что ещё за чучело? — к нему подошёл очень высокий темноволосый мальчик, бледный и надменный, как граф Долбоклюйский, и неприветливо ткнул в воротник торчащей из-под мантии футболки кузена. — Ещё и рожа в шрамах. Ты, наверное, поездом ошибся? Маленький Гарри тогда тяжело вздохнул и сжал кулаки. Он думал, что в Хогвартсе не будет так же, как в интернате. Оказалось, волшебники от магглов мало отличались. Что же, он знал, что нужно делать, чтобы его не трогали. Так что Гарри без разговоров замахнулся и ударил обидчика кулаком в нос. Тот не растерялся, даже бровью не повел, когда на мантию хлынула кровь. А потом Гарри ловко повалили и на пол и ударили в скулу. Он затрепыхался, попытался вывернуться, но ничего сделать не смог — противник был не только в два раза больше, но и явно не новичком в уличных драках. Остальные первокурсники загомонили: девчонки подняли визг, мальчишки взорвались криками одобрения. Гарри вцепился мальчишке в лицо и попытался выцарапать глаза, но получил сильный удар и стукнулся затылком об пол. Мальчик слез с него и брезгливо поморщился. — Драться, как маггл, да ещё и с таким ничтожеством, я не собираюсь. Потом прибежали учителя, их обоих наказали, но начало было положено: Риддл победил, показал своё превосходство и завоевал симпатии всех первокурсников разом. После каждый второй мальчишка считал своим долгом оскорбить странного злого замухрышку в сломанных очках, а Гарри в ответ молча кидался на обидчика с кулаками и почти всегда побеждал, а когда проигрывал, успевал значительно потрепать противника. От него очень быстро отстали, но любви однокурсников такое поведение ему не прибавило — его считали опасным психом, сторонились и избегали, презирали. Впрочем, теперь — молча, как будто его вовсе не существовало. А старшекурсники наоборот, выбрали его в качестве своей мишени. Став старше, Гарри понял, что Риддл — это хитрая гадина, которая просто так ничего не делает. Скорее всего, он специально выбрал его в жертву, чтобы показать свою «крутизну» и найти себе свору таких же «крутых». Он сразу же стал лидером своего факультета и обзавёлся подпевалами в лице Малфоя и Крэба с Гойлом. Они ходили за ним хвостом, и в их глазах сверкали метафорические сердечки. К тому же Риддл явно не забыл сломанный нос, и попав под его прицел единожды, Гарри больше не смог из-под него уйти. Его сказка оказалась без цензуры и прямиком из времен братьев Гримм, где сёстры Золушки отрезали пальцы ног, чтобы влезть в туфельку, а спящей красавице извращенец-принц заделал ребенка. Гарри распределили на факультет Рэйвенкло, потому что он заупрямился и наотрез отказался идти на Слизерин (из-за Риддла) и на Гриффиндор (из-за родителей, которых все винили в катастрофе). После угроз сжечь её или хотя бы нассать, шляпа просто сдалась и отправила его на факультет умников. Его новые однокурсники, и без того по природе своей обособленные одиночки, начали сторониться странного, молчаливого мальчишки в заношенных футболках, который в ответ на любой косой взгляд и резкое слово бросался в жестокую, недетскую драку. Ни Эрни, ни Джастин больше не горели желанием с ним общаться и старались даже рядом не появляться, и Гарри их возненавидел за трусость и стадный инстинкт. Воспоминания о первом дне в школе всегда вызывали у него тоскливую гордость пополам с обидой. Он был таким мелким, худым, как ручка от швабры. И двинул в нос противнику выше него на полторы головы. Он точно знал — надо бороться до последней капли крови, иначе никак. Но никто, почему-то, не оценил его храбрость. Теперь Гарри был в более выгодном положении. Он вырос, заматерел, стал тем, кого боятся, а не наоборот. Он больше не был ручкой от швабры. Он больше не чувствовал себя беззащитным и хрупким под чужими ударами. Однако, Риддл умел бить не только по морде, скотина хитровымудренная. Новая комната Гарри оказалась тесной и тёмной, но всё равно больше, чем чулан у Дурслей, куда он с четырнадцати лет помещался только сидя. Гарри посмотрел на стены с облупившейся местами серой краской, на пожелтевший потолок, на вытертый деревянный паркет с облезшим лаком и… — Да! Наконец-то! — крикнул он громким шёпотом и вскинул кулаки вверх. Он свалил от своих придурочных родственничков! Он сделал это! И пусть ему осталось ждать полтора месяца до совершеннолетия, пусть он не может пока колдовать, пусть Риддл дрыхнет за стенкой… Всё это такие мелочи! Впереди только свобода, новая, счастливая жизнь! Больше не нужно бежать. Что ему этот Риддл, в самом деле. Он был ебучей константой в его дерьмовой жизни. Но сейчас жизнь из дерьмовой превратилась даже не в сносную, а в воодушевляющую. Да, обстановка весьма убогая: комод со времён короля Георга, монументально возвышающийся на толстых гнутых ножках, шаткая деревянная кровать с высокой спинкой, будто с картинки музея Лондонского монастыря, какой-то шизофренический пейзаж в жёлто-голубых тонах над кроватью и гипсовый бюст Черчилля на тумбочке у кровати, зато всё это теперь его и только его. На ближайшие пару месяцев, конечно. Черчилль смотрел строго, словно осуждал Гарри за что-то. Гарри положил свой чемодан на кровать и открыл его. — Эй, приве-е-ет, — ласково позвал он. — Ну как тут поживает моя пушистая задничка? Почему при виде животных он начинал сюсюкать, как поехавшая кошатница, Гарри старался не задумываться. Из чемодана на него глядел черными бусинками-глазами комок красно-коричневой шерсти, который назывался Тильдой и напоминал потасканый парик голливудской старлетки. Коврик тявкнул и облизал его руку, и Гарри нежно ей улыбнулся. Он очень переживал, что Тильда не перенесёт маршбросок в Лондон в чемодане. Она была очень старой, почти слепой и много спала. Гарри проделал в чемодане дырки для притока воздуха, но путешествие в чемодане — это стресс даже для такой спокойной собаки. Гарри мог бы стащить для неё переноску, но боялся, что Элис не пустит жильца с собакой в квартиру, поэтому бедное животное пришлось протаскивать контрабандой. Из пространственного отделения он быстро достал её любимую лежанку, поилку и блюдечко для еды. Тильда, заметив свою собственность, медленно выползла из чемодана и тихо пискнула. После операции она не могла лаять, как другие собаки, потому выражала свою волю писком или прерывистым тявком, как злостный курильщик на пороге смерти. — Это теперь наш новый дом, — объяснил