Кровь и золото

      В кабинете главы всегда пахло одинаково: сладкими-сладкими благовониями из османтуса, который очень любила мать за его позднее цветение; дорогой бумагой, которая так и просилась в руки, раскидывалась перед бравшим ее, будто предлагая исписать девственно-чистую поверхность; качественными чернилами, что присылали им из северных земель Гусу Лань, из шахт, где из сажи, животных жиров и минеральных камней отбивали лучшую тушь; и болью.       Запах боли был самым сильным.       Как пахнет боль? Лань Сичень не мог толком ответить на этот вопрос. Для других она пахла кровью, потом, железом, пожаром, может быть, грязной речной водой, куда гуль утащил зазевавшегося родственника… Для него самого же она пахла домом.       Кабинетом отца, где он с дядей бывал даже чаще, чем сам глава ордена, все время ссылающийся на «поплохевшее здоровье», хотя и сам Сичень, и дядя, и даже старейшины знали — он просто сидит в глухом мрачном одиночестве, по сотому разу проигрывая в голове события прошлого и не имея сил оставить их позади.       Пылью от книг и свитков, которые в количестве десятков штук проходили через покрытые мозолями ладони Сиченя, которые он подписывал один за другим вместе с дядей или без него, потому что Цинхэн-Цзюнь отказывался покидать свой небольшой домик у озера в принципе — а кроме А-Хуаня больше никто и не мог, по правилам ордена, выступать от имени главы и решать требующие особого внимания вопросы, даже дядя не обладал такими полномочиями.       Прохладным летом в Гусу Лань, свежей травой и туманами, ледяной водой, полевыми цветами, бамбуком, зеленым несладким чаем, прудовой водой и еще насыщенным чем-то едким воздухом после дождя, после страшных гроз, когда слепят глаза молнии и ломаются с хрустом ветки деревьев от ветра.       Она пахла ответственностью, которую возложили на семнадцатилетнего юношу, не попытавшись даже спросить, готов ли он эту самую ответственность на себя взять.       На столе лежало все еще не отвеченное письмо от Цзян Фэнмяня, который просил рассказать ему новости. Хоть что-нибудь, хоть одну-единственную весточку от блудного приемного сына, который растворился в воздухе вместе с Лань Инем больше двух месяцев назад и не написал ни строчки. Ни одного иероглифа.       Как и сам Усянь.       Хотя нет, новости-то были — только такие, от которых встали дыбом волосы у всего совета старейшин. Буквально позавчера ближе к ночи дозорные с пограничных башен принесли страшные вести: на границе между Ланьлином, Не и Вэнь из ниоткуда взялась такая уйма темной энергии, будто сама Луаньцзань перенеслась в эти не особо-то и обжитые земли. Сотни заклинателей подорвались, рванули к месту трагедии, да только не сильно помогло.       То же самое случилось в Юньмэне на границе с орденом Вэнь и в клане Яо, что ютился между Вэнями и Не.       Последствия? Ужасные. Гиб последний урожай, иссыхала промерзшая земля, и не нужно было быть умелым земледельцем, чтобы понять — в следующие несколько лет на ней ничего не вырастет. Все городские и сельские кладбища кишели восставшими мертвецами, и простые люди, и так пострадавшие от Инь — заклинателям-то после нее приходилось туго, а тут совершенно беззащитные перед ее кровавой мощью старухи, старики и малые дети с родителями — видели тела недавно умерших родственников и друзей, видели, как гибнет скот и мрет рыба в озерах, видели, как усыхают на глазах растения, как начинает гнить пораженная тьмой почва — и едва не сходили с ума от ужаса.       Мерзкая, коварная мысль вилась в голове Лань Сиченя все два дня: то ли Вэни к этому причастны, то ли присягнувшие им на верность ордена, которых становилось все больше и больше с каждым месяцем, приложили к этому свою руку — неизвестно, кто виноват в случившемся, и непонятно, почему, но Инь атаковала именно территории, принадлежащие Вэнь Жоханю, и это выглядело справедливой карой на фоне их жадности, алчности и стремления быть выше остальных.       Радоваться чужим бедам запрещено. Злорадствовать запрещено. Желать другим людям зла запрещено.       