На этаж выше

      Порой играя в шахматы даже не задумываешься о воле деревянных фигурок. Они движутся по указаниям чьей-то руки, так, как им предписано. Окажись фигура коня вне доски, за диваном, например, даже если захочет двигаться по своей воле - изменить положение не выйдет. Спасение ли это, дать вкусить плод воли, или наказание за беспомощное повиновение? Нужна ли именно эта фигура там, на этой доске, если для игрока, который движет фигуры, ничего не стоит поменять лошадку, а может перестать играть вовсе.       Хорошо, что люди - не фигурки.

* * *

      Холодный горький кофе уже не бодрил; холл наполнялся морщинистыми лицами, завтракающими бумажной на вкус едой в тишине. Так бывало нередко, и это уже не расстраивало, впрочем, ничего и не радовало, потому все находились в длительной меланхолии без каких-либо глубинных размышлений. Все, что можно было обдумать, уже тысячу раз прокрутилось в голове, как на заевшей пластинке, а то, что можно было рассказать, было сказано много дней назад.       Сложно определить, как давно эти люди оказались здесь: время в гостинице шло совсем по-другому, дни сливались в один, длились словно неделю, а потом пролетали, что не успеешь моргнуть. Судьбы тех, кто на родной Земле считался без вести пропавшим, пересекались под спасительной цифрой «28», на Этаже, где «временное пристанище» стало новым домом, хотя его очаг совсем не грел. Среди первенцев был Джордж, вытянутый седой мужчина в синей рубашке с крупными ладонями. Он оказался фермером, воспитывавшим дочку по имени Пенни.       Денег никогда не хватало, посевы росли лениво и редко, как и волосы на макушке старика Джо. В этот период кризис застал всех, начиная с городской элиты и заканчивая пригородними жителями. Словно падающее домино, разные сферы экономики терпели крах, карманы начали худеть, а ценники на товары увеличиваться в небывалой прогрессии.       Родители Джорджа, уставшие от вечной работы, передали своему сыну эту ношу по наследству. Всегда находясь вне их внимания, он так и не узнал, как это - быть любимым; зато в его голову прочно влилась идея семейного долга. Он должен работать так же, как его родители, до изнурения, до болезней, так должен поступать он и вся его семья, и не существует другой жизни, кроме одинокого участка ранчо. Настолько прочно эта идея засела в его голове, что только жена была способна вразумить Джорджа. Пока она была жива, дочке готовилось хорошее будущее; по крайней мере лучше, чем на угодьях.       Но некоторые принципы сидели в черепной коробке фермера глубоко и неумолимо, словно металлические прутья, погнуть которые не под силу одной женщине. Деньги, отложенные на учебу дочери, медленно утекали на алкоголь, которым Джордж все чаще гасил мысли о бездарном детстве Пенни, которое он ей подарил, а затем снова выпивал. После кончины жены бюджет иссёк совсем, и обедневший старик допивал остатки лежа на койке, не покидая алкогольный угар.       Полы подло проскрипели под туфлями Пенни, большеватыми на пару размеров. Прежде их носила ее мать. — Куда это мы собрались? — звуки ходьбы сильной волной ударились о черепную коробку спящего Джорджа, и с сильной головной болью он поднялся, увидев свою дочь в дверях. — Слух меня еще не подводит, чертовка, почему ты молчишь? — ответа не поступало еще целую минуту, пока из его рта не прекратилась литься брань. — Я собралась жить, а не делать вид, что мы это делаем. Лучше я умру в незнакомом городе, чем в этом доме. — дверь за девушкой хлопнула. — Правильно! От тебя пользы было меньше, чем от дохлого осла! Позор моего рода, твою мать, покидает старого отца... — кряхтя, Джо решил снова прилечь и медленно отвернулся, тут же обнаружив, что кровать обернулась холодным асфальтом. «Брежу,» — подумал старик. — «Это я совсем уж брежу...»       Но пробирающий холод был слишком явным; с трудом поднятые глаза узрели нескончаемую до горизонта автомобильную парковку.       Это, должно быть, кошмарный сон, который вот-вот кончится, и все встанет на свои места: Пенни не уйдет, его жена не умрет, и Джо вновь проснется молодым. Кошмар не кончался. На Этажах он наконец протрезвел, но теперь сценарий не перепишешь.       Чарли, немного полный и облысевший, единственный оружевладелец в гостинице, попал сюда уже дедушкой. Он ходил в резиновых сапогах, натянутых на то, что в свое время называли брюками, а сверху была надета рубашка и коричневая кожаная жилетка, немного расходившаяся по швам. Никогда не принося добычи, в родном штате он всегда хвастался своим увлечением охотиться. На стенке в его комнате красовалось начищенное ружье, которому охотник уделял больше внимания, чем своей родне. Может, его возраст сыграл на развитие маразма, или тому другие причины - но человек он был эгоистичный во всех проявлениях, а семье все больше хотелось поучаствовать в лесных походах Чарли.       