ей Гарри, взяв на руки. Он наткнулся на Тильду в первый же день каникул. Кому-то из соседей надоела старая больная собака, и её оставили умирать в заброшенном парке, где любили тусоваться хулиганистые школьники, вроде Дадли и его дружков. Вот именно они и нашли её первыми. Один из дружков Дадли пытался поджечь её шерсть зажигалкой, остальные громко ржали. Гарри занесло туда по чистой случайности, он искал подходящее место для тайника, а нашёл йоркширского терьера. Дружок Дадли остался без бровей и точно никогда больше не сможет стать хирургом или пианистом, бедолага, его друзья убежали, а Дадли спокойно стоял и лыбился, точно зная, что Гарри не посмеет его тронуть. — Ну и нахрена тебе это уёбище? Оно само скоро подохнет, — ухмыльнулся он, наблюдая, как Гарри успокаивающе гладит мелкую псину. Он старался играть роль парня с улицы, но это выглядело просто нелепо. Футболка за сто фунтов, толстая золотая цепь на шее, жирные щёки — всё это кричало о том, что на улице Дадли не провёл и дня. Там бы его просто отпиздили и ограбили. И тем отвратительнее было слушать его слова о бедном животном, которое вышвырнули, как мусор, те, кто взял на себя обязательства заботиться о нём. Гарри не мог её бросить: сердце просто разрывалось, когда он смотрел на лохматый комок с умненькими глазками, полными грусти и смирения. Её выкинули прямо с лежанкой, давно потерявшей свой первоначальный цвет и основательно погрызанной. По её вялому поведению Гарри понял, что она больна. — Ты что-то путаешь, — сказал он, разглядывая мордочку собаки. — «Уёбище» написано в графе «национальность» в твоем паспорте. Дадли начал ругаться, кричать, угрожать. Но с его выебонами Гарри давно смирился и не воспринимал его, как существо, стоящее на одной ступеньке эволюции с ним. Он отобрал у Дадли пару купюр и отнёс собаку в ветеринарную клинику, где пожилой ветеринар сказал, что ей нужна операция, что-то связанное с горлом, и стоит она прилично. Гарри пришлось раздобыть денег не самым приятным способом, но ради Тильды он сделал это. Её прооперировали, и Гарри пристроил её в приют. Он приходил туда каждый день: помогал её мыть и вычёсывать, кормил, разговаривал с ней. Постепенно Тильда стала активнее. Она вставала с лежанки, пищала и облизывала его ладони, радовалась ему. Гарри называл её то крысой, то блоховозкой, то мочалкой, а потом понял, что она Тильда — ни прибавить, ни убавить. Когда Гарри отважился на побег, он знал, что должен забрать её с собой, потому что кроме него она не была нужна никому в целом мире. Как и сам Гарри не нужен был никому, кроме неё. Он подхватил её на руки и перенёс на лежанку. Тильда деловито обнюхала пол вокруг своего ложа, исследовала ножки комода, поскребла плинтус и уставилась на Гарри, ещё раз пискнув. — Ну, не хоромы, конечно, — сказал ей Гарри, разведя руками. — А что поделать? Зато не на улице. Тильда заворчала, фыркнула, а потом просто улеглась на своё место, не обратив внимания на поилку и пелёнку для справления нужды. Гарри забеспокоился. Собака несколько часов была в чемодане без возможности попить воды и сходить в туалет, и теперь такое безразличие. Он не знал, как ухаживать за собаками, у него их никогда не было, и денег на книжки тоже не было. Он взаимодействовал только со страшным злющим бульдогом тётки Мардж, и тот вполне себе мог смолотить даже пластиковую ножку садового стула, а потом гонять по двору самого Гарри. — И что мне делать? — спросил он, присев на корточки и запустив руки в мягкую длинную шерстку. — Ты обиделась что ли? Или тебе плохо? Пискни, если тебе что надо. Я же не ветеринар. В стену вдруг постучали. — Ты с кем там разговариваешь? — послышался приглушенный голос Риддла с другой стороны. Гарри застонал. — Какого хрена тут такие тонкие стены? — спросил он у бюста Черчилля. Конечно, если говорить вполголоса — слов будет не разобрать, но всё равно… Если Риддл узнает про собаку, он может ей как-то навредить. Он любил забирать то, что дорого Гарри. Например, он забрал у него снитч, который Гарри поймал на своём первом матче. Причём, поймал ртом. Куда он его дел — до сих пор оставалось загадкой. Послышался топот, хлопнула дверь в коридоре, и Гарри кинулся к своей двери, чтобы закрыть её, но совсем немного опоздал. Риддл ворвался к нему и всё-таки шарахнул дверью Гарри по носу. — Блять! — Гарри прижал руки к носу и увидел кровь на пальцах. — Ебаный ты гиппогриф! — Как грубо, Поттер. Осторожнее надо быть, — невозмутимо сказал Риддл. — Сломал? Гарри аккуратно потрогал свой нос, но боли особой не было, и дышать по-прежнему было легко. Его нос разбивали много-много раз, так что он был уверен в его целости. Хорошо, что он давно избавился от очков, а то пришлось бы выколупывать пинцетом осколки из кожи. — Не дождёшься. Вали отсюда, — Гарри с силой толкнул его двумя ладонями в грудь, пытаясь вытеснить за дверь, но Риддл вымахал здоровым лосем и сдвинуть его с места было не так-то просто, особенно Гарри, макушкой достающему до его подбородка. Он пока не заметил Тильду, и Гарри должен был сделать всё, чтобы этого не произошло. — Нашёл повод потрогать меня? Я всегда подозревал в тебе эти наклонности, Поттер, — Риддл устоял на месте и нагло ухмыльнулся, ещё больше расправив широкие плечи. Мышцы перекатывались под гладкой кожей неприлично, будто даже вызывающе. Гарри корил себя за то, что не мог не смотреть на них. Риддл не должен был иметь человеческих черт, он всегда был чем-то инородным, чуждым этому миру. Но такая мелочь, как обнажённая грудь, словно приземляла его, делала таким же, как Гарри. А Гарри не хотел принадлежать к той же расе, что и он. — Тебя потрогать я хочу всегда, дорогой: придушить, сломать парочку рёбер, — Гарри срочно нужно было попасть в общую ванную комнату и выгнать незваного гостя, но Риддл перегородил проход. — Сгинь, чудище, мне нужно в ванну. — Значит, ты всё-таки мечтаешь обо мне? Я так и знал, я слишком хорош, — самодовольная гадина всё-таки отступила, когда кровь Гарри закапала на пол. Гарри мигом прошмыгнул мимо него, захлопнул свою дверь и побежал в ванную, которая находилась в конце коридора рядом с комнатой Риддла, прижимая к носу ладонь, чтобы не замарать вытертый зелёный ковёр на полу. В ванной он врубил холодную воду и умылся, стараясь, чтобы нос охладился как можно больше. — Нужно сделать холодный компресс. В морозилке есть замороженная