Лань Сичень знал все три тысячи правил наизусть и мог их написать даже с закрытыми глазами, не ошибясь при этом ни в одном иероглифе и соблюдая все каноны каллиграфии. Лань Сичень соблюдал эти правила, строил свою жизнь вокруг них и никогда не чувствовал себя забитым, задерганным, ограниченным, кто бы что ни говорил за пределами Гусу Лань.       Однако Лань Сичень нарушал одно правило за другим, потому что он упивался чужими бедами. Он помнил все эти споры и крики, когда Безночный город вдруг потребовал прислать взрослых адептов то ли на обучение, то ли на помощь, тем самым сильно ослабив остальные четыре великих ордена. Он помнил, как стискивал кулаки и сжимал до громкого скрежета зубы дядя, когда из отправленных туда двадцати человек живыми вернулось лишь пятнадцать, причем двое из них пострадали столь сильно, что до сих пор находились в лазарете. Он помнил, каким высокомерным взглядом смотрел на него Вэнь Сюй, страшно похожий на отца всем и вся, и в какой уродливой улыбке растягивали губы младшего сына, Вэнь Чао, который позволял себе играться с девочкой лет тринадцати на глазах у гостей. Он помнил, как плакал навзрыд Не Минцзюэ, когда ему вместо благих вестей о победе прислали голову его отца, и как на следующее утро на лице его друга не осталось и следа от ночных слез — сам сказал глухим голосом, что не имеет права бросить брата одного, что не имеет права подвести своих собратьев, а потому сразу бросился организовывать похороны и разбираться с самыми срочными донесениями, прежде чем свалился через десять дней в обморок от переутомления и недоедания.       Мысли, недостойные главы ордена.       Но Лань Сичень радовался, что вся эта Инь, которая, видимо, хнынула из других храмов разом, поразила именно земли Вэней, потому что одаренные солнцем заклинатели заслуживали бед и несчастный больше, чем кто-либо в Цзянху, если не во всей Поднебесной.       Вот только… В какой мере причастны к случившемуся два дня назад беглецы? Разобрались ли они хоть в чем-то за время своего отсутствия? Нашли ли подсказки7 Почему барьеры, как называл их Лань Ин, спали только сейчас? Кто создал эти заклинания? А…       Пальцы дрогнули, и кисть оставила небольшую кляксу в середине предложения. Лань Сичень на секунду прикрыл глаза, предусмотрительно убирая руку подальше от листа, а потом аккуратно дописал иероглиф так, что помарка стала частью слова.       А живы ли они вообще? Нет, конечно живы. По крайней мере, чуть больше чем две недели назад А-Ин и Вэй Ванцзи точно были целы и невредимы, иначе бы не «прислали» подарок в лице буйного ребенка, который отмалчивался до победного, изредка злобно шипя ругательства себе под нос, и никому не отдавал странный сверток, пока не вызвали Сиченя. Чумазый, бойкий, взращенный улицами и пороком мальчишка, доводящий некоторых воспитателей и соседей до белого каления неуместными замечаниями, но постепенно меняющийся в лучшую сторону благодаря царящей в Облачных глубинах атмосфере и действиям учителей.       Новый адепт — это, конечно, хорошо, но хотелось бы и старых вернуть. С тем условием, что клан Цзян отрекся от Вэй Ванцзи…       Стук в дверь — громкий и четкий. Лань Сичень с каким-то умиротворением признал в этом упрямом звучании Цзян Ваньнина, который теперь часто наведывался к нему в компании Не Хуайсана. Младший Не обычно вертелся рядом и просто миролюбиво сплетничал (да так, что не придраться), а вот господин Цзян вечно сидел, как на иголках, и только ждал-ждал-ждал хоть каких-то пояснений.       Сичень лишь растерянно и виновато улыбался. Он не мог сказать ничего. Правда бросила бы тень на репутацию их клана, создала бы ненужные сплетни, и потому оставалось лишь молчать и втайне просить прощения.       — Первый господин Лань, — Цзян Ваньин был бледен и встревожен. Он тоже тяжело переживал последние новости: пожалуй, больше всех сразу после ордена Вэнь пострадал клан Яо, и уже пошли слухи, что это наказание ему за злой язык и слишком длинные руки, но Юньмэну тоже досталось немало. К сожалению, немало живописных деревушек и обжитых озер как раз-таки были расположены у северных границ ордена, и потому пострадавших было много. Волнение наследника окружающие замечали при первом же взгляде на Цзян Чэна.       