Обучая своего внука стрельбе, а если быть точнее, то просто волоча его за собой, старик засел в кустах в ожидании дикого кабана. Игнорируя щебет своего напарника и сконцентрировав притупившийся взгляд на кусты, он сам не заметил, как мягкая земля под ногами сменилась твёрдым бетонным полом, окружали его уже не ветки, а холодные стены, а его внук остался посреди леса, огромного лабиринта, почти такого же страшного и неизвестного, как и Этажи. Правда о внуке в этот момент стрелок не вспоминал; прижав ружье к пузу, его глаза нервно бегали по стенам. Не дав себе никакого отчета, старик впал в панику и долгое время не двигался с места, думая лишь о том, что наверняка семейство уже вызвало полицию. Полицию, конечно, вызвали: поисковый отряд вернулся с мальчишкой без каких либо следов пропажи деда. Новость не вызвала большого резонанса или жалости: присутствие Чарли никогда не числилось в ряду тех, с кем он делил жилье. Версия о побеге старика стала официальным заключением, и дело закрыли.       Аманда была последняя из тройки основателей человеческой жизни на Этаже. Сейчас ее возраст близился к 50, но свою молодость она продала на Земле. Жизнь не была настолько напряжной, и холодильник в ее квартире не пустовал, но роднее стен дома была для нее уличная кирпичная кладка, охлажденная ночным светом. Не зная любви, ночная бабочка искала приют в руках незнакомцев, блаженно прислоняя угольно-черные волосы к краю переулка и привлекая внимание проезжающих водителей. Ее тёмно-синий плащ скрывал короткую юбку и завязанную на пупке рубашку, купленные в хорошем магазине одежды. — Красотка, не укрыть тебя от ливня? — черный автомобиль плавно приземлился вплотную к Аманде, чья кожа блистала от проливного дождя. Девушка никогда не отказывалась, и каблуки сверкнули по направлению к машине.       Лунный поток лился на землю, словно прожектор, светивший на сцену. Каждую ночь сотни тысяч звездочек в роли зрителей наблюдали за людьми: какой акт будет следующим? Однако Аманда никогда не видела звезд; может, зрители разочаровывались в ее выступлениях?       На этот раз партнер оказался не самым доброжелательным; после его грубых рук городская брусчатка, на которую бросили Аманду, казалось мягкой и объятной, словно постель. Неизвестное вещество, проникшее в вену, притупило боль, а дождевые осадки превратились в пенную воду горячей ванны. Пузыри, переливающиеся радужными оттенками, вздувались и взлетали в небо; в один момент и сама Аманда почувствовала, словно летит над городом, свободная от всего, что тянуло ее к проулкам.       Когда блудное сознание успокоилось и девушка проснулась, прочувствовав боль и обморожение, ее не обнимала родная улица, а высокомерно глядел чужой Этаж. Плохих актеров нужно заменять.       Со временем сюда попадало все больше заблудших душ. Большинство искателей, боясь продолжить поиски, останавливались под закоптелым светом ламп гостиницы, словно мотыльки, прилипшие к уличному фонарю. Последними гостями стали Уилсон, Пьер и Виолет.       В этом скверном обществе Уилсон был отдален больше других и зачастую даже не появлялся в холле. Его внешний вид рассказывал о нем больше, чем говорил он сам: белый плащ лаборанта и чёрные туфли намёкали об ученом роде деятельности в прошлом. Определёнными исследованиями он занимался и здесь, но в пределах Этажа это не давало существенных результатов. Щетина медленно превращалась в неухоженную бороду, дополняя отросшие русые волосы, а серо-синие глаза с каждым днем становились безумнее.       Единственное, что рассказал он о себе, было очень давно и тайно. Будучи жадным до знаний, с самого детства Уилсон поглощал информацию страницей за страницей. Это увлечение стало принципом жизни, сохранившимся до студенческих времен. В городской библиотеке он познакомился с сокурсником Чейсом, и между двумя гениями зажглась искра. Совместно они занимались экспериментами, исследовали пространственные явления, пока в их отношениях не случился «коллапс»; и ученый прерывал рассказ, удаляясь в свой номер. Казалось, что в его душе таился инородный предмет, словно острый нож, какая-то досада или большое разочарование. Никто не знал наверняка, но, впрочем, не питал сильным желанием узнать.       