курица, — Риддл притащился за ним следом. — Правда, лет ей, скорее всего, столько же, сколько и нам. — Чего это ты такой добрый? Отнял младенца от материнской груди и сожрал? — поинтересовался Гарри. — Не могу отказать себе в удовольствии посмотреть, как ты сидишь с куриной жопой на лице. Хотя я бы мог тебе помочь в считанные секунды, — и он достал палочку из кармана пижамных штанов. — Странные у тебя фантазии, — настороженно протянул Гарри, следя за его палочкой. — Ты бы в Мунго сходил, может, зелье тебе какое пропишут. Гарри обречённо прикрыл глаза. Он совсем забыл, что Риддл — совершеннолетний и может колдовать. Это всё очень усложняло. Возможно, ему всё же придётся съехать отсюда, потому что вооруженный Риддл и безоружный Гарри — самое, самое херовое сочетание в этой вселенной. После Гарри и пары бутылок огневиски, конечно. — В Мунго нужно тебе — голову подлечить, — Риддл слегка поднял кончик палочки, и Гарри опасливо попятился от соседа, упираясь задницей в край чугунной ванны на ножках. — Только попробуй меня проклясть, и я добьюсь твоего исключения. Я — несовершеннолетний. Тебя даже посадить могут, — Гарри нырнул рукой в карман и сжал металлическую рукоять. Сердце в груди забилось с силой отбойного молотка, нервы натянулись гитарными струнами. Если он только посмеет… Нужно целиться в запястье, чтобы палочку держать не смог. — Я и не собирался, — Риддл откровенно наслаждался своим превосходством. — Я в курсе, что за нападение на несовершеннолетнего дают срок. Я не собираюсь в Азкабан, даже из-за тебя. Гарри внимательно следил за движением его кисти, чтобы не упустить момент атаки. — Расслабься, — Риддл покачал головой и спрятал палочку обратно в карман. — Серьёзно, Поттер, ты как маньяк сейчас выглядишь. За кого ты меня принимаешь? Ты хоть помнишь, когда я в последний раз поднимал на тебя палочку? Два года назад? — Я принимаю тебя за психа, который вечно всем доказывает, что он сильнее. Попахивает каким-то расстройством, не находишь? — Гарри попытался вспомнить, когда последний раз они с Риддлом проклинали друг друга вне урока. Последний раз был тогда, на четвёртом курсе, когда Риддл оставил ему шрам на руке. И с тех пор всё прекратилось. Действительно, он и не заметил, что их дуэли перешли в словесные перепалки и старый добрый мордобой. Удивительное дело, этот козёл перестал кривиться от маггловской драки и охотно отвечал Гарри, хотя раньше сразу доставал палочку. Наверное, боялся, что исключат за дуэли. — Мне не нужно доказывать, что я сильнее — я и так это знаю. Мне достаточно доводить тебя одними лишь словами. Ты так остро реагируешь, может, это у тебя какое-то расстройство? Обычно «попахивает» расстройство желудка. Ты как, на вокзале ничего не кушал? Пирожок с мясом? Подозрительное бурито? — Риддл закатил глаза. Немного успокоившись, Гарри отпустил нож и вытащил руку из кармана, с удивлением отметив, что сжал его так сильно, что рисунок клевера с рукояти отпечатался в ладони. Как же он ненавидел чувствовать себя беззащитным и беспомощным, а отсутствие палочки выбило его из колеи и ударило по натянутым нервам. Как будто все звёзды сошлись в этот день, чтобы заставить его выйти из себя. — Ненавижу тебя, — чётко, по слогам проговорил он, глядя в его смазливое лицо. — Ты даже не осознаёшь, какая ты тварь на самом деле. Я мечтаю, что однажды ты за всё поплатишься. Упадёшь, например, в дробилку, а я буду смотреть и наслаждаться. Чёрта с два он позволит этому козлу испортить себе первое лето без ненавистных родственничков. Слишком много сил потрачено было на побег из так называемого «дома». Взгляд Риддла изменился. — То есть ты думаешь, что я — тварь? Ты действительно ненавидишь меня? — он весь подобрался, напрягся, ухмылка стекла с его лица. Гарри, уже готовый гордо покинуть ванну, замер. Он очень остро чувствовал, когда Риддл дурачится и издевается, а когда по-настоящему злится на него, на каком-то интуитивном уровне. И ему не нужно было читать мысли для этого. — А ты не знал? — резко ответил он, притворно удивившись. — Странно. А как же все те разы, когда я говорил: «Я тебя ненавижу, Риддл»? Ты выходил куда-то? — Ты не врёшь, — Гарри показалось, что Риддл немного растерялся, но по его спокойному лицу понять это было сложно. — Конечно, я не вру. О чём ты вообще? — удивился Гарри по-настоящему. — Ты думал, я шучу? Или что это какая-то игра? Что мне весело от твоих издевательств? Мерлин, какой же ты самовлюблённый ублюдок! Ты меня заебал, Риддл. Я ненавижу тебя так сильно, что если бы меня спросили: «Кого ты спасёшь, Гитлера или Тома Риддла?», — я бы выбрал первого. Он слегка кривил душой. Без Риддла ему было бы не по себе просто потому, что кроме него он в школе ни с кем больше фактически не разговаривал. Риддл единственный слышал от него больше пары предложений за раз. Но Риддлу об этом знать было не обязательно. Это уже проблема самого Гарри — ругань с самым раздражающим волшебником в мире была его единственной социальной активностью. От одиночества иногда хотелось лезть на стенку, особенно когда он видел других школьников, беззаботно перешучивавшихся между собой, обменивающихся записками на уроке, списывающих друг у друга эссе. Конечно, Гарри не хотел ни у кого списывать или писать глупые записки, но просто высказать кому-то своё мнение и быть услышанным, посмеяться вместе над шуткой было бы неплохо. Однако, когда он подходил к своим соседям по комнате и говорил: «привет, что, домашку сделали?», они съёживались, начинали мямлить и тупить. И Гарри понимал, что с такими ссыкунами общего языка не найдёт. Вот Риддл его не боялся. Он, кажется, вообще ничего не боялся, есть такие отклонения у психов, Гарри где-то читал. — Придётся тебе потерпеть моё присутствие. Надеюсь, ты не станешь рыдать по ночам в подушку, — очень сухо ответил Риддл и вышел из ванной, громко хлопнув дверью. Гарри только пальцем у виска покрутил и отправился к себе, заткнув ноздри туалетной бумагой. Находило иногда на Риддла что-то странное. Пойди разбери, что происходит в его голове. Только что он скалился и был полон радости от унижений своей жертвы, а в другой момент весь заледенел и будто даже обиделся. Вот была бы умора. — Может, карма у меня такая? Наверное, в прошлой жизни я сделал что-то ужасное, — пожаловался он Тильде, завалившись на скрипучую кровать. — Риддл — это моё наказание