На самом деле, все сейчас замерли и сжались, как пружинки в навороченном механизме мастера-ремесленника. Наследники великих и крупных орденов уже знали о случившемся и ходили из угла в угол бледные и уставшие — наверняка почти все они не могли уснуть по ночам из-за переживаний. Адепты из орденов поменьше с ужасом ждали новостей из дома и первым бросали к ланьцам, что разносили послания — то тут, то там можно было услышать горестные выкрики или громкие вздохи облегчения и следующие за ними молитвы.       Лань Сичень смотрел на них и думал: как же смешно, что им хотя бы есть, от кого ждать письма. Его брат, от которого А-Хуань рад был бы получить хоть клочок бумаги, молчал и даже не собирался объявляться.       — Молодой господин Цзян, — Сичень уважительно склонил голову и тут же едва не подавился своим приличием, потому что Цзян Чэн, игнорируя любые нормы морали, ударил руками по столу и зашипел:       — Не Минцзюэ видел их!       — Кого? — неужели…       — Лань Усяня и Вэй Ванцзи. Он видел их. И… — Не Хуайсан, как и ожидалось, скользнул следом. Бледный, очень, очень серьезный и слегка хромающий после утреннего наказания — ему, кажется, досталось за распитие алкоголя ферулами, но Лань Сичень слышал от дежурных, что младший Не напился из-за последних новостей, настолько сильно он переживал за родных и друзей. Адепты Гусу Лань исполнили свой долг, но в их глазах молодой глава видел понимание и сочувствие. — Брат написал, — щелкнул веер. Неприятно щелкнул — такой звук бывает, когда украшение в руках может вот-вот сломаться. — Его адепты действительно видели Вэй Чжаня и Лань Усяня, и даже схватили Вэй Чжаня, потому что подозревали, что он практикует Темный путь. Но они снова сбежали.       — Что?       Боль стала острее. Теперь к ней добавилась еще и вина, противная, сидящая тяжелым камнем в груди: вина за то, что в содеянном подозревали именно Ванцзи, а не его брата, за то, что он радовался этому, потому что репутация клана превыше всего, за то, что дети оказались втянуты в эту неразбериху, за то…       — Вэй Чжань… — пальцы Цзян Чэна заскребли по столу. — Вэй Чжань никогда бы не ступил на этот путь, — он сжал челюсти так, что ему самому стало больно, но гнев, пылающий внутри, явно был больнее. — Сначала от него отказался мой орден, а теперь… Теперь это!       — Успокойтесь, Цзян Ваньинь.       «Я не виноват в том, что мой брат выбрал его».       — Я думаю, когда они вернутся, мы сможем снять все несправедливые обвинения.       «Я не виноват в том, что мои родители были такими, а мой брат пошел по стопам матери».       — Сейчас главное — понять, куда они направились.       «Я не виноват в том, что все это свалилось на нас сейчас. Я сам еле с этим всем справляюсь, потому что взрослые просто вынуждают меня прыгать выше головы».       Цзян Чэн не ответил. Только хрипло втянул носом воздух и вытер рукавом слезы, и никто из стоящих в комнате не мог его винить в этой маленькой слабости. Лань Сичень налил ему чая и мягко подтолкнул чашку с отваром к юньмэнцу; тот выпил залпом и глухо закашлялся.       В чем-то Лань Сичень ему даже завидовал — Цзян Чэн пока еще мог плакать. Он был наследником, а не главой, и ему позволялось больше, от него требовали меньше.       Действительно можно позавидовать.       Когда А-Ин и господин Вэй только-только сбежали, проблема казалась не такой большой. Напротив — в первые дни все было довольно спокойно. Цзян Чэн отмалчивался, не отвечая на расспросы других приглашенных адептов, и проводя все свое время в компании Не Хуайсана. Старейшины разводили панику, которая все равно оставалась в стенах зала, где все это обсуждалось, кидались друг в друга обвинениями и угрозами, но ничего не делали, понимая, что виноваты будут все. Сам Сичень продолжал жить, как обычно, и верил, что они вернутся. Даже попытался направить по их следам адептов, вернувшихся ни с чем, и не стал слишком сильно над этим задумываться.       