Аккуратная девушка с распущенными каштановыми волосами и карие глазами была родом из Франции. Ее голубое платье, в котором она попала сюда, почти не испортилось, и выглядела она как посетительница хорошего французского кафе, ожидающая свой заказ. Образ Виолет, прекрасной, словно цветок, совсем не вязался с тем окружением, в которое она попала; ее форфоровое тело не добралось бы до гостиницы в целости, если бы его кто-то не оберегал.       Черноволосый мужчина, чей подбородок уже успел зарасти густой щетиной, которая придавала его голубым цвета моря глазам выразительности, пересекся с Виолет на Этаже 6. Место, напоминающее заброшенный офис, выглядело как коридоры и комнаты с серыми бетонными полами, иногда сменяющихся такого же цвета коврами, белыми стенами, пахнущими штукатуркой, и подвесными потолками, заключавшими в себе яркие люминисцентные лампы. Притом потолочные плитки в каждом помещении были на разной высоте: они то еле виднелись, подвешенные выше 10 метров, то опускались настолько низко, что приходилось ползти через комнату. Выглядело все это так, будто неизвестная компания только что съехала, забрав с собой работников, фурнитуру и даже окна, а запоздалыми посетителями стали Виолет и Пьер.       Воспитывавшийся в статной семье мальчик был сильно избалован. Обилие любви, ровно как и денег родителей, сформировало в нем нигилистические взгляды и беззаботность во всем: в трате наличных, в суждениях о других людях, в высказываниях и в любых своих решениях, ведь он знал, что все сойдет с рук. Простившись с матерью, на плечи Пьера падает ответственность за отца, заболевшего раком печени. Бывший моряк отстранился от службы, и зарабатывать деньги должен был кто-то другой. Пьер, конечно, не мог этого делать, не только в силу отстутствия каких-либо навыков, но и в силу своей лени. Уходя из дома, обещаясь отцу принести доход, он лишь заносил ценные бумажки в рестораны, клубы и казино, возвращаясь с одним только перегаром. Забирая последние деньги, отложенные на лекарства, облегчающие течение болезни, Пьер больше не вернулся; сильно напившись, он вяло передвигал ногами вдоль городского порта, как вдруг камни под его ногами на мостовой начали раздвигаться, формируя гигантский ров. Тело, одетое в дорогой пиджак, брюки и туфли, упало на тот же Этаж, что и Виолет, а камни на дороге вернулись на места, как ни в чем не бывало.       В тот же момент злую шутку мир сыграл и с девушкой. Пусть она была невероятно красива, ее чарующий взгляд был крайне ядовит. Непонятно, что творилось у нее в голове, но импульсивный характер захватил все пространство ее мозга, словно дикий виноград, обросший вокруг стальной сетки. Любой, кому приходилось общаться с ней, ощущал на себе шквал ненависти и порывы агрессии. Виолет давила насекомых, топтала цветы, и то же самое делала с сердцами близких.       Последние часы на Земле девушка проводила в уличном кафе за столиком под номером 13. Ночь уже давно окружила город, и повсюду постепенно растворялись огни. Посетители один за другим покидали заведение, пока помимо работников не осталась одна уже знакомая им бестия. Ей было плевать, который сейчас час, и еще больше плевать, что ресторану пора закрываться, потому через короткий промежуток был достигнул идеальный для Виолет порядок - она была одна наедине с прохладным ветром, несущим далекие блистающие звезды; хотя в себе девушка пыталась отрицать любовь даже к таким социофобным телам, пусть между ними было большое сходство.       Поток воздуха проносился сквозь ножки одинокой в позднем часу дамы, а за собой вел блуждающих недоброжелателей в порваных одежках. — Закурить не найдется? — бездомный мужчина ужасного внешнего вида не сразу разглядел своего собеседника. — Девушка! Что же вы забыли здесь так поздно? — Не суй свой собачий нос туда, куда не просят, грязный мерзавец. — рявкнула девушка в ответ. — Ты как со мной говоришь, падла? Если человек без денег, то для вас, богатых и зажравшихся, это не человек вовсе? — незнакомец посильнее сжал челюсть и приблизился к столику. — Ты и с деньгами человеком не станешь.       Испарилась последняя капля терпения. Бездомный сдавил кулаки и резко кинулся в сторону девушки, откидывая стулья на пути. Жертва успела выпрыгнуть из-за стола, едва удерживая равновесие, и ноги сами понесли ее по направлению сквозняка, отбивая туфлями ритм по асфальту. Все обиды Виолет на людской род оправдали себя - вот то, что она ненавидит, чего не может терпеть на самом деле. Движется прямо за ее спиной. — Запомни, сука, ты еще побудешь в моей шкуре! — преследователь с обезумевшим взглядом не останавливался не смотря на хромую ногу. — Да пошел ты на... — девушка на мгновение обернулась, чтобы прокричать оскорбление, как вдруг с размаха врезалась в стену, так сильно, что прошла насквозь и грохнулась на пол Этажа.       Таков был состав гостиницы 28.