свыше. Собака громко испортила воздух и спрятала голову в лапах. — Умница, Тильда, это как раз про Риддла, — Гарри тихонечко рассмеялся и решил выбросить из головы все тревоги. Кажется, эта собака — единственное живое существо, которое видело, как он улыбается и смеётся. Разбирать вещи он не стал. Чемодан был зачарован, а значит, так будет безопаснее. Он лишь проверил защёлки на двери и окне, спрятал запасной нож под подушку и для вида устроил на тумбочке свои любимые справочники. Он привык подмечать каждую мелочь, которая способна спасти ему жизнь. Заржавевшая щеколда на окне, оставленная в тумбочке расчёска или трусы в комоде вполне могут стоить ему здоровья, с Риддлом-то по соседству. Гарри даже в Хогвартсе так делал: прятал всё под семью заклинаниями, не расставался с ножом и палочкой и ходил в душ самым последним, исключительно один. Соседи много раз просили декана отселить его от них, но Флитвик был непреклонен. Гарри не нападал на них, пока его не трогали, поэтому со временем все смирились с его привычками. Конечно, он замечал, что другие дети живут и ведут себя совсем не так, как он привык. Проведя там некоторое время, Гарри всё же понял, что в Хогвартсе было не так, как в интернате. Тут учителя строго следили за учениками и наказывали какими-то глупостями, если ловили. Ещё были эти дурацкие баллы факультетов, соревнования по квиддичу и завхоз. Как будто Гарри не разобьёт нос обидчику только потому, что с него снимут воображаемые баллы. Или не пойдёт ночью за едой, потому что по школе ходит кошка. Он как-то сутки в карцере без окон сидел зимой — вот это было наказание. У него до сих пор мизинец на ноге не двигается толком. Гарри честно пытался жить по их правилам, но не мог уснуть без своего ножа, просыпался двадцать раз за ночь от каждого шороха, не мог расслабиться, если знал, что его вещи валяются без присмотра. Такое поведение не добавляло ему любви одноклассников, конечно. Это был замкнутый круг, из которого никак не вырвешься. Гарри мечтал оказаться этим летом один в безопасном месте, где можно отпустить себя и ничего не бояться, но, как водится, Риддл разрушил и эту мечту. *** Гарри не заметил, как задремал. Ему снилось, что он плывет в теплом мареве, совсем крохотный и счастливый. И это марево вдруг багровеет, всё затягивает жирным чёрным дымом, лицо горит от боли, а над ухом кричит женщина. «Мишутка!» Гарри резко проснулся от этого крика и сел на кровати. Грудная клетка ходила ходуном, на лбу выступила испарина. Он вцепился в своё лицо, всё ещё чувствуя отголоски боли в тех местах, где были шрамы. Рядом заскулила Тильда, окончательно вырывая его из горячих оков сна. — Спокойно, это просто кошмар, — твёрдо сказал он собаке, и та засеменила к нему, еле-еле, но всё же. Шла спасать своего бестолкового хозяина. Гарри подхватил её на руки, прижал к груди и уткнулся носом в шерстку на загривке. Ужас нехотя отступал, оставляя после себя горький привкус разочарования. Ему часто снились странные сны, больше похожие на кислотный трип. Он их обычно даже не запоминал, но кое-какие повторяющиеся фрагменты всё же отложились в голове. Его няня, голос мамы, крики. Его родители погибли, когда Гарри было три года. Мама была зельеваром — одним из лучших в своем поколении. Зельеварение было её страстью, она часами пропадала в лаборатории в подвале, разрешая ему иногда играть рядом. Гарри помнил, как она склонялась над котлом, и рыжий локон, то и дело выбивавшийся из её прически, падал на лоб. Хотя чаще всего им занималась няня Клэр, маму Гарри помнил лучше всего — её ласковые руки, колыбельные, что она ему пела, её звонкий смех. Отец остался в его воспоминаниях неясной фигурой, Гарри помнил только, что Джеймс любил подкидывать его вверх, отчего Гарри радостно визжал и смеялся. Он никогда ему не снился. В тот день на празднование Самайна собралась вся семья Поттеров, их друзья и родственники. Уставшего Гарри няня унесла в детскую на второй этаж, когда взорвалось одно из экспериментальных зелий Лили Поттер, стерев с лица земли всё левое крыло дома Поттеров, где находилась гостиная; его семью и счастливое детство. По крайней мере, такова была официальная версия, которую ему рассказал значительно позже лесник Хагрид, который пришёл за ним к Дурслям, когда ему стукнуло одиннадцать. Гарри с трёх лет жил в маггловской семье сестры матери — Петуньи, и свято верил, что он ненормальный. Когда он рассказывал кому-то о зельях или о том, что у него была игрушечная метла — его просто отправляли к психологу. Там его убедили, что это лишь его фантазии, что у него склонность к расстройствам личности и он должен научиться отделять правду от вымысла. С возрастом он поверил, что этого не было. Всё детство он терпел упрёки от тёти и побои от дяди. Стоило только ему сказать что-то не то, как его называли уродом и психом, били, говорили, что ему нужно лечиться и что свои дни он закончит так же, как его родители наркоманы. Раз за разом, раз за разом. Особенно сильно его разозлило то, что тётка всё это время знала, что он не псих. Она знала о волшебстве, но все равно убеждала его, что он ненормальный уродец. Урод. Урод. Урод. За это он никогда её не простит. Ни за что. Объективно говоря, уродом Гарри не был. У него было привлекательное лицо и яркие зелёные глаза, но всё портили шрамы: один на лбу, напоминающий молнию, второй через левую бровь до середины щеки, а третий перечёркивал подбородок и нижнюю губу, и когда Гарри улыбался, улыбка получалась похожа на ухмылку. И эти шрамы навели Гарри на мысль, что не всё так просто со взрывом зелья. Он чувствовал эту боль, даже после пробуждения: острые осколки впивались в кожу, разрывая её. Никто так и не смог точно сказать, как они появились, если он находился в другом крыле дома, и куда подевалась его няня — её будто и не существовало вовсе. Но Гарри помнил её крик, после которого всегда шла боль, а дальше темнота. Помнил её светлые волосы, в которые он уткнулся, пока она несла его куда-то. Он не мог её выдумать. В газетах информации было мало, все словно замалчивали это происшествие. Но Гарри отчётливо помнил её имя — Клэр, помнил, как она называла его «мишутка Гарри». А ещё одна странность крылась в том, что ни в одной газете не было информации о самом Гарри. Как будто он умер со всей семьёй. Сколько бы он ни пытался разобраться, что произошло в доме