Проблема начала казаться серьезной, когда все пошло не так. Хотя… Было ли в этой ситуации правильное «так»?       Проблема появилась, когда…       Когда по всей Поднебесной распространилась весть о смерти одного из наследников Цзинь Гуаньшаня — признанных наследников, надо заметить — скандал был такой, что содрогнулись небеса: обсуждали незавидную судьбу Цзинь Цзысюаня, бледной тенью ходящего из угла в угол по Облачным глубинам, потому что он в одночасье перестал быть единственным «официальным» сыном, и только немые не вели разговоры о бесчисленных похотливых похождениях его неуемного отца; обсуждали жестокую и бессмысленную смерть внезапно обретенного наследника, Цзинь Лю, которого хоронили пусть и со всеми почестями, но в коротком, закрытом гробу — ходили слухи, что у него недоставало верхней части тела; обсуждали и двух сбежавших молодых господ, которых якобы видели в заброшенном городе, где вся эта трагедия случилась.       Лань Сичень, как и Цзян Чэн, как и Не Хуайсан, как и практически все, кто лично знал Лань Ина и Вэй Ванцзи, просто отказывался верить в эти россказни о заранее спланированном убийстве. История казалась шитой белыми нитками: почему наследник оказался не при отце, а у самых безлюдных границ? Для чего вдруг резко признали этого безродного и безымянного мальчишку законнорождённым сыном, если даже имя его матери никому ничего не сказало и не объяснило? Отчего попытались привязать это убийство именно к побегу Лань Усяня и Вэй Чжаня, если были десятки, сотни других заклинателей, которые могли приложить к этому руку? И отчего Цзинь Гуаньшань так торопился замахнуться с обвинениями на орден Юньмэн Цзян, кои прозвучали совсем скоро, практически сразу после того, как завершились все основные похоронные обряды?       Помнится, в те дни, когда поднялся весь шум и гам вокруг причастности сбежавших адептов к смерти Цзинь Лю, Цзян Чэна едва не попросили выйти вон из Облачных глубин, потому что он срывался на все всех вокруг из-за любого пустяка, из-за любой мелочи, а уж стоило на горизонте замаячить поникшей фигуре молодого наследника Цзинь… Если бы не другие адепты, вовремя разнявшие этих двоих — быть бы драке.       И даже так дело дошло до того, что пришлось сделать поблажку и передать письмо от Цзян Чэна на женскую половину единственной дочери ордена Юньмэн Цзян, чтобы она наконец-то узнала новости о происходящем дома от брата. В ответном послании Цзян Яньли успокоила брата, попросила по возможности писать ей чаще (Лань Сиченю оставалось лишь отрицательно покачать головой, так как любые сообщения между пришлыми адептами на разных половинах пресекались), но сама, по словам учительниц, едва не сошла с ума от правды — думала и верила, что шепотки, не смолкающие ни на мгновение, всего лишь слухи, но нет. Наставница Го передала, что наследницу Юньмэна пришлось выхаживать в лазарете почти три дня, прежде чем она окрепла настолько, чтобы есть самостоятельно,       А потом — еще одна новость, даже более пугающая, чем признание наследника и попытка очернить Юньмэн Цзян: Цзинь Гуаньшань, так и не дождавшись ответа от господина Цзян, отправил ему новое письмо. Внутри — несколько листов с признаниями свидетелей и колокольчик духа.       Нужно ли было говорить, что заклинатели прекрасно разбирались в главных традициях других орденов, и поэтому всем оставалось только смириться с тем, что причастность господина Вэя к этому дела неоспорима?       О том, что его брат является изгнанником ордена, Цзян Ваньинь узнал позже, много позже, чем сам Лань Сичень, который получил письмо от главы Юньмэн Цзян почти сразу же. Цзян Фэнмянь лично прилетел в Облачные глубины, выслушал версию событий, которую предоставили ему Лань Сичень и дядя, и огорошил, нет, поверг в отчаяние родного сына новостью: больше молодого господина Вэя искать не будут. Во всяком случае, как пропавшего адепта. Теперь все ордена пытались поймать его в качестве преступника и отступника, от которого отрекся Юньмэнь Цзян.       