Мётлы, Горгона и Тыквенный заговор

      Гарри переоделся в свою любимую майку и джинсы, погулял с Тильдой и счёл, что не хочет готовить ужин. С утра осталась каша, Риддлу хватит, а Гарри обойдётся.       Настроение было такое, что пить надо было как можно скорее.       Риддла дома не было, и это неожиданно расстроило Гарри, в чём он никогда бы никому не признался даже под угрозой затолкать ему в глотку тыкву.       Он заполз на подоконник на кухне и прикурил, сделав первый обжигающий глоток виски прямо из горлышка бутылки, чувствуя, как все тревоги отступают.       Хо-ро-шо. Всё будет хорошо.       Даже не верилось, что всего неделю назад он сидел в тесной комнатушке Дадли, заваленной разным хламом до потолка, смотрел на хмурое небо через прутья решётки и с тоской размышлял о своих перспективах не сдохнуть этим летом.       Чем старше и сильнее становился Гарри, тем более жестоким становился дядя Вернон. Он боялся получить сдачи от крепкого парня, боялся, что Гарри может причинить вред его семье. Он столько раз говорил, что Гарри — уголовник, что сам в это поверил. Он желал выбить из Гарри всю дурь, вколотить в его голову своё превосходство.       Его так часто били по голове! Даже удивительно, что Гарри вырос вполне адекватным и нормальным. Теперь он мог постоять за себя, но что-то глубинное не позволяло ему бить дядю в ответ. Он мог перехватить удар, мог оттолкнуть его, но поднять руку не мог, хотя внутри всё кипело от ненависти и желания хорошенько вмазать жирному ублюдку. Потому что он знал — если начнёт, то не сможет остановиться до тех пор, пока не превратит его в хорошенько отбитый кусок дохлого мяса. А убить дядю означало убить и свою дальнейшую карьеру.       Прежде чем сбежать из их дома, Гарри поговорил с тётей Петуньей. Она пыталась сделать вид, что сердится и никуда его не пустит, говорила, что обещала позаботиться о Гарри, но глаза её светились неподдельной радостью и облегчением.       А Гарри почему-то стало больно от этой радости. Он никогда не делал ничего плохого этой семье, он буквально был их рабом! И всё равно… Всё равно был мерзостью и тварью, засохшим пятном грязи на безупречно чистой репутации Дурслей.       Лицемерные, жалкие тараканы, прикрывающиеся добродетелью, как карнавальным костюмом. Они не пожелали разобраться в том, что произошло. Они засунули его в школу для действительно жестоких детей, в которой доброму мальчику Гарри было не место. Теперь от доброго мальчика остались ошмётки.       Уйти он не успел. Дядя Вернон снова запер его в комнате, потому что не хотел «проблем с полицией». Гарри много раз отлавливали и возвращали родственникам, и дядя всегда ругался и советовал Гарри сдохнуть уже в канаве.       Так что Гарри пришлось вынести дверь, когда их не было дома, и сбежать. Он переночевал у знакомых в приюте, нашёл квартиру по объявлению и наконец покинул Дурслей навсегда.       Он слегка наврал Риддлу. В глубине души Гарри хотел бы отомстить Дурслям. Несерьёзно, не кроваво. Он бы хотел, чтобы у Дадли родился ребёнок-волшебник.       О-о-о, какая бы это была божественная ирония! Иногда перед сном Гарри даже мечтал, как подольёт приворотное зелье Дадли и какой-нибудь волшебнице. А потом станет НАСЛАЖДАТЬСЯ, когда у них пойдут волшебные детишки.       Вот такая месть казалась ему самой справедливой и замечательной, потому что ни пытки, ни поджоги, ни убийства не смогут привести Дурслей к осознанию, какие они на самом деле твари.       От виски стало тепло, приятная истома поселилась во всём теле. Всё ужасное позади. Впереди у него блестящее будущее. Он справится со всеми трудностями, заработает кучу денег, разберётся с ориентацией и навсегда забудет о побоях, голоде и издевательствах.       — Опять куришь? — Гарри как раз тушил окурок в банке из-под джема, когда на кухне объявился Риддл. — Ещё и пьёшь? Что с тобой?       — А что со мной? — переспросил Гарри, делая очередной глоток, и сразу распрямил плечи, не дожидаясь очередной придирки. — Я не могу отпраздновать?       Пожар и алкоголь немного примирили его с тем, что произошло ночью. Гарри здраво рассудил, что на Риддла не дрочили разве что слепые старушки.       И-ДЕ-АЛ. Идеален весь, от ботинок до кудрявой башки. Даже его кольцо с чёрным камнем хотелось облизать вместе с пальцем.       Наверное, Гарри просто неудачник по жизни — в этом всё дело. Мечтал о любимой жене и детишках, а получил тягу к заклятому врагу и психу. Но он справится с ней. Он всегда со всем справлялся, и сексуальное желание — не самое худшее.       — Отпраздновать что? — Риддл даже дома не носил футболок или маек — только рубашки и штаны, как какой-то вампир-аристократ в своём высоком каменном замке. Единственная разница — брюки были без стрелок, а рубашки без украшений, более тонкие. Он закатывал их рукава и расстёгивал верхние пуговицы.       Магглоненавистник граф Долбоклюйский в маггловской квартире — это тоже ирония судьбы.       — Столько поводов… Просто отпраздновать торжество жизни, как тебе такая формулировка? — Гарри ловко спрыгнул с подоконника. — Присоединишься? — он потряс бутылкой, из которой успел отпить четверть.       — Нет, — Риддл посмотрел на виски, как на кучу дерьма. — Я не пью обычно, — он заметил, что Гарри открыл рот для вопроса, и тут же добавил: — Тогда был особый случай.       — Какой? — загорелся любопытством Гарри. — Ты что, первый раз напился?       — Нет. Это был третий раз, — Риддл сел за стол и вытянул длинные ноги. — Первый раз я напился в десять, по глупости. Старшие дети стащили у заведующей бутылку джина и решили, что будет смешно напоить малолетку. А я всегда хотел пробовать новое, мне было любопытно, почему люди так меняются под действием алкоголя.       — И что ты натворил? — Гарри представил, каким Риддл был очаровательным малышом: бледненький, мрачный, неразговорчивый, с хмурыми бровками-гусеничками. Наверняка он был из тех, кто пытает кошек на заднем дворе или поджигает бездомных.       — У меня случился магический выброс, и я спалил заброшенный дом, в котором мы выпивали. Мне было так плохо, что я просто лежал на земле рядом с горящим зданием и думал, что умираю. Тогда я решил, что никогда больше не стану пить.       — Мерлин, и что же должно было произойти в последующие два раза? — Гарри сделал глоток и уселся с ним рядом. Он не ожидал, что Риддл так разоткровенничается.       Тот пристально на него посмотрел и отвернулся.       — Ладно, не говори. Кто я такой, чтобы лезть тебе в душу, — философски хмыкнул Гарри. — Жаль, что ты не пьёшь. Мне сегодня не хочется… — «быть одному», хотелось ему сказать, но он себя оборвал.       — Я прослежу, чтобы ты не начал буйствовать и чудить, — не поворачивая головы, сказал тот. — Мне любопытно, не из-за поджога ли в лавке Уизли ты устроил себе маленький праздник?       — Не-е-ет, — протянул Гарри, но непривычная улыбка вдруг сама растянула его губы, и не было никакой возможности её унять. — Что ты, у людей горе случилось…       — Ну конечно, — Риддл тоже мельком улыбнулся, бросив на него косой взгляд. — Я слышал, что никто не пострадал, но все товары сгорели и испортились. Наверное, им теперь потребуется не меньше года, чтобы всё восстановить. Если они, конечно, найдут деньги на восстановление.       — Какой кошмар. Ужас. Как же так получилось, — покачал головой Гарри. — Я пытался помочь тушить пожар. Кто же знал, что это не обычный огонь! Как я могу радоваться? Нет, нет, что ты, — он ослепительно улыбнулся Риддлу. — Но ебануло знатно, — виски уже не обжигало горло, стало совсем жарко и очень, очень весело.       — Ты улыбаешься, — заметил очевидное Риддл, тоже улыбаясь. Эта улыбка словно осветила его лицо, добавила ему жизни и красок, несмотря на то, что выглядела просто отвратительно. — Знаешь, я раньше не видел ни одной твоей настоящей улыбки вживую.       — С чего бы мне улыбаться в твоём присутствии, — пожал плечами Гарри. — Считай, что сегодня особый случай.       — Я читал, что это было заклинание «негасимого огня». Странно, что ты его не распознал, ведь Флитвик рассказывал нам о нём всего-то месяц назад, а ты его любимый ученик.       — В гороскопе написали, чтобы я поступил мудро. Кто я такой, чтобы спорить со звёздами? — хитро подмигнул ему Гарри и поднялся на ноги. — Хватит о грустном! Кто бы ни спалил этих клоунов, я буду вечно ему благодарен. Жаль, что это был не я, конечно, но с другой стороны…       — Ты бы никогда не решился на нечто подобное, — перебил Риддл. — В тебе до сих пор живёт какой-то огрызок благородства.       — Как ты мог подумать обо мне так низко, — добавил укоризны в слова Гарри. — Я просто не хочу иметь дело с последствиями. А с моими способностями влипать в неприятности, последствия обязательно будут.       Не хотелось себе в этом признаваться, но вот так, с ним — было лучше. Не в пабе с коллегами, не с Чарли, а с ним.       — Это тоже верно. Вляпываться в неприятности ты умудряешься с поразительным постоянством. Опять бы облысел, ещё бы в Азкабан попал.       — Вот именно, — наставительно поднял палец Поттер. — Мне нельзя в Азкабан. Там мясом не кормят.       — А дементоры тебя не волнуют?       — А что мне эти дементоры? Они высасывают счастливые воспоминания. От моих воспоминаний у них бы несварение случилось. А вспоминать всё это дерьмо я и без них — вспоминаю постоянно.       Гарри до сих пор было обидно, что у него не получается заклинание Патронуса. Флитвик учил их в прошлом году призывать телесного патронуса, но у Гарри не нашлось ни одного достаточно сильного счастливого воспоминания. Первый раз, когда он увидел Хогвартс и ощутил себя дома, помогал вызвать разве что облачко белого дыма.       Но у Риддла оно тоже не получалось, так что он не стал на нём зацикливаться. У некоторых людей просто нет склонности к высшей светлой магии. Зато у Гарри отлично получались заклятия, где требовались гнев и ярость. Вот там он был лучшим наравне с тем же Риддлом.       — Из-за меня, я знаю, можешь не напоминать постоянно, — Риддл говорил с безразличием, которое не смогло, впрочем, обмануть Поттера. Слишком чутко он воспринимал все его незначительные смены интонации и мимики.       Маленькая морщинка меж бровей, слишком прямая спина, нежелание смотреть Гарри в глаза, еле заметное покачивание коленом…       Гарри уже выпил достаточно, чтобы оставить свою злость на Риддла и весь мир на те пару часов, что виски будет горячить его кровь и убивать печень.       — Много ты о себе возомнил, — Гарри нагло достал пачку сигарет прямо у него на глазах, уселся на подоконник и подкурил, безотрывно глядя в глаза. — Моя жизнь была адом задолго до тебя. Ты стал лишь чудесным дополнением к общей картине пиздеца, финальным штрихом кисти, измазанной дерьмом. Но не всё так плохо, — он задумчиво выпустил клуб дыма в окно, внезапно вспомнив, что сам Риддл жил в приюте. — Я однажды сбежал из дома и попал в банду детдомовских, вот где был настоящий ад. Ты должен меня понимать. Все познаётся в сравнении. Так что я не ною, не подумай. Я представляю, через что ты прошёл.       Он вспомнил, как стиснув зубы терпел боль от сигареты, которую со смехом тушил о его плечо один говнюк, вспомнил кислый привкус рвоты во рту, когда увидел истерзанную кошку, прибитую гвоздями к двери.       Риддл вздрогнул и закрыл глаза, разрывая зрительный контакт. Он не стал на него ворчать и отбирать сигареты, и Гарри подумал, что он тоже мог пройти через это. Дети безжалостны, а Риддл был не таким, как все. Кто знает, что с ним делали. Не зря же он стал таким жестоким. Он не дает спуску никому, даже за самую малость. От этих мыслей хотелось кричать, крушить всё вокруг. От несправедливости, от жестокости этой жизни.       Гарри подавился дымом, когда он внезапно сел с ним рядом на тесный подоконник, вытянул из лежащей пачки одну сигарету и прикурил от огонька сигареты Гарри, наклонившись ближе к его лицу и придерживая рукой его руку.       — Ты куришь?!       — О Мерлин, — Риддл с невыносимой грацией сжал сигарету меж длинных пальцев и с наслаждением затянулся, прикрыв глаза и запрокинув голову. За окном чернела ночь, подсвеченная тысячами огоньков живого города. Он медленно выпустил клуб сизого дыма в эту темноту и провел языком по нижней губе.       Его протяжный стон удовольствия ударил по оголенным нервам Гарри и сконцентрировался в животе. Гарри понял, что не может отвести от него глаз. Он прошёлся взглядом по его острому кадыку, длинной сильной шее, по ключицам, виднеющимся в вырезе рубашки, по изящным пальцам, небрежно сжимающим сигарету…       Что за Дьявол.       — Курил, — тихо ответил он. — Я бросил, но время от времени срываюсь.       — Быть того не может, — Гарри не мог поверить своим ушам. — А чего тогда ты постоянно на меня гнал? Я из-за тебя прятался за теплицами, сволочь! Зимой яйца морозил!       — Просто цеплялся к тебе, — затянулся Риддл. — На самом деле мне нравится сигаретный дым. Бросить было довольно трудно, в приюте все курили лет с шести. Эта привычка всегда успокаивает меня.       — Вот ты мудак, — восхитился Гарри. — Да ещё и лицемер! Так морщился из-за дыма, Мерлин, ну и актёр!       — Потому что из-за запаха мне самому дико хотелось покурить, но в школе было нельзя. Из-за тебя я снова сорвался, хотя не курил два года, — с осуждением сказал Риддл. — Стыдись, Поттер.       — Я ещё и стыдиться должен? — возмутился Гарри. — Не надо было подходить ко мне, когда я курю! Ты же видел, и всё равно топал в мою сторону и начинал пиздеть! Ты — пассивный курильщик. А чего это, кстати, ты бросил? Почему в школе нельзя курить?       — Я бросил, чтобы не выделяться в среде чистокровных снобов, курящих дорогой волшебный табак по десять галлеонов за пачку. Представь, что бы было, если бы меня однажды застукали с обычными маггловскими сигаретами? Выгоднее не иметь вредных привычек вообще, чем давиться той ароматической дрянью, что волшебники зовут табаком.       Гарри согласно кивнул. Волшебники производили какую-то несусветную дрянь, сладкую и пахучую. И сигареты они не жаловали, продавали табак для трубок на развес. Таскать с собой трубку и курить вишнёвую или шоколадную отраву Гарри никогда в жизни не станет. Если только не захочет стать пиратом или писателем.       — Я думал, ты и твои дружки — не разлей вода, — удивился он. — Что они делают всё, стоит тебе лишь бровью повести. Неужели кто-то осмелился бы предъявить тебе за маггловские сигареты?       — Ты не знаешь, как на самом деле обстоят дела, — хмыкнул тот, стряхивая пепел в банку. — Чтобы быть лидером кучки избалованных детишек, я должен быть идеальным. Я должен продумывать каждый свой жест, каждое слово вплоть до интонации. Только кажется, что они готовы на всё. На самом деле, стоит мне дать слабину — и они сожрут меня. Мне пришлось стать таким, чтобы выжить. Думаешь, мне было легче, чем тебе?       — Я не сомневаюсь, что тебе было не лучше, — покачал головой Гарри. — Смысл нам меряться дерьмом в жизни, а, Риддл? Мы с тобой разные. И проблемы переживаем по-разному. Мне бы не хватило терпения притворяться другим человеком, чтобы стать лидером на факультете. Неужели ты настолько хочешь признания?       — Не признания, а силы и власти, — Риддл пихнул его коленом в бедро, и Гарри чуть не поперхнулся, так как пил в это время. — Их признание мне даром не нужно, главное — чтобы боялись и уважали. Так устроен мир, идиот. Ты либо становишься самым крупным хищником, либо всю жизнь пресмыкаешься перед ними.       — Пф-ф-ф, а то я не знаю, — оскорбился Гарри. — Я имею в виду, что можно быть сильным, не притворяясь кем-то.       — Мы все притворяемся кем-то другим. Даже ты, — снова пихнул его коленом Риддл. — Никто даже не догадывается, что ты любишь возиться с собакой и готов ради неё отказаться от еды. Что ты вообще можешь испытывать нежные чувства. Даже я не знал.       Гарри обдумал эту мысль и пришёл к выводу, что он прав. Он тоже притворялся кем-то другим: сильным, бескомпромиссным, опасным и наглым, в то время как на самом деле…       На самом деле он был добряком и пацифистом и мечтал только о том, чтобы у него появилась настоящая семья. Как мягкая зефирка с засохшей коркой.       — Может и так, но я всё равно не понимаю твоего желания властвовать над людьми, — Гарри тоже шутливо пихнул его коленом, всем своим существом ощущая, что между ними установился особый, доверительный момент полного откровения, который не посмеет высмеять потом ни один из них. — Но ты всегда был с приветом, так что это для тебя нормально. Я бы так не смог. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое и не лезли в мою жизнь, вот и всё. Разве это плохо? Хотеть нормальной, обычной жизни?       — Нет, не плохо, — по-особенному мягко посмотрел на него Риддл. Электрическая лампочка отражалась в его тёмных глазах так, что казалось, будто в них полыхает внутренний, сумасшедший огонь. — Тебе подходит. Ну, а я… Я просто хочу силы. Хочу показать, что стою выше всех, что способен на такое, о чём другие и мечтать не могут. Хочу доказать, что я особенный.       — Но ты и так особенный, — с недоумением покосился на него Гарри. — Это видно издалека, зачем доказывать кому-то что-то?       — Ты многого не знаешь, — покачал головой тот. — О моём происхождении. Я — потомок Салазара Слизерина.       Гарри поперхнулся дымом.       — Ну и что? — прокашлявшись, спросил он. — Когда тот Слизерин жил? Да у половины магов в предках кто-то из основателей, что теперь, всем бегать и доказывать, что они особенные из-за пары капель крови? Ты особенный не из-за дальнего предка, а сам по себе. Это же лучше, разве нет? Все эти чистокровки гордятся своими предками и корнями просто потому, что им гордиться больше нечем. Но тебе, тебе — есть. В пизду этого Слизерина.       — Ты правда так считаешь? — в голосе Риддла появилась странная надежда.       — Конечно, — затянулся Гарри. — Тебе не нужно доказывать кому-то, что ты лучше из-за крови Слизерина. Ты просто лучше. Умнее, сильнее. И всё.       Том замер, глядя на него так, словно Гарри только что подарил ему самый желанный подарок, и Гарри зарделся от этого его взгляда. Мерлин, алкоголь развязал ему язык.       Он же сделал Риддлу комплимент! Тот, наверное, сейчас просто в шоке. Гарри вот в шоке. В виски, наверное, что-то подлили.       — Мне важно было это услышать, — тихо сказал он.       — Ага. Проехали тему, — закатил глаза смущённый донельзя Гарри и попытался откинуться спиной на стену, но промахнулся и чуть не вывалился из окна.       Риддл молниеносно схватил его за пояс и притянул к себе, Гарри даже испугаться не успел.       — Осторожнее! — рявкнул он так громко, что у Гарри в ухе зазвенело. — Ты хочешь стать удобрением для газона, идиот?       Гарри посмотрел вниз из окна. С высоты пятого этажа всё казалось не таким уж далёким, как, например, с высоты полёта на метле. Сигарета Риддла, выпущенная из пальцев, печальным огоньком планировала вниз, подхваченная ветром.       Риддл закричал? Ему не послышалось? Это что-то новенькое.       — Ты что, только что крикнул? — его внезапный всплеск эмоций взволновал Гарри намного больше, чем перспектива сломать шею. — Как будто ты бы сильно опечалился моей скоропостижной, нелепой кончине.       — Может, и опечалился бы? — лицо Риддла вдруг оказалось слишком близко к лицу Гарри. Слишком, слишком близко. Настолько близко, что Гарри разглядел выпавшую ресницу на его правой щеке и длинный одинокий волосок, выбивающийся из брови над левым глазом.       Только не смотреть в его глаза!       В голове мутилось, думать было сложно, но Гарри всё равно ощутил опасность. Что-то было не так с ним, что-то странное чувствовалось в его взгляде. И что-то не так было с самим Гарри, раз ему хотелось запустить руку в его кудри, оттянуть назад голову и…       — Кому ты врёшь, — в конце концов оттолкнул его Поттер, отгоняя неправильные мысли. — Тебе вообще плевать на всех.       Он понял, что пора заканчивать эти посиделки на подоконнике, потому что они приобрели довольно странный оттенок и начали вызывать в юном организме Поттера определённые волнения пониже пупка.       — Подожди, — Гарри попытался встать, но Риддл остановил его, схватив за руку. — Ты разве не понял? Я хочу, чтобы мы были друзьями.       Гарри сел обратно.       — У меня, кажется, обе перепонки лопнули, — он покрутил пальцами в ушах. — Друзьями? Кто-то сказал слово «друзьями»?       — Не язви — у тебя не получается. Почему нет? — Риддл по-хозяйски убрал белую нитку с его бедра. — Мне кажется, что только ты знаешь меня настоящего. А я знаю тебя. Разве не это определяет дружбу?       Гарри открыл рот, потом закрыл, почесал затылок и снова открыл рот.       Риддл ёбнулся. Что теперь с ним делать? Сначала кричал, теперь вот говорит, что они могут стать друзьями.       Может, где-то было восстание роботов, а никто не заметил?       — Ты надышался какой-то хуйни в своей аптеке? — наконец поинтересовался он. — Какие друзья, Риддл? Ты советовал мне спрыгнуть с крыши. Ты и твои дружки травили меня, как собаки лису. И после этого мы должны доверять друг другу и устраивать бои подушками в одних пижамках? Секретиками делиться?       — Пора оставить эту вражду там, где ей и место — в прошлом, — решительно ответил тот. — Я хотел твоего внимания и привлекал его так, как умел. Ты знаешь, что тебя никто не трогал, начиная курса с третьего, потому что это я защищал тебя?       — Чего? Ты меня защищал? Это каким образом? Называя меня говорящим ночным горшком? Или когда превратил мои брюки в мини-юбку при всём классе? — Гарри стало смешно. — Тогда твоя защита очень хорошо работала. Нотт однажды мне чуть полголовы не отрезал, а мог бы и сразу убить.       — Нотт потом никогда больше даже не смотрел на тебя, — поджал губы Риддл. — Я позаботился об этом. Поверь, ему было намного больнее, чем тебе. Ну же, вспоминай. Тебе больше не пытались устроить тёмную, не нападали толпой. Я старался, как мог, чтобы никто, кроме меня, тебя не трогал. А затем и сам перестал. Я видел твои мысли. И они были только моими. Никогда, ни разу, я не использовал их против тебя.       — Ты псих, — Гарри снова достал сигарету и нервно прикурил. — Ты ненормальный. Каким это, блять, образом, желание подружиться соотносится с преследованием и издевками?       — Я и не утверждаю, что это нормально. У меня всегда были… своеобразные представления о дружбе и человеческих взаимоотношениях, — как будто нечто само собой разумеющееся, выдал Риддл. — Теперь я понимаю, что был не прав. Я не хочу… Продолжать эту изматывающую вражду. Думаю, мы бы могли понять друг друга лучше, чем кто бы то ни было. Уже понимаем. Ты один не бежишь в страхе от меня, другие люди ужасаются, когда узнают, какой я. А я принимаю тебя со всеми твоими странностями. Ты должен быть моим другом.       Гарри посмотрел ему в глаза и вздрогнул. У Риддла действительно были не все дома. В памяти всплыл один эпизод из далёкого детства.       Кажется, это был второй курс. С Гарри заговорил Рон Уизли, когда они стояли перед кабинетом Защиты от Тёмных сил. Он спросил какую-то незначительную ерунду о домашнем задании, кажется, хотел у него списать, они разговорились и…       Пришёл Риддл со своей свитой. Он грубо оттолкнул Рона, так, что тот упал на пол, и сказал: «Никто не будет играть с моей игрушкой. Поттер — мой».       — Ты бы всё равно не стал его другом. Он тупой. Он бы никогда не понял, через что ты прошёл, — прочитал его мысли Риддл.       — Ебаный ты по голове, — шокировано прошептал Гарри, глядя на невозмутимого Риддла. — У тебя правда с головой не в порядке. Так всё это время ты изводил меня, потому что хотел дружить?       — Нет, конечно. Сначала я выбрал тебя на роль «жертвы», потому что ты не понравился Малфою. Я краем уха услышал, как он насмехается над тобой, и решил завоевать его симпатию, так как он был, очевидно, очень богат, имел авторитет среди сверстников и собирался попасть на Слизерин, как и я. А потом… Потом я не мог остановиться. Ты был таким… отчаянным, диким, я не мог пройти мимо, не сказав тебе хоть что-то. Я привлекал твоё внимание привычным способом, не понимая, почему оно так важно для меня. Но время шло, ты менялся, и я менялся, и однажды я осознал, что не хочу больше вражды. И не хочу игнорирования. Я хочу наладить отношения.       Гарри посмотрел вниз из окна, потом на Риддла.       Если он столкнёт его сейчас, будет ли это наверняка? Или придётся спускаться вниз и добивать? Пять этажей — не так уж много. Гарри нашарил бутылку и сделал несколько больших глотков, лихорадочно размышляя. Он совсем запутался в своих чувствах к Риддлу, его сердце просто не могло вместить столько всего.       Он был прав в своей извращённой точке зрения. Он действовал расчётливо и смело, смог завоевать расположение самого знатного и влиятельного однокурсника. Но слишком заигрался в аристократа, и теперь у него нет никого, с кем он мог бы посидеть и покурить дрянные сигареты, выругаться крепким словом, посмеяться над глупой шуткой или пожаловаться.       Две сироты, два никому не нужных парня, пробивающие себе дорогу в нормальную жизнь разными способами.       — Я не отстану от тебя, ты же знаешь, — мягко прошептал этот псих, положив ладонь ему на колено. — Давай попробуем? У меня никогда не было настоящего друга, и у тебя тоже.       Как искренне он расстраивался, когда Гарри снова и снова отвергал его, как смотрел, словно его действительно задевает ненависть Гарри, как старался подружиться, снова и снова делая первый шаг.       Гарри выкинул окурок в банку, спрятал лицо в ладонях, горько воняющих табаком, и рассмеялся.       — Поверить не могу! — сквозь смех выдавил он. — Риддл и Поттер — лучшие друзья! Ха-ха-ха-ха…       — Я понимаю, что ты… м-м-м… Очень удивлён. Но ты привыкнешь. Только я могу стать для тебя тем человеком, который всегда тебя поддержит, несмотря ни на что. Я знаю тебя, как никто.       — Больной, Мерлин, какой же ты больной, — всё продолжал смеяться Гарри. — Ну что во мне такого? Я же и слова доброго тебе не сказал. Мы знаем друг друга только с плохой стороны, Риддл! Очнись, мы никакие не близкие люди!       — Какой у меня любимый цвет?       — Да при чём здесь любимый цвет? Как будто это самое важное, что…       — Какой? — перебил тот.       — Несмотря на твою чёрную душу и принадлежность к Слизерину, я знаю, что ты любишь синий, у тебя даже чернила синие есть, я знаю, — закатил глаза Гарри. — Но это ни о чём не говорит. Ещё я знаю, что ты любитель мятных конфет, кофе и ненавидишь Дамблдора, хотя очень тщательно это скрываешь. А ещё ты брезгливый, ненавидишь малейший холод и втайне любишь пожрать. Я могу перечислять хоть до утра, это не делает нас друзьями. Это МЕЛОЧИ. Мы противоположности друг друга — огонь и лёд, или какое ещё есть нелепое затасканное сравнение двух совершенно непохожих людей? Гора и речка? Жопа и свечка? Тьфу, одни рифмы на ум идут!       Гарри сам удивился, сколько всего он вспомнил о Риддле. Он всегда пристально за ним наблюдал, чтобы предугадать новую атаку, нечего было стесняться такой осведомленности. Он знал о нём столько, что хватило бы на целый справочник.       — Несмотря на все различия, мы очень похожи на самом деле. Ты тоже любишь мятные конфеты, кофе, и ненавидишь Дамблдора. Про пожрать я вообще молчу. И ты тоже знаешь, каково это — быть одному в окружении людей. Знаешь, как это — выживать.       Гарри внимательно посмотрел на него.       Что он сделает, если Гарри откажется? Снова начнёт травить? Вряд ли. Кажется, он действительно раскаивается.       Тяжело было признавать его правоту, но ещё тяжелее было согласиться. Слишком много обиды было в сердце, слишком много плохих воспоминаний. Но Гарри действительно может хотя бы попытаться наладить с ним отношения. Им предстоит совместный год в школе, и было бы неплохо провести его спокойно, готовясь к сдаче ЖАБА и к кубку по квиддичу, не опасаясь каждый раз столкновения со старостой.       Конечно, ни о какой дружбе и речи идти не могло. Гарри никогда не станет ему доверять, это странно даже представить. Но приятельствовать с Риддлом — очень здравая идея.       К тому же с ним бывает очень весело. И от него невыносимо вкусно пахнет. И Гарри знает его вдоль и поперёк. И пусть он был ужасно самодовольным, самоуверенным и наглым, отбитым наглухо психом, в нём должно было остаться что-то от того мальчика, что подобрал и выходил раненую змею.       — Я ничего не обещаю, — он протянул Риддлу ладонь, отбрасывая лишние мыслишки, продиктованные банальным недотрахом. — Я постараюсь отбросить предвзятость и вражду, но не рассчитывай на многое.       Риддл кивнул, прикрыв на секунду веки.       — Мне пока этого достаточно, — он пожал протянутую ладонь.       А потом он запустил руку в карман брюк, извлёк бумажный пакет и пихнул его в руки Гарри. На плотной коричневой бумаге был оттиснут логотип зоомагазина. Гарри заглянул внутрь и увидел упаковки со знакомыми названиями.       — Это что? — с недоумением поинтересовался он.       — Лекарства для Тильды, — улыбнулся Риддл. — Вообще-то я хотел подкинуть тебе этот пакет утром под дверь, потому что с утра ты бываешь ужасно пасмурным, но сейчас, думаю, момент более подходящий.       — Но… — растерялся Гарри. — Ты меня так подкупаешь?       — Если бы я хотел тебя подкупить, я бы отдал их до своего предложения, а не после, — саркастично ответил тот. — Я отдал бы их в любом случае. Мне надоело смотреть, как ты экономишь каждый сикль. И псину жаль, она не виновата, что досталась такому бестолковому хозяину.       Гарри стиснул пакет двумя руками и склонил голову, крепко зажмурившись. В горле встал ком. Этот пакет значил для него гораздо больше, чем все слова.       — Не думай, что сможешь завоевать мою симпатию через собаку, — смог хрипло прошептать он. Шероховатый пакет жёг пальцы, ветер с улицы совсем не помогал унять этот жар.       — Я буду искупать свои прошлые поступки другими поступками. Чтобы ты никогда больше не называл меня тварью. Ведь ты не признаёшь слова «прости». В твоём воображении просить прощения — это слабость.       — Вот ты сука, и это успел увидеть в моей голове, — досада заставила Гарри сделать пару больших глотков из бутылки. Он даже не поморщился, горло словно приспособилось к алкоголю. — У тебя вообще совесть есть? Если я тебя не приглашаю — нехуй вламываться, понял?       Жутко хотелось запить чем-то холодным, или хотя бы закусить. Но при Риддле Гарри не мог показать слабость. В голове начало шуметь, и он подкурил новую сигарету, чтобы чем-то перебить горечь во рту.       — Я ничего не могу с этим сделать, — Риддл мягко попытался перехватить бутылку, но Гарри вцепился в неё и послал ему грозный взгляд. — Ты слишком громко думаешь. И смотришь мне в глаза. Постоянно. Я пытаюсь отгородиться, но некоторые особенно яркие эмоции просачиваются, как призраки. Неясные отголоски. Ты громко думаешь о своей собаке. Об интернате. Ещё о еде. Про яркую картинку окровавленной печени в твоей руке я даже спрашивать не стану. И часто думаешь о том, как тебе хочется выкинуть меня из окна. Или просто придушить. Я не могу заблокировать эти картинки. Если ты не хочешь, чтобы я это видел — не заставляй меня это видеть.       Гарри тут же уткнулся взглядом в потрескавшуюся раму окна.       Он не мог! Не мог! Он слишком привык искать его жуткие графитовые радужки, слишком привык, что можно молча передать информацию. Какой же он неудачник, жалкий, несчастный, одинокий неудачник.       Если так будет продолжаться, рано или поздно он покажет, что хочет сделать с Риддлом на самом деле. Но без этого… Без всех этих взглядов, разговоров, перепалок — он загнётся. Останется совсем один, никем не понятый.       Звёздное небо. И он совсем один под этим небом, а звёзды всё падают и падают.       Он машинально провёл пальцами по выпуклому шраму на руке. Его рубцеватая гладкость будоражила, заставляла дышать глубже.       — Я не хочу тебя душить, — сказал он, потому что не знал, как выразить всё остальное. — Это просто фантазии. Никогда не хотел, чтобы ты умер, мудак ебучий. Без тебя будет слишком скучно.       Ох, сентиментальность буквально пожирала его мозги. Стыдоба-то какая.       Риддл вдруг накрыл его пальцы своей ладонью, мягко отстранил, и сам прошёлся подушечками по светлой полосе на предплечье.       Этот шрам соединил их мысли. В тот день Гарри понял, что в Риддле есть что-то такое же, как в нём самом. Одиночество.       — Я постараюсь поверить, хотя всё, что я видел, говорит об обратном.       Гарри резко скинул его руку и снова припал к бутылке. Он ненавидел такие моменты. Он становился слишком уязвимым, слишком открытым. Никто не должен был видеть его таким, никто!       — Мне похуй, верь, во что хочешь.       — Дурак ты, — не обиделся Риддл. — Но это ничего. Я тоже не образец нормальности. Наверное, потому мы и притягиваемся друг к другу.       Притягивались ли они друг к другу? Однозначно.       Было ли это очередной частью его плана, или нет, но Гарри вдруг очень захотелось поверить ему. ***       Утром Гарри проснулся в своей постели с ощущением, что он старый дед, вышедший из комы. Он с трудом разлепил глаза и застонал, потому что дневной свет беспощадно слепил и вызывал восстание где-то в области желудка.       Не стоило ему одному выпивать целую бутылку самого дешёвого виски на голодный желудок после трёх кружек пива. Сколько тётя Мардж твердила: когда пьёшь, закусывай.       Он даже не мог вспомнить, как оказался в кровати! Вот он сидит на подоконнике с Риддлом, курит, смеётся… Они решили стать друзьями, да простит толковый словарь употребление этого слова по отношению к Риддлу. А потом всё было как-то мутно. Кажется, Гарри пытался петь песни, падал ему на колени и пытался погулять с Тильдой, но перепутал входную дверь с кладовкой. А дальше — пустота. Наверное, это ему приснилось.       Спустя пару минут он снова попытался открыть глаза и заметил флакон с зельем на тумбочке, по цвету напоминающий антипохмельное.       — Либо мне станет лучше, либо я умру от отравления, — постановил Гарри и жадно присосался к горлышку. Сейчас его устроил бы любой исход. Вкус был точно таким же, как у антипохмельного, поэтому он успокоился.       Мятная прохлада прокатилась вниз по пищеводу, а затем разошлась по конечностям и мягко окутала голову. Гарри снова почувствовал себя членом общества живых и трезвых.       — Проснулся? — дверь приоткрылась, и в комнату зашёл Риддл — отвратительно свежий, преступно бодрый и цветущий. Рядом с ним на поводке семенила Тильда.       — Нет, я ещё сплю. И мне снится кошмар, что ты погулял с моей собакой. Дальше, наверное, Тильда начнёт говорить человеческим голосом и велит мне выпрыгнуть из окна, — пробурчал Гарри. — А потом окажется, что это старшая сестра МакГонагалл, которую выгнали из кошачьей семьи.       Он растёкся по матрасу и не чувствовал в себе сил подняться. Казалось, ночью кто-то заменил все его внутренности на вату. Наверное, это сделали участники тыквенного заговора. Испугались разоблачения, сволочи.       — А я тебе говорил, что столько пить — плохая идея, — Риддл швырнул в него коричневый пакет, от которого божественно пахло явно вкусной калорийной дрянью. — Лови. Возвращаю тебе долг за суп.       — Я хоть ничего не натворил? — жалобно простонал Гарри, вцепившись в пакет. Съесть чего-нибудь жирного хотелось больше, чем попасть в международную сборную, но ещё больше он хотел знать, не сболтнул ли чего лишнего в пьяном угаре.       Нет, Гарри себя знал — он даже пьяным оставался скрытным и осторожным, но Риддл тот ещё хитрец, а Гарри нажрался так, что тётушка Мардж должна была аплодировать ему стоя.       — Ты пытался разбить мне лицо, цитата: «потому что какого хуя оно такое красивое». Потом ты пел гимн Великобритании. Потом ты пошёл в туалет, упал и ударился головой о бачок унитаза, когда застёгивал ширинку, и это пришлось сделать мне, — с видимым удовольствием перечислял Риддл, снимая с довольной Тильды поводок. — Ну и на сладкое: ты сел ко мне на колени и обнял, а потом вырубился.       — Блять… — Гарри закрыл лицо руками, но это не могло скрыть от Риддла его красную рожу. — Прямо на колени?       Как он мог?! Мерлин, Риддл же мог залезть к нему в голову и всё узнать!       Гарри с тоской посмотрел в окно. Если бы он мог встать, он бы уже выпрыгнул в него. Позор, какой же позор! Как он мог так расслабиться в компании заклятого врага?       — Лицом к лицу, заметь, — солнечно улыбнулся этот упырь и подошёл к кровати. Гарри видел, что он смакует каждое слово. — Обнял меня и сказал: «Никогда меня не бросай, ебаный мудак».       Гарри натянул одеяло на лицо, чтобы не видеть этой довольной морды. Ну да, это было очень похоже на правду. Риддл даже в страшном сне не смог бы такое выдумать.       — Я был невменяем, не воспринимай близко к сердцу, — пробубнил он из своего укрытия.       Риддл резко сдёрнул одеяло с лица и навис сверху. От него пахло дождём и свежестью улицы, знакомым одеколоном и еле уловимо — сигаретным дымом, и этот запах обрушился на Гарри, как цунами.       — In vino veritas, — коварно улыбнулся он.       — А я бухал вискарь, — парировал Гарри, стараясь не дышать на него перегаром. — Так что истины там не найти. Вали уже из моей комнаты, дружище, пока я тебе твой нос красивый не сломал.       — Ты мог бы придумать что-то новенькое. Угрозы физическим насилием мне порядком наскучили, никакой фантазии, — Риддл абсолютно невозмутимо сдёрнул с него одеяло. — Ешь, сразу станет легче. После моего фиаско я точно узнал, как правильно пользоваться антипохмельным.       Гарри лишь теперь осознал, что из предметов гардероба на нём одни только трусы. И, если он действительно вырубился на коленях у Риддла, то получалось…       — Ты что, раздел меня?! — рявкнул он, резко сев на кровати. Голова тут же закружилась, в животе нехорошо дёрнулось.       Он был полностью раскрыт перед ним, все его шрамы, все недостатки: сигаретные ожоги на плече и груди и надпись у самого сердца — самая большая его ненависть, самый большой позор и сила. Кривые белые линии шрамов складывались в ломкое мерзкое слово «ничтожество».       Из-за него Гарри никогда и ни перед кем не раздевался, кроме колдомедика.       Гарри презирал людей, которые это сделали. Но в то же время он был им благодарен, потому что именно они дали ему силы бороться. День за днём доказывать, что он не ничтожество. Что добьётся всего, чего захочет, не станет таким, как они.       Он мог бы избавиться от этой надписи. Но знал, что всегда будет чувствовать это на своём теле. Ничего уже не вытравит это слово с кожи, это было клеймо на всю жизнь.       Но никто больше не должен был это видеть. Ему захотелось стереть Риддлу память.       — А что, я должен был оставить тебя спать в грязной одежде? — невозмутимо ответил тот и вдруг резко вытянул руку, касаясь пальцами уродливой надписи.       — Ты охуел?! — взвился Гарри, ударив по его руке. — Не трогай меня, блять!!!       Одеяло так и манило укутаться, скрыть своё уродство, но Гарри не привык идти на попятный. Риддл уже всё видел, теперь незачем играть в оскорблённую невинность. Это лишь укажет мерзавцу на его слабость.       Риддл будто не слышал. Он пристально смотрел на отвратительный шрам, даже не моргая, и было в нём что-то такое жуткое, ненормальное, что вызывало холодок вдоль позвоночника.       Гарри редко видел это выражение, и слава Мерлину. Оно по-настоящему пугало.       — Кто это сделал? — прошептал он еле слышно, будто в трансе вновь поднеся руку к груди Гарри.       — Не важно, — он перехватил чужие ледяные пальцы и крепко сжал, делясь своим теплом. — Забудь.       Он хотел бы попросить, чтобы Риддл никогда и никому не рассказывал об этом, но это было лишним. Он знал, что это останется между ними. Этот момент будет принадлежать только им двоим, навсегда.       Странный, ненормальный, пугающий момент. Как и многие другие, связанные с Риддлом.       — Я думал о них всю ночь, — холодные пальцы крепче сжали ладонь Гарри. — Всё не мог понять — почему ты оставил это? Ожоги, шрамы — это не так ужасно, но слово… Это необычно. Я пришёл к выводу, что это мог сделать человек, важный для тебя. Так?       Гарри прикусил шрам на губе, глядя куда угодно, только не в графитовые радужки. Он не отпустил его руки, не послал, не оттолкнул, как делал всегда. Он не мог.       Между ними словно натянулась невидимая тонкая нить, связывающая их крепче любой цепи.       — Нет, — наконец ответил он. Трудно было объясняться словами, но пора было уже научиться. — Это случилось в интернате, где я учился с восьми лет. Я был… совсем не таким, как сейчас. Меня растили забитым и покорным, а там с такими… Ну, сам понимаешь. Разговор короткий, — он замолчал, стиснув простынь в кулаках.       Воспоминания закружились хороводом, возвращая в тот день.       Он уже не помнил их лиц, да они и не были важны. Помнил только руки, крепко держащие его, помнил громкий смех и вонь спиртного, жгучую боль от острого лезвия, с лёгкостью вспарывающего кожу, и всепоглощающее бессилие, унижение. Они держали его рот открытым и харкали в него по очереди, а потом стащили футболку и вырезали на груди клеймо.       В тот день в нём поселилась тьма, от которой уже никогда не избавиться. На месте тех старшеклассников мог быть кто угодно, важна была лишь суть: слабые будут растоптаны, и никакая доброта их не спасёт от грязных рук других людей, тех, кто не обременён моралью и сопереживанием.       Гарри решил, что станет сильным. Докажет, что он — не ничтожество. Это стало его девизом.       — Я не свожу эту надпись, потому что это бессмысленно, — смог он продолжить. — Я всегда буду помнить, что она там была. Это напоминание о том, каким я мог бы быть, если бы не стал сильнее.       Риддл громко выдохнул и вдруг с размаху уселся на край кровати, придавив бедро Гарри. Он всё ещё не выпускал пальцы Гарри из своих и смотрел на надпись, как зачарованный.       Друг. Враг. Свой. Чужой. Он давно уже проник внутрь, в каждую клетку тела, как разрушительный смертельный вирус. Если бы этот шрам увидел кто-то другой, Гарри бы без раздумий наложил на него Конфундус. И уж тем более не стал бы рассказывать, почему оставил шрам. Не напился бы в компании чужака, не стал бы жить в одном доме, без защиты магии.       Мягкие лучи утреннего солнца высвечивали его волосы до оттенка тёмного шоколада, игриво падали на лицо неровными мазками, отражались в посветлевшем графите глаз.       Что же у него внутри? Что заставляет его вести себя так с кем-то, вроде Гарри? Его хотелось разобрать на части, посмотреть, как устроен механизм. Почему-то упорно казалось, что у него нет обычных органов, нет крови и лимфы, нет нервов. Есть только механические детали.       — Я бы отомстил тем, кто это сделал, — наконец сказал Риддл и поджал губы. — Переловил бы всех и заставил бы испытать такую боль, что смерть была бы облегчением.       — Месть не должна становиться одержимостью, — пожал плечами Гарри, тщательно подбирая слова. — Она должна быть справедливой, как по мне. Если бы я до сих пор перемалывал эту обиду и думал о них, это бы означало, что они были правы. Так что я не думаю, и не мечтаю отомстить. В отличие от тех же Уизли, они даже не понимали, зачем это делают, просто жили по законам зверья. Им было лет по десять, кажется. Что взять с детей, выращенных в интернате, где издевательства над слабыми — это норма?       Риддл кивнул, и его губы расслабились.       А Гарри вдруг понял, что больше не испытывает боли от той давней истории. Только проговорив всё вслух, он осознал, что действительно давно отпустил эту ситуацию. Они были детьми.       Риддл тоже был ребёнком, когда начал цепляться к нему, пытаясь показать своё превосходство. Сейчас он совсем другой. А Гарри так и остался маленьким озлобленным волчонком, способным лишь кусать.       — Ты не должен стесняться меня, — сказал он своим самым серьёзным тоном. — Я никому не расскажу. Я понимаю, почему ты это сделал. У меня тоже есть кое-что, что я не хочу сводить, — он провёл по своей груди рукой, где, как Гарри уже знал, есть странный ожог.       Гарри уставился на него, мысленно умоляя заткнуться и сменить тему. Потому что эта близость пугала его до усрачки.       Это было слишком. Всё это.       Риддл слабо улыбнулся и кивнул. И Гарри даже испытал к нему благодарность, но потом он открыл свой рот, и всё очарование момента рухнуло.       — Кстати, милые трусишки. У тебя там дырка на шве внизу, так что я имел честь наблюдать, как спускается новогодний шар. Ну чисто Таймс-Сквер тридцать первого декабря! — оскалился он.       Гарри зарычал и швырнул в него подушку. А потом справочник с тумбочки, который угодил уголком прямо в его дурацкую кудрявую башку.       Риддл нисколько не расстроился. Он смеялся, как припадочный, отбиваясь от летящих в него предметов, отступая к двери. Бюст Черчилля грохнул уже в закрытую дверь, но не разлетелся вдребезги, а только треснул.       — Чтоб ты сдох в своей аптеке, извращенец ебучий! — крикнул ему Гарри. — Никогда больше не приближайся ко мне!       Инфернальный хохот в коридоре не прекращался до тех пор, пока не хлопнула входная дверь.       Он ушёл на работу, а Гарри остался в кровати переваривать случившееся. Напиваться рядом с Риддлом он точно больше не станет, Мерлин, стыд-то какой! И дырку на трусах бы зашить надо.       Каков мудак! Вот уж сменил тему, так сменил.       Доедая вкуснейший сэндвич с беконом, он вдруг наткнулся на кусок сырой тыквы в самом конце. Выплюнув его на руку, Гарри сначала с ужасом уставился на оранжевый кусок гадости, но потом вдруг тихонько и счастливо рассмеялся, покраснев от глупых чувств, сжавших горло. На несколько мгновений ему стало так тепло и радостно, как не было уже очень давно.       И всё-таки Риддл придурок с хорошим чувством юмора, пусть и пугающим порой.       Глядя на этот кусочек, Гарри понял, что они с Риддлом теперь действительно не враги.       Но и не друзья.       А кто тогда? Пьяный Гарри просил его не бросать, трезвый Гарри позволил ему смотреть на себя, рассказал о прошлом.       — Как говорила Скарлетт О’Хара: я подумаю об этом завтра, — постановил Гарри, и Тильда согласно пискнула со своей лежанки. ***       Выходной Гарри провёл крайне непродуктивно. Похмелье маячило на краю сознания призраком отца Гамлета, дождь за окном навевал мысли о судьбах человечества и его собственной, пустая квартира казалась серой и неприветливой. Он послонялся по дому, выполнил комплекс упражнений, почитал, погулял с Тильдой и завалился на кровать.       Все мысли были о Риддле. Опять. Кажется, за последние шесть лет не было ни дня, когда бы он не думал о нём. Больше всего Гарри поражала его упёртость. Он решил, что им нужно стать друзьями, и его ничего не могло сбить с пути. Скорее всего, он даже не понимал некоторых нюансов, которые заставляли Гарри так сильно его ненавидеть. У него был какой-то свой мир, где он всегда получал то, что хотел.       — Нужно держать с ним дистанцию, — сказал Гарри Тильде. — Иначе я не замечу, как он раздавит меня.       Он и так уже слишком много позволил увидеть ему. И слишком много узнал о нём самом. Если всё пойдёт так и дальше, однажды может оказаться, что Гарри…       — Вот уж хрен! — воскликнул он вслух. — Я вовсе не хочу, чтобы мы и правда стали друзьями!       Даже думать о таком было абсурдно. Риддл — мудак и упырь, даже без вражды он оставался таким. Набор его человеческих качеств сводился к сволочизму и жестокости. Он мог отравить волшебника ради достижения своей цели, мог залезть в душу и использовать чувства, мог прикидываться тем, кем не являлся на самом деле. Он олицетворял собой то, что прямолинейный Гарри не любил и не принимал в других людях.       «Но он погулял с Тильдой сегодня, — заметил тоненький голосок в голове. — Купил ей лекарства. И он не скрывает от тебя, каким говнюком является. Он открылся тебе, только тебе. Он рассказал, что является потомком Слизерина».       Гарри застонал в подушку, сжав её двумя руками. Голова уже распухла от этих мыслей. И он поспешил переключиться на что-то другое. Потом, всё потом. Он обязательно разберётся со всем этим позднее.       К вечеру он окончательно пришёл в себя и сумел приготовить ужин. В этот раз он даже решил подождать своего соседа и поесть с ним вместе, но Риддл домой не спешил.       Гарри успел выкурить три сигареты, разглядывая улицу в поисках высокой фигуры в жилетке, когда он, наконец, объявился.       — Ужин остыл, ты где так долго шлялся? — недовольно воскликнул он, когда хлопнула входная дверь и послышались шаги.       Но в ответ не донеслось ни звука, а шаги ускорились, причём не в сторону кухни.       — Эй! — он выскочил в коридор и успел заметить, как Риддл быстро скрылся в своей комнате, стягивая перчатки на ходу. Даже в полутьме Гарри успел заметить, что его серая жилетка была в тёмных пятнах на спине.       Он кинулся вперёд и толкнул дверь, пока Риддл не успел закрыться.       — Уйди, — растрёпанный Риддл упёрся рукой в дверь. — Немедленно.       Его волосы были в беспорядке, глаза лихорадочно блестели.       — Что с тобой? — Гарри надавил сильнее, оттесняя его. — Что произошло? Я не уйду, впусти меня! — сердце заколотилось в груди от волнения. Гарри ужом проскользнул в его комнату и схватил за руки, не давая вывернуться. — Риддл, блять, что случилось? — в нос ударил запах крови. Гарри ни с чем не мог его спутать.       Кровь, железо, раны. Он ранен!       Тот склонил голову и весь как-то обмяк, и Гарри заставил себя остаться в своём уме, мыслить разумно. Ему почему-то было страшно, руки затряслись от одного этого противного, слишком знакомого запаха. Он привык ранить Риддла, но мысль, что кто-то другой мог сделать это, вызывала бешенство пополам с паникой.       — Ничего такого, — поморщился тот, глядя на руки Гарри, обхватывающие его светлые запястья. — Повздорил кое с кем. У меня есть бадьян, сейчас я всё улажу…       Но он не пытался что-то сделать. Просто стоял, ужасно неправильный, не такой, как обычно, и пугал всем своим видом. Абсолютно равнодушный. Спокойный. Пустой. Как будто у него шок.       Гарри беспрепятственно обхватил его за широкие плечи и развернул спиной к себе.       — Повздорил, блять?! — воскликнул он. — Тобой что, в стены швырялись?       Рубашка и жилетка местами побагровели, хотя были абсолютно целыми. Он точно восстановил одежду, но раны залечить не смог.       Риддл молчал, опустив голову, и Гарри растерялся. Он не мог понять, что должен сделать.       Выйти? Ему самому было бы невыносимо, если бы кто-то увидел его таким. Но они, вроде как, решили подружиться, к тому же Риддл видел шрамы Гарри, так что… Наверное, Риддл бы не стал его винить за то, что он увидел его слабость? Это было справедливо. Они слишком глубоко проникли друг в друга.       — Пиздец, — выругался он и принялся стягивать с Риддла жилетку, повернув к себе лицом. Потому что тот не проявлял никаких признаков желания как-то разобраться с раной. — Кто это сделал? Я ни в жизнь не поверю, что ты не мог защититься. Ты позволил этому произойти! — жилетка полетела на пол, и Гарри взялся за мелкие пуговицы рубашки.       Риддл стоял столбом и ничего не делал. Просто смотрел на Гарри, как последний псих. Каким он и являлся.       Пуговицы поддавались неохотно. Было странно вот так молча раздевать его, наблюдать, как обнажается белая кожа, задевать её кончиками пальцев и чувствовать, как он вздрагивает. Пульс Гарри ускорился, кровь прилила к щекам и кое-куда пониже, но он упрямо продолжал, потому что пойти на попятный было бы глупо.       Он не понимал, зачем вообще это делает. Голова словно поплыла, все мысли испарились.       А Риддл всё смотрел: пристально, ненормально. Гарри высвободил рубашку из-за пояса брюк, ошеломлённый собственными действиями, и расстегнул все пуговицы до конца. Перед ним предстал впалый живот со сбегающей за ремень брюк полосой тёмных волос.       В комнате словно стало жарче на несколько градусов. Гарри тяжело сглотнул ставшую вязкой слюну и зашёл ему за спину, про себя молясь, чтобы он ничего такого не заметил.       Он аккуратно спустил рубашку с его плеч и не удержался от очередного матерка. На бледной мускулистой спине пестрели багровые борозды с содранной кое-где кожей.       — Риддл, не стой столбом, — рыкнул Гарри. — Где там твой бадьян?       Он вёл себя крайне странно. Даже по его риддловским меркам странно, а это о многом говорило.       — В тумбочке, верхний ящик, — тихо сказал он, явно не собираясь двигаться. Низко опущенная кудрявая голова вселяла суеверный ужас в растерянного и напуганного Гарри.       — Мерлин, ты меня пугаешь! — озвучил свои мысли Гарри и грубо толкнул его к кровати. — Ложись, придурок, я намажу. Быстро!       Что-то ужасное случилось, раз он так себя вёл. Кто это сделал с ним? За что?       Риддл покорно улёгся на кровать животом, обхватив руками подушку. Он даже ни разу не шикнул от боли, хотя такие раны болеть должны были просто адски.       Гарри выудил из тумбочки бутылку с крупной надписью «бадьян» и щедро залил раны пахучей жидкостью.       — Мне нужно вызывать колдомедиков из Мунго? — спросил он. — Есть ещё какие-то ранения? Тебя по голове били? О, чёрт! Точно! Тебя по голове ударили, потому ты окончательно ебнулся!       — Нет, — сразу отреагировал Риддл, повернув голову так, чтобы видеть Гарри. — Не вздумай кому-то об этом сообщать. Я в порядке. Сам виноват, подвёл кое-кого.       Он был серьёзен, как гранитная плита на кладбище, поэтому Гарри кивнул. Раны затягивались буквально на глазах, оставляя после себя небольшие розовые пятна.       — Представить страшно, что это за люди, раз ты позволил им так с собой обращаться, — пробурчал он, проведя пальцами по зажившей коже. Колкая злость билась внутри, почему-то хотелось найти уродов и руки им повыдёргивать. И ноги тоже. И раскидать их над тухлым болотом.       — Лучше даже не представляй, я серьёзно, — Риддл вдруг слегка улыбнулся. — Ты так разволновался…       Гарри был просто рад, что он пришёл в себя и начал говорить, поэтому не стал отрицать.       — На несколько секунд мне показалось, что ты окончательно поехал крышей, — смущённо буркнул он, продолжая поглаживать его спину. — Стоял и молчал. Ты всегда немного не от мира сего, но сейчас было особенно жутко. Это было так неестественно…       — Я просто не привык, что ты можешь волноваться. За меня, — улыбка Риддла стала шире, страшнее, глаза лихорадочно заблестели. — Это было приятно. За меня никто и никогда не переживал. Я не думал, что ты можешь быть и таким тоже.       В груди Гарри что-то дрогнуло и упало камнем вниз. Во всём этом было больше искренности, чем он видел за всю свою жизнь. Он отвёл взгляд, вдруг осознав, что сидит на кровати бывшего врага и гладит его голую спину.       Кажется, понятие «держать дистанцию» выглядит немного по-другому.       — Я не волновался, — смущённо одёрнул руки Гарри. — Ты просто… Был на себя не похож. Я был в состоянии аффекта!       — Ну конечно, — если бы Гарри спросили, какие улыбки бывают нежными, он бы сказал, что именно эта. Кончики губ Риддла слегка приподнялись, а графитовые радужки смотрели со смущающей теплотой. Раньше он готов был поставить свою метлу на то, что Риддл не умеет улыбаться так ошеломляюще. Словно он действительно имеет какие-то человеческие чувства. Ему даже захотелось провести рукой по его щеке, чтобы…       Чтобы что?       Гарри вскочил с кровати, как ужаленный.       — Раз ты больше не умираешь, и с головой твоей всё в порядке, по твоим обычным меркам, конечно, то я пошёл. Жрать хочу.       Он начал пятиться к двери под пристальным довольным взглядом. На глаза попалась рубашка, которую он так мучительно долго с него снимал пару мгновений назад, и Гарри покраснел, казалось, до самых корней волос. Он сам не понял, как это случилось. Какого чёрта он так испугался, увидев его кровь? Гарри вырезал печень у трупа, его не напугать парой ссадин!       Но Риддл… Гарри не хотел даже представлять, что он может пострадать от чьих-то рук. Чужих рук, не его.       В этом всё дело. Только Гарри имел право калечить его. Больше никто.       — Я сейчас переоденусь и приду, — поднялся с кровати Риддл одним сильным рывком. — Если ты, конечно, сам не хочешь меня переодеть.       — Иди ты! — раздосадованный и смущённый Гарри вылетел за дверь.       Теперь подколов станет в разы больше, а здравого смысла — меньше. Что же он натворил?! Словно попал под заклинание подчинения! Пальцы до сих пор горели в тех местах, где он касался его кожи. Невероятно мягкой, нежной, гладкой кожи…       Гарри прижался лбом к холодной дверце холодильника, с ужасом осознавая, что так продолжаться не может.       Он тонет во всём этом. Тонет в Риддле.       Ему нужно бежать от него, пока не стало слишком поздно, бежать из этой квартиры. Потому что если он позволит себе хоть на секунду расслабиться, может произойти то, что уничтожит его сердце.