Поттеров в тот день — всё было напрасно. У него были лишь вязкие кошмары и смутное чувство, что его где-то наебали. С возрастом шрамы истончились и растянулись, побелели, но всё равно были сильно заметны. Сверстники при любом удобном случае напоминали Гарри о его внешности, как и родственники, и он привык считать себя уродом. В Хогвартсе он узнал, что эти шрамы легко можно свести в больничном крыле. Но он не стал этого делать. Они были метками, связывающими счастливого малыша Поттеров со взрослым угрюмым парнем без семьи. Тильда лизнула его в шею, и Гарри опомнился. Он взглянул на часы и с ужасом обнаружил, что проспал весь день, и на часах уже три. — Вот же! — он подскочил было, но потом понял, что торопиться уже некуда. Собеседования по трудоустройству несовершеннолетних в Министерстве проводили с восьми до двенадцати. От начала каникул прошло уже две недели, и Гарри здраво оценивал свои шансы найти работу самостоятельно как нулевые. А работа ему была очень нужна — после покупки профессиональной метлы и экипировки его бюджет сильно прохудился. Если можно так назвать ситуацию, когда от твоего дырявого носка остаётся только резинка на щиколотке. После смерти родителей ему досталось немного денег, но их хватило только на самое необходимое для школы. Они были обеспеченными магами, но совсем ещё детьми, всего-то двадцать с хвостиком, потому не могли представить, что умрут, оставив сына на произвол судьбы. В банке гоблины сказали Гарри, что значительные суммы с их счета были списаны в качестве компенсации для семей погибших, потому что Лили признали виновной в трагедии посмертно. Того, что осталось от наследства, катастрофически не хватало. Гарри кровь из носу нуждался в подработке на лето, чтобы не помереть с голоду, а также обеспечить Тильду специальным кормом, витаминами и микстурой, но идти к своему приятелю Слону за работой не хотел. После последнего раза, он пообещал себе, что с него хватит. Найти приличную подработку вне стен школы было сложно, но всё же он надеялся на министерство. В школе он зарабатывал тем, что продавал школьникам сигареты и алкоголь, которые добывал в Хогсмиде с помощью мантии-невидимки и знакомства с трактирщиком Кабаньей головы, который, по какой-то неизвестной Гарри причине, приходил в неописуемый восторг от перспективы спаивать школьников под носом у директора Дамблдора. С Аберфортом Гарри свёл всё тот же Слон, который и сам всегда любил нажраться в этом заведении. Наверное, большинство обитателей Хогвартса были уверены, что после школы Гарри станет торгашом, как какой-нибудь Мандугус Флетчер — местная звезда палёного огневиски и краденых котлов, и его прирежут в Лютном. Но в планы Гарри такой весёлый сценарий не входил, кто бы что ни говорил. Остаться вне школы без постоянного заработка в его положении было фатально. Сам он, может, и перебьётся, ему не впервой голодать и спать где-попало, он вообще неприхотлив. А вот старушка Тильда такого не вынесет. Так что ему просто необходимо было попасть в министерство как можно скорее, а он проспал. Он решил тщательнее осмотреть квартиру. Мисс Хилл просто показала, где что находится, так что следовало разведать обстановку и подготовиться ко всему. Прежде чем где-то жить, следует найти отходные пути — так спокойнее. Все было стареньким и потрёпанным: обои с растительным узором выцвели, ковры протёрлись, светло-зелёные шкафчики на кухне ссохлись и покосились. Слой пыли в некоторых шкафчиках и удручающая пустота холодильника явно указывали на то, что Риддл тут не готовит и питается как попало. Гарри не имел средств каждый день есть в кафешках и ресторанах. Так что он сходил в ближайший супермаркет и набрал уценённых продуктов для готовки. Он сварил пасту и быстренько соорудил к ней сырный соус. Покормив Тильду остатками корма из приюта, Гарри уселся ужинать сам. — Приятного тебе аппетита, Гарри, — сам себе пожелал он и начал есть, жмурясь от удовольствия, устроившись с тарелкой на широком подоконнике огромного кухонного окна, из которого, если что, можно было прыгнуть на пожарную лестницу. В случае, если кто-то начнёт ломиться в дверь. Гарри сразу прикипел душой к этому окну. Он лениво наблюдал за бредущими по переулку редкими пешеходами и думал, что сейчас он так близок к понятию «счастье», как никогда раньше. Никто не орёт, никто не гонит, вокруг тишина. И у него наконец-то появилось что-то СВОЁ. В прошлом году никто не хотел сдавать квартиру мальчишке, выглядящему как страшный сон всех женщин с дочками школьного возраста. Гарри понимал благочинных британцев, не желающих связываться с явно криминальным элементом. Но что он мог поделать? Даже в белой рубашке, классических брюках и с крестиком на шее он всё равно выглядел угрожающе. Он провёл в интернате три долгих года, это наложило на него отпечаток. Это была настоящая тюрьма для детей. И Гарри научился жить по правилам этой тюрьмы. Люди, казалось, видели это в нём с первого же взгляда. В этом году ему просто повезло. В голову пришла мысль, что это Риддл как-то заколдовал Элис, чтобы она пустила жить его самого, а Гарри очень удачно пришёл на всё готовенькое. Чувство счастья почему-то пугало его. Казалось, что всё не по-настоящему, что сейчас вот-вот что-то произойдёт, и ему снова нужно будет бежать. Что мисс Хилл придёт и скажет, что ошиблась. Что в дверь постучит Констебль Тейт и вернёт его к Дурслям. Входная дверь хлопнула, когда Гарри почти расправился с пастой, перебравшись за стол для удобства. В коридоре раздались шаги, и на кухню вплыл Риддл. Он был непривычно одет: в узкие чёрные строгие брюки со стрелками и серую шёлковую рубашку с чёрной жилеткой поверх. Его руки были надёжно укрыты тонкими чёрными перчатками из кожи. В этом наряде он до дрожи напоминал гангстера из итальянских фильмов 70-х, которые так любила тётя Петунья, только шляпы хомбург и томми-гана не хватало для полноты образа. Он окинул кухню внимательным, пристальным взглядом, прошёлся по всему периметру, деловито заглянул в кастрюльку на плите, и уселся за стол лицом к Гарри. Стянув перчатки, он небрежно бросил их на стол и переплёл тонкие пальцы в замок. Гарри стало не по себе. Нож лежал в кармане штанов, но что этот нож против волшебной палочки, когда между ними целый стол? Так, зубочистка. Да и не хотелось ему сейчас в Риддла ножом тыкать. С кем он тогда будет навёрстывать