Лань Сичень отсчитывал дни с того момента, как брат покинул Облачные Глубины. И месяца с побега не прошло, как Цзянху уже превратился в пороховую бочку: Не Минцзюэ рвал и метал, тщетно пытаясь отомстить Вэням за смерть отца, Цзинь Гуаньшань, кажется, сходил с ума, пытаясь развести один скандал за другим, Цзян Фэньмянь будто бы и вовсе ушел в затворничество, а сам Лань Сичень просто ждал, ждал хоть чего-нибудь, что пролило бы свет на события, которые так старательно обсасывали со всех сторон в каждом придорожном кабаке.       Чего добивался Цзинь Гуаньшань, когда выставлял Вэй Ванцзи злодеем, который практиковал Темный путь (что было притянуто за уши, поскольку лазутчики доложили, что Инь в брошенном городе было столько, что «свидетели» могли увидеть что угодно под влиянием тьмы, и полагаться на их признания нельзя) и похитил неизвестным образом Второго Нефрита ордена Гусу Лань (на этом моменте дядя, прекрасно понимающий, что его бедовый племянник засветил у всех на глазах клановую ленту, всегда начинал отчаянно и злобно кашлять, отчего Лань Сиченю почти становилось смешно) — чего добивался этим глава ордена Цзинь, неясно. Но у него определенно получилось подорвать уже устоявшееся мнение простого люда об ордене Цзян, потому что, по слухам, некоторые родители даже отозвали своих детей из Пристани Лотоса, немало напуганные жуткими рассказами и слухами.       Казалось, всех не покидало ощущение, что глава ордена Цзинь этим фарсом отвлекает внимание от более важных и, видимо, нечистых дел, которые бы могли выйти наружу после убийства Цзинь Лю. Вот только от чего именно их хотели отвлечь — неясно…       Но правда оставалась правдой: колокольчик духа Цзинь Гуаньшаню принесли из Хуана, где все и случилось, белую ленту и управление мертвецами заклинатели из Цзинь видели — когда что они могли видеть и понимать, если половина всех ныне живущих и в лицо-то не знали практикующих Темный Путь? — факт побега из Облачных Глубин тоже налицо, вот и получалось, что обвинения главы Ланьлина были не столь уж и безосновательны.       Не хватало отыскать только самих виновников случившегося, но тут почему-то бравые смелые заклинатели оказались бессильны. Никто не мог и следа этих двоих отыскать, потому что Цзянху велик, как сами небеса, и если человек хотел спрятаться — он мог это сделать. И подтверждений тому имелось немало, и Лань Сичень как никогда жалел, что его брат стал одним из них…       — Письмо для главы ордена! — Лань Юньмин, только недавно ставший старшим адептом Гусу Лань, уже даже не распахивал некрасиво в удивлении рот, когда видел в кабинете главы Лань Сиченя в гордом одиночестве, без кого-то из взрослых заклинателей. Все привыкли к тому, что молодой наследник чаще разбирается с докладами, проблемами и счетами, нежели ходит на занятия. — От главы Не.       — Благодарю, — быстро поклонившись в ответ на теплую улыбку, Лань Юньмин живо выскользнул за дверь, а Лань Сичень наконец-то вынырнул из своих мыслей назад в кабинет главы. Виски ныли, и думать, что-то решать, что-то делать совершенно не хотелось, но и бросить выполнение своих обязанностей и оставить незваных гостей одних Лань Хуань не мог. Тем более что Цзян Ваньин нахмурился и уставился на письмо в чужих руках так, как будто хотел вырвать его и убежать. Младший Не только побледнел сильнее прежнего. Лань Сичень участливо налил ему еще чая.       «…я могу подтвердить слова Цзинь Гуаньшаня о том, что кто-то из этих двоих точно связан с Иным Путем. Но я так и не нашел ничего в теле Вэй Ванцзи! Его меридианы чисты, никаких проклятий на теле нет, если не считать странного кругового шрама на руке, но думаю, ему его…», — дальнейшие слова были перечеркнуты, но Лань Сичень, поразмыслив недолго, догадался: вероятно, Не Минцзюэ подумал о госпоже Юй, о ее знаменитом Цзыдяне и о том, что после столь мощного духовного оружия раны, нанесенные в полную силу, не заживали даже после сотни лет культивации. Однако же, уважая заветы чужого ордена, ударяться в сплетни и домыслы не стал. Губы сами собой растянулись в улыбке.       «Неважно. Лань Сичень, меня тут пугает другое. Ваш адепт, а точнее, твой брат, напал на Цзинь Гуаньшаня и скрылся».       Внутри все свернулось в тугой узел из страха и напряжения. Лань Сичень трижды перечитал написанное, прежде чем до конца осознал то, что пытался ему сообщить старший Не. Неужели… Неужели Лань Ин…       «Лань Сичень, я не знаю, что там у вас творится в ордене и как вообще такое могло произойти, но я своими глазами видел, пусть даже и издалека, как Лань Усянь просто оттолкнул нашего лекаря в сторону с такой силой, что он пришел в себя только на следующее утро и до сих пор не оправился от отравления Инь, а потом при мне же темная энергия, которой и так было гуй знает сколько вокруг, буквально сошла с ума. Мои парни могут подтвердить, что твой брат и молодой господин Вэй устроили настоящее сумасбродство, потому что сначала Лань Усянь напал на Цзинь Гуаньшаня, который до сих пор не в себе после случившегося, потом напал еще и на дежурного адепты из Цзиней, едва не забив его до смерти, а после скрылся вместе с Вэй Ванцзи в неизвестном направлении, перед этим выдав такое мощное заклинание Иного Пути, что моих ребят вырубило только в путь. Тебе ли не знать, что наши заклинатели готовы пройти огонь и воду и остаться в живых, более того, те двое пострадавших были с отцом, когда он…».       Снова перечеркнутый текст. Тут даже пояснять не требовалось, что именно замазал Не Минцзюэ.       «Ты знаешь, о чем я. И они еле пришли в себя. Что это значит? Твой брат — отступник?».       Бумага под пальцами захрустела, и только вышколенное почти двумя десятилетиями жизни самообладание не позволило Лань Сиченю разорвать письмо одним движением рук. Разорвать, сжечь и развеять как можно дальше по ветру.       «Я не знаю, где теперь искать этих двоих, потому что у нас на руках сотни трупов, сотни восставших тварей и огромная нехватка пропитания для тех, кто вынужден был бежать из дома. И я не собираюсь тратить своих людей на поимку двух сумасбродных заигравшихся детей. Но я требую от вашего ордена объяснений, потому что пострадали и мои люди тоже. Хвала небесам, что все, что вырвалось на свободу из-под сломанной печати, рвануло к территориям ордена Вэнь…».       — Письмо для главы ордена! — Лань Юньмин снова скользнул внутрь и положил на стол уже два запечатанных листа. Теперь он выглядел встревоженным, и Лань Сичень как-то вяло подумал: все-таки надо было дать слабину, сослаться на головную боль и переложить решение всех этих вопросов на дядю.       И стоило Лань Сиченю увидеть на конвертах печати орденов Юньмэн Цзян и Ланьлин Цзинь, как он ощутил всеобъемлющую солидарность с ужасом, который так и плескался в глазах адепта. Цзян Чэн, понявший, что есть новости из дома, которые пусть ему и не предназначались, почти посерел от волнения.       Виски заныли сильнее, и на мгновение перед глазами даже потемнело от боли. Лань Сичень как никогда захотел выгнать всех из кабинета и позвать сюда уже не дядю, а отца, чтобы он, именно он, глава, а не сам Лань Сичень, Лань Цижень или кто-либо еще разбирался с чужими обвинениями, подозрениями и домыслами, которые были всегда, но теперь звучали все громче и яснее. Чтобы кто-нибудь другой придумал, как оправдать А-Ина и скрыть от всего Цзянху жестокую неприглядную правду. Чтобы хоть кто-то помог А-Хуаню выстоять в грядущей буре, которая надвигалась со всех сторон, словно темное проклятие, и грозила снести к гую весь заклинательский мир.       «…его меридианы чисты, никаких проклятий на теле нет, если не считать странного кругового шрама на руке…».       Лань Сичень резко опустил свой взгляд на послание от главы ордена Не, не веря собственным глазам. Никаких проклятий. Как так? Он сам, своими глазами, прекрасно видел, что руки юношей оплетали странные черно-красные полосы, которые, по словам А-Ина, должны были разрастаться все быстрее и быстрее с течением времени. Он сам писал Не Минцзюэ по поводу случившегося, чтобы понять, можно ли что-то с этим сделать. Но… Чтобы глава ордена, где знали о проклятиях буквально все, перепутал какой-то шрам с разрастающимся смертельным заклятием Инь? Не может этого быть.       