социально культурные нормы соседского общения? — Итак, ты нарушил закон и колдовал? Или купил краденую палочку? Или приглашал кого-то? — Риддл заглянул в его тарелку с таким подозрением, словно обнаружил там парочку пикси со спичками в лапках. — С чего ты это взял, позволь поинтересоваться? — удивился Гарри, быстро сметая с тарелки остатки пасты. Мало ли, что придёт в эту кудрявую голову. Самым тяжёлым в Хогвартсе было научиться нормально есть в присутствии других. У него так до конца и не получилось избавиться от этого, навык «жри, пока не отобрали» остался с ним, как хроническое заболевание. — Так что, ты сам приготовил это? — он кивнул на тарелку Гарри. — Сам. А что? Ты не умеешь готовить? — Гарри развеселился, но никак этого не показал. Сложно было представить Риддла у плиты, готовящим, например, яичницу. Он, наверное, буравил бы её убийственным взглядом до тех пор, пока яичница не испугается и не начнёт ползти со сковородки, визжа от страха. — Я и не пытался учиться такой ерунде, в противном случае я бы был самым лучшим в готовке. Но этот навык для меня бесполезен, — заявил тот пренебрежительно, скрестив руки на груди. — Ну безусловно, — прищурился Гарри, проследив, как натягивается тонкая ткань рубашки на крепких мышцах. — А я-то думал, почему в комнате так тесно? А это твоё неоправданно раздутое эго выползло из пещеры психических расстройств. Уйди с кухни, меня начинает тошнить от жалости к тебе. Риддл поджал губы, как делал всегда, когда злился. Его губы при этом теряли цвет и из бледно-розовых становились почти белыми. Гарри всегда находил это забавным — это обесцвечивание всегда было самым ярким проявлением эмоций Риддла. — Это и моя кухня тоже. Если я хочу тут сидеть — то я буду тут сидеть, и ты меня не остановишь. — Тебе что-то надо от меня? Или ты просто любишь смотреть, как едят другие люди? Ты фуд-фетишист? — Гарри отбросил лишние мысли о чужих губах и попытался понять, зачем он сюда вообще пришёл. Если бы Гарри вернулся с работы, он бы не стал в первую очередь выяснять отношения с соседом. И этот Риддл, тот самый Риддл, что издевался над ним шесть лет без выходных и праздников, тот самый, который наколдовал ему юбку и чулки вместо брюк при всем классе (Мерлин, вся школа ещё месяц об этом судачила! Юбка была кожаной и тесной, а чулки в мелкую сетку), тот самый, кто подарил ему на Рождество в прошлом году тряпичную куклу в обносках и очках, склеенных скотчем с самым дебильным выражением лица, какое только может быть у куклы, вот этот самый Риддл сидит с Гарри за одним столом и сверлит его нечитаемым взглядом по какой-то загадочной причине. Не к добру это, точно не к добру. Гарри уже сборник примет можно издавать: если Том Риддл внимательно смотрит на вас — это к дождю. С громом и молниями, шквальным ветром, землетрясением и наводнением. У вас нет шансов, ложитесь сразу в гроб, может, уплывете на нём. Вся эта ситуация с переездом и так серьёзно выбила его из колеи — побег, невозможность колдовать, последняя подработка у Слона, больная Тильда, и в довесок — самый милый на свете сосед, наверняка по ночам поклоняющийся своему господину Сатане, сидит и загадочно зыркает убийственно-тёмными глазами, предвещающими какой-то очередной перформанс в его стиле. Иногда Гарри думал, что Риддл просто сбрасывает свою злость и напряжение на нём. На высокородных дружков-то особенно не поругаешься — они же все помешаны на чести и достоинстве, попробуй наедь на таких обидчивых снобов. Гарри для него как прочная многоразовая подушка-антистресс. — Так, и чем ты планируешь заниматься целыми днями? — Риддл его вопроса словно и не слышал. Он всегда так делал, когда считал, что отвечать — ниже его достоинства. Гарри захотелось дунуть ему в ухо, чтобы проверить: настоящий это мальчик или всё же деревянный. Если настоящий, то он должен хотя бы дёрнуться. — Работу искать, чем же ещё. А потом, что логично, работать, — буркнул Гарри. — И где ты собрался работать? — Риддл проследил, как Гарри убирает остывшую кастрюльку с пастой в холодильник, и задумчиво уставился в потолок. Гарри всего передёрнуло. Эту пасту он точно есть больше не станет. — Куда возьмут, — нахмурился он, пытаясь понять, что Риддлу снова взбрело в голову. Не нравился ему этот взгляд. И его спокойные расспросы тоже не нравились. Всё в нём вызывало желание убраться подальше. — Мне выбирать не приходится, я же несовершеннолетний. Есть что-нибудь на примете? — Для такого неодарённого интеллектом юноши, как ты — нет. — Ох, ну да, как же. Ты же такой умный у нас. Наверняка подрабатываешь помощником министра? Или, дай-ка подумать… Подменяешь самого Дамблдора в опытах с Фламелем? — Я работаю в аптеке. Это очень престижно для школьника, но я, конечно, достоин большего, — не повёлся Риддл. — У тебя хоть какие-то навыки есть, кроме как рисоваться на метле перед девушками? Разумная речь была бы неплохим подспорьем в поиске работы, но мы оба знаем, что ты — лишь говорящий ночной горшок. — У-у-у, Ваше высочество повысили меня до ночного горшка! В прошлом месяце я был, кажется, говорящей пепельницей? — Нечего было дышать на меня дымом. Ты знал, что сигареты подороже не имеют такого отвратительного запаха и не оставляют на пальцах ужасных жёлтых следов? — А может, не стоило подходить ко мне так близко, раз видел, что я курю? — возмутился Гарри. — Охуеть, я что, похож на человека, способного купить хорошие сигареты? Риддл, я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях. Ты точно в аптеке работаешь? Ты уверен, что не продаешь наркоту детишкам у парка? — Перестань так много ругаться, ты похож на маргинала. Кто в здравом уме даст тебе работу с таким лексиконом? — неодобрительно покачал головой тот. — И не сутулься, Мерлина ради. — Ой, дед, уймись уже и выпей свои таблетки! Хочу и сутулюсь! И мне плевать, кем ты меня считаешь, — парировал Гарри, но непроизвольно выпрямился. — Хоть маргиналом, хоть Селестиной Уорлок считай. Я от этого плакать не стану. На работе я, конечно, ругаться не буду, но уж в своём доме буду говорить так, как мне хочется. — Твоё упрямство поражает, — закатил глаза Риддл. — Вот поэтому, Поттер, у тебя репутация отброса в школе — ты даже не стараешься. Как маленький упрямый ребёнок, честное слово. — Моя любимая школа, о да, — таким количеством сарказма можно было бы подпитать маленькую атомную станцию. — Лишь бы детки матом не ругались, а что там вне школы с ними происходит — так это уже проблемы самих деток. Сраная сказка братьев Гримм. Никто никогда не обращал внимание на травмы Гарри, шрамы, ожоги, странные привычки, плохую одежду и состояние тела. Как будто так и должно быть! Зато если вдруг, не дай Мерлин, он ругался — о-о-о, тогда всё. Душеспасительные беседы, наказания, попытки пристыдить, сравнения с низшими слоями общества. Гарри ебал в рот всё это лицемерие. Потому что это так смешно — наблюдать, как добропорядочные волшебники морщатся, возмущаются, считают его никчемным, глупым и невоспитанным, и при этом игнорируют всё, что не укладывается в их счастливую картинку мира. — Ты утрируешь, — Риддл отвёл взгляд в сторону, и Гарри чертыхнулся про себя. Он снова забылся, снова посмотрел Риддлу в глаза. Всё же они не виделись целых две недели, и в вихре ебанутых событий это всё как-то… потеряло актуальность. Наверное. — Да что ты? — хмыкнул Гарри. Обида забурлила внутри вместе с воспоминанием, после которого он окончательно перестал верить в сказку. После экзаменов на первом курсе он пришёл к Дамблдору и попросил остаться в школе на лето. Гарри прекрасно понимал, что если уедет — то может уже не вернуться обратно. Дурсли были решительно настроены «перевоспитать» волшебное отродье, и их методы (точнее, методы дяди Вернона) становились все экстремальнее. Они искренне верили, что без магии ему будет лучше. А то, что крыша поедет — так это ничего. Починить можно. Но Дамблдор только сказал: «Я не могу делать исключений для учеников, Гарри. Уверен, если ты попытаешься наладить отношения с родственниками, у вас всё образуется. Главное — проявить уважение и показать, что ты их любишь». Гарри даже рассмеялся, с горечью вспоминая, как сильно тогда возненавидел директора. Он тогда в первый и последний раз попросил помощи у взрослого. Он приехал в замок с недовесом, сломанным пальцем на руке, в обносках, какие даже бездомные не носят, и с огромной гематомой на голове. Мальчик просто хулиган, блять! Конечно, он пытался скрыть свои проблемы, но, Мерлин! Ему же было одиннадцать! Заметить это взрослому магу было очень легко. Гарри послал директора на хуй прямо в его кабинете. И он посмотрел на него с таким разочарованием… Словно Гарри предал все его надежды и мечты. Это было так отвратительно, что при каждом взгляде на Дамблдора Гарри хотелось подойти к нему и плюнуть в лицо. Ему было так трудно просить помощи… А когда он это сделал, буквально переломив себя пополам, его просто послали. С тех пор он никогда и ни у кого не просил помощи. Риддл уставился на него так, будто у Гарри на голове выросли ослиные уши, и Гарри понял, что снова не отвёл взгляд и он всё видел. — Это… Хм. Я тоже… Не важно, — впервые на памяти Гарри Риддл не смог составить связное предложение. — Я тебя понял. Ругайся, сколько влезет. — Серьёзно?! Ну, спасибо за разрешение, конечно, дедуля. А то я же без твоего одобрения и шагу сделать не могу, — воскликнул он с сарказмом, хотя на самом деле ощутил удовлетворение. Так приятно было видеть понимание на обычно бесстрастном риддловском лице. И плевать, что он снова залез ему в голову. В конце-концов, только его и волновало, что Гарри курит, ругается и ведёт себя неподобающим образом. Пусть знает, почему Гарри это делает. Из всех учителей в замке Гарри уважал только своего декана — Флитвика, который сам не стеснялся крыть гоблинским матом всё, что движется, благо, что никто его не понимал, и любил повторять: «Ничего, мистер Поттер, любая болячка на теле зарастёт, нервы — дороже». Правда, после своей присказки Флитвик любил добавлять: «Вот мне однажды ухо один умник отрезал, так я его простил. Моё ухо отросло, а вот его селезенка так и не выросла, умер, бедолага. Земля ему пухом, хороший был человек». Гарри уважал его. Но Флитвик, несмотря на своё расположение, всегда держал дистанцию учитель-ученик. Естественно, они никогда не вели с деканом задушевных бесед. Гарри и не смог бы говорить с ним откровенно. А с Риддлом они именно что разговаривали. Нецензурно, с криками и драками, но разговаривали. Каждый день доказывали друг другу свою точку зрения, не стесняясь нанести урон окружающей среде. И пусть Риддл был высокомерным самовлюблённым маньяком, но он, хотя бы, слушал и слышал Гарри. Риддл молча смотрел на него, и Гарри вдруг стало не по себе. Этот его пристальный, пробирающий до самых косточек взгляд вселял в него какой-то трепет и волнение. Когда Риддл замолкал и просто вот так пялился на него, ему становилось неуютно. Гарри уже смирился со своей обнажённостью перед ним, но ему бы дико хотелось тоже иметь талант видеть мысли Риддла. В каком-то смысле он был отдушиной Гарри, и в то же время — самой большой неприятностью. Такой вот странный парадокс. — У тебя новый шрам, вот тут, — сменил тему Риддл, коснувшись кончиками пальцев своего правого виска. Гарри непроизвольно поднял руку и провёл по шраму своими пальцами. — Приеду в школу — сведу, — сухо ответил он. Этот шрам обязательно исчезнет. Гарри не оставит его на память о последнем избиении дяди Вернона. Много чести для какого-то несчастного жалкого тупицы. Гарри оставлял только важные шрамы. Один у него остался от самого Риддла — на предплечье. Они сильно подрались на четвёртом курсе, когда оба остались в школе на рождественские каникулы. Риддл тогда швырнул в него диффиндо в порыве гнева, и обычное заклинание вышло необычайно мощным. Оно вспороло руку Гарри до самой кости. Гарри бы не оставил шрам, если бы не один момент в этой истории. Тогда Риддл впервые прочёл его мысли без палочки. Он, кажется, сам удивился и испугался, когда смог это сделать. О легилименции тогда никто из них даже не знал, это вышло спонтанно. — В твоей голове словно звёздное небо, — прошептал он, широко распахнутыми глазами глядя в глаза Гарри. — Я вижу твои мысли. Ты совсем один под этим небом, и звёзды с него падают и падают. Гаснут, оставляя тебя в полной темноте. Радужки его глаз, сливающиеся со зрачком, пугали до дрожи. Они напоминали графит с вкраплениями густой тьмы. Гарри будто заглядывал в провалы могил и видел на дне что-то, чего там быть совсем не должно. Гарри моментально смял кулаком его скулу. Он не знал, как на это реагировать, он был в ужасе. Уже после, в больничном крыле, когда мадам Помфри сказала, что есть специальная мазь, которая убирает такие шрамы, Гарри вспомнил его слова. В них было такое удивление, словно он и не подозревал, что Гарри — живой, думающий человек. Тогда Гарри впервые увидел какие-то глубокие эмоции у этого робота, отличные от презрения, гнева и ненависти. Он решил оставить шрам тогда. Это казалось чем-то волнующим, значимым. Особенно шёпот, оседающий на коже: «совсем один под этим небом». Гарри не смог убрать этот шрам. И Риддл сейчас смотрел именно на него — ровный белесый рубец, смотрел пристально и жадно. Разговор приобрёл какие-то странные ноты близости, и Гарри начал отстукивать ритм ботинком по полу. Он нервничал, когда они оказывались слишком… открытыми друг перед другом. Древний инстинкт велел ему сразу бежать. С Риддлом его всегда кидало из крайности в крайность. То обжигающая ненависть, то тоска по их перепалкам. Он понимал, что это нездоровые отношения, но найти в себе силы оборвать их не мог. Охотно отвечал на провокации, лез в драку и пытался что-то объяснить. Это было единственным, что давало ему почувствовать себя… лучше. — Я бы не позволил тебе их оборвать, — вдруг сказал Риддл. — Кто ещё будет меня так развлекать? — Ты опять лезешь в мою голову? — сразу вызверился Гарри. — Я ясно сказал, что если ты ещё хоть раз… — Ты так громко думал, что я машинально уловил, — пожал плечами этот мудак. — Я не лезу специально, мне тоже неприятно видеть всё это. Но ты словно огромный радиопередатчик. — Так я тебе и поверил, — это сильно бесило. Риддл обладал мощным врождённым талантом проникать в чужие мысли, но только мысли Гарри он мог улавливать без заклинаний, просто заглянув в глаза. Гарри читал, что такое случается, когда волшебник полностью бесталанен в окклюменции, эмоционален и не имеет склонности к организации своего сознания. Ему не повезло быть именно таким. Но это работало только с опытными легилиментами, а Риддл лишь недавно начал обучаться. Ещё одна загадка. — Ты сам смотришь на меня, когда тебе важно донести какую-то мысль, но ты не можешь облечь её в слова, — Риддл подался вперёд. — Ты сам хочешь, чтобы я услышал твои мысли. Можешь отрицать это сколько угодно, но в следующий раз ты сам поймёшь, что непроизвольно начинаешь искать мой взгляд, когда тебе хочется, чтобы я тебя понял. Гарри прихватил зубами шрам на губе и уставился на потёртую столешницу. Неужели это правда? Это какой-то мазохизм с его стороны. Риддл в любой момент мог использовать его мысли против него самого. Он любил играть в какие-то непонятные игры. Любил пробраться поглубже, а затем сжать в кулаке все болезненно натянутые струны души. Гарри был беззащитен перед ним, и поэтому он его ненавидел. Ведь побои и презрение вынести гораздо легче, чем атаку на самую хрупкую часть сущности — мятущийся разум. Вдали от Риддла Гарри мог дышать полной грудью и не бояться, что хлипкий мир в душе будет разрушен. Но без него он был одинок до такой степени, что хотелось забиться в глубокую нору и лежать там, пока рядом не появится хоть кто-то, кому он будет чуточку дорог. Неправильно, ужасно, противоестественно. Гарри, как глупая муха, сам полз в паутину своего мучителя, прекрасно понимая, кто он на самом деле. Это и называется отчаянием. — Иногда мне хочется выколоть твои глаза, — тихо сказал он. — Чтобы ты никогда больше не мог прочесть мои мысли. Ну почему ты просто не можешь оставить меня в покое? Почему не можешь быть как все? Всё лезешь и лезешь, куда тебя не просят. Риддл откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок. — Быть как все? Зачем? Посредственность — это убого и неоригинально, — протянул он с пугающим вдохновением на лице. — Таких как я — нет и не будет. Я знаю, что причиняю тебе неудобства, но я и не должен быть удобным, Гарри. Я — не диван. И ты либо принимаешь меня таким, какой я есть, либо не принимаешь — всё просто. — Пошёл ты, тоже мне, Платок, блять, нашёлся. Или Платон? Короче, тот дядька, который с бородой пиздел заумную чепуху в древней Греции! Так вот, душный ты, Риддл. Душный и пиздопротивный, никто тебя не полюбит за это, никогда, — прорычал Гарри, но про себя подумал, что слова Риддла имеют смысл. Он требовал от Риддла смириться с его привычками и образом жизни, значит, и Риддл имел право вести себя так, как ему вздумается? — Правда? — скептически вскинул бровь тот. — А как же все те девушки, что признаются мне в любви по несколько раз в сутки? Их всё устраивает. Гарри внутри весь сжался, вспомнив Риддловских фанаток. Он ненавидел этот галдящий бабский кружок, потому что они зачастую мешали ему подобраться к противнику поближе незаметно. Таскались за ним стайкой разноцветных гомонящих птичек и беспрестанно хихикали. — Это потому что они не знают, какой ты на самом деле, — парировал он с триумфом. — Ты же прикидываешься этаким ледяным принцем с трудной судьбой и трагическим прошлым. Они от этого с ума сходят. Никто из них не знает, какая ты сволочь, бесчувственная, расчетливая и самовлюбленная скотина. Никто тебя не любит на самом деле. Брови Риддла поползли навстречу друг другу, как Роза и Джек из Титаника. Вид при этом у него становился весьма забавным: лицо выглядело почти по-детски обиженным и грустным. — Искреннюю любовь переоценивают, — наконец сказал он, видимо, действительно размышляя над словами Гарри со всей своей риддловской дотошностью. — Зачем она мне? Мне хватает всеобщего поклонения. А тебе её недостает? Ты выглядишь убеждённым в своих словах. Гарри чуть не выругался от досады. — Нет, — соврал он. — Мне тоже никто не нужен. Их беседа свернула куда-то не туда, и Гарри никогда в жизни не сможет понять, как это произошло. Он резко поднялся из-за стола и ушёл в свою комнату, преследуемый чувством, что правила изменились, а он опять тупит и не понимает, как теперь себя вести. Риддл вёл себя как-то по-другому, более дружелюбно и сдержанно, точно заезженную пластинку выкинули и поставили новую. Это пугало, потому что Гарри давно усвоил урок: если Риддл меняет тактику, значит, он придумал новый способ довести его. Мальчик, подсыпающий ему в еду чесоточный порошок и толкающий плечом в коридоре исчез, теперь это был опасный парень, способный прочесть Гарри, как открытую книгу, а затем использовать полученную информацию в своих целях. Они вполне цивилизованно поговорили и даже не подрались — это ли не знак приближающейся катастрофы? Риддл точно что-то задумал.