Лань Сичень вздохнул и схватился за голову, позволяя себе слабость, после чего медленно опустился в кресло — головная боль усилилась настолько, что стало трудно стоять, а сладкий аромат османтуса вызвал сильнейшую тошноту. На плечо вдруг опустилась крепкая ладонь Цзян Ваиньня и легонько, робко сжала край одежд; Не Хуайсан отзеркалил действия друга, только на другой стороне. Успокоения и облегчения этот незамысловатый жест не принес никакого.       Что, небеса, вообще творит его брат и этот несносный отверженец ордена Юньмэн? Что им, Гусу Лань, теперь говорить людям, когда еще немного — и вся Поднебесная узнает, что они воспитали отступника, монстра и заклинателя Иного Пути, который наверняка повинен в таком жутком всплеске Инь?..       В кабинете главы пахло болью всегда, но сегодня был первый раз в жизни Лань Сиченя, когда он эту боль не просто учуял — он ее почувствовал каждой клеточкой своего тела.

***

      За время путешествия им приходилось спать и просто где-то в лесу под открытым небом, вдыхая аромат костра, и на берегу рек, от которых веяло прохладой, и в домах селян, где часто пахло старостью, деревом и скотиной, и в гостиницах, куда бы они в здравом уме вовсе не сунулись — настолько те были плохими и грязными… Но даже так Ванцзи не доводилось просыпаться в грязной луже, присыпанной снегом и каким-то черным пеплом.       Шевелиться не хотелось — хотелось умереть. Вот правда. Тело, израненное, замершее, страшно ныло; конечности ломило, пальцы отказывались повиноваться и только дергались — казалось, что ни рук, ни ног Вэй Чжань не чувствовал. О том, что все его раны наверняка покрыты слоем грязи и до заражения крови не так уж далеко, юноша вообще старался не думать.       Он просто лежал в луже, чувствуя, как колышется от ветра ледяная вода, и смотрел в грязно-серое небо. Одна из снежинок, растаявшая у самой земли, попала ему прямо в глаз небольшой каплей, и он зажмурился.       Нет. Надо вставать. И обязательно надо найти Лань Ина, потому что тот пострадал сильнее, его никак нельзя бросить…       Ванцзи долго переворачивался со спины на бок, потом так же долго вставал на четвереньки. При попытке прогнать по меридианам Ци его вырвало дурной кровью, от мерзкого вкуса которой помутилось в голове — сказывалось отравление Инь, а оно точно было. Лишь спустя, пожалуй, палочку благовоний Вэй Чжань пришел в себя настолько, чтобы ровно встать на ноги и совсем чуть-чуть согреться Ян. Сильно это не помогло, но хотя бы руки и ноги начали отзываться на желание хозяина.       Лань Ин нашелся рядом — в лужу не упал, но зато в странной позе повис на огромном толстом корне, выступающем из стенки оврага. Но состояние у ланьца, как Ванцзи и думал, было отвратительным: он так и не пришел в себя, лишь тихо, хрипло стонал от боли, когда Вэй Чжань пытался снять его с корней и взвалить на себя. Лань Ин был весь в крови, в грязи, но зато его золотое ядро оказалось чистым и ярким, как и полагается талантливому заклинателю, занимавшему высокое место в списке известных молодых господ. Никакого присутствия Инь, никакого хаоса в меридианах — ничего того, что могло бы причинить ему вред. И хотя у самого Ци осталось не так много, Ванцзи со слабой довольной улыбкой начал передавать свою энергию другому человеку. Для этого бедового отступника не жалко, лишь бы в себя пришел.       После пары десятков фэней юноша собрался с мыслями и подтянул Лань Ина к себе так, чтобы было удобно взвалить его на спину — и вдруг увидел на чужом поясе не только Бичэнь, но и свой Суйбянь.       Кривоватая улыбка стала чуть шире. Стараясь игнорировать чужие болезненные хрипы, Ванцзи как можно аккуратнее поднял другого человека, устроил его у себя на спине и пошел вперед, вниз по склону.       Заболела голова. Рассеченная бровь жутко чесалась, ноги и руки тряслись и скользили по грязи, отчего приходилось обдумывать и выверять каждый свой шаг, но все это казалось мелочью — одно только ощущение еле теплого худого тела придавало ему сил и решимости. Неважно, где они находятся, куда им надо идти и что нужно делать. Единственное, что имело значение сейчас — необходимость найти хоть какое-то людское жилье, чтобы попросить о помощи для Лань Ина. О своих ранах он позаботится и сам, а вот другу лекарь требуется в первую очередь.       На улице начало темнеть слишком быстро — Вэй Чжань только сейчас задумался о том, сколько вообще сейчас времени, потому что он не знал, как долго они валялись в том овраге без сознания. Но по одному лишь взгляду на темное, почти черное из-за туч небо стало ясно: это не наступление ночи, это — надвигающаяся со всех сторон буря, и если они не сделают хоть что-нибудь, чтобы найти убежище, то эту ночь просто не переживут.       Ванцзи не знал, сколько он шел вперед, но в какой-то момент, когда он уже едва видел что-то перед собой из-за темноты, лес наконец-то кончился, и они вышли к селению. Небольшая деревушка у тракта, не более того.       Вот только… Странным было то, что нигде Вэй Чжань не увидел света. Ни единого огонька в окнах, ни единого звука, ни единого человека на улице, ничего. Только сейчас юньмэнец осознал, что здесь было слишком тихо — даже голый стылый лес не шуршал и не скрипел, несмотря на слабый ветерок.       Селение выглядело так, словно… Словно…       Словно оно давно вымерло.       Ванцзи почувствовал, как от самых страшных догадок сдавило горло, а и без того уставшие глаза заболели от зарождающихся слез.       Стоило ему подойти к границе селения, как он тут же увидел четкий след от темной энергии — они спускались с гор совсем рядом, но не пересекались с этой «дорогой смерти». Там, где прошла волна Инь, не осталось ничего живого. Ссохшиеся, некрасиво изогнутые деревья, тянущиеся к пораженной земле, а не ввысь. Трупы птиц, валяющиеся на дороге, и каких-то мелких животных в лужах и ямках. Совершенно пустые улицы, брошенные дома, валяющиеся повсюду телеги, горшки, одеяла, съестные припасы…       В одном из домов дверь оказалась слегка приоткрыта– наверное, из-за ветра, ведь все остальные строения были наглухо заперты. Ванцзи сумел разглядеть в сумеречной темноте чью-то босую грязную ногу, покрытую гнилостными струпьями, которые появляются от разложения и поражения Инь, и ему резко стало плохо. Он едва не упал в грязь у порога, и лишь понимание того, что Лань Ин все еще у него не спине, позволило ему удержаться на ногах. Нельзя рисковать чужим здоровьем.       Увиденное все еще стояло перед глазами. Ванцзи зажмурился и мелкими-мелкими шажками двинулся прочь от дома — в другие он даже заглядывать не стал.       Мерзко.       Отвратительно.       Холодно.       Сколько еще погибших оставила после себя тьма? Сколько людей никогда не смогут вернуться к себе домой, потому что у них больше нет дома? Сколько детей остались без родителей, сколько родителей осталось без детей, сколько жизней они погубили своими неосторожными действиями? Дозволено ли им вообще вернуться в свои ордена после того, как на их руках запеклась кровь сотен невинных?       Сзади закашлялся Лань Ин — Ванцзи почувствовал чужую дрожь и сразу же отыскал взглядом какую-то кривую скамейку, на которую аккуратно опустил ланьца. Тот начал кашлять еще сильнее, но этим все кончилось — кровь он так и не выплюнул. Наверное, это к лучшему.       — Где мы? — чужой голос был еле слышен. Ванцзи влил немного Ци в чужое тело и порадовался тому, что это оказало хоть какой-то эффект — после очередной порции кашля Лань Ин окончательно пришел в себя, и даже, кажется, его лицо стало чуть румянее. Ну, или Вэй Чжаню просто так показалось.       Он осторожно убрал волосы с чужого лица, не касаясь теперь уже серо-черной, а не белой ленты, и вполголоса пояснил:       — Мы сбежали. Я не знаю, где мы. Но сейчас мы в деревне. Скоро будет буря, нам надо идти, — пока говорил, одновременно с этим Ванцзи вытирал руки и лицо Лань Ина тряпкой, которой обычно полировал меч — хвала небесам, что Цянькунь все еще был с ним. Правда, толку от сухой ткани было мало, но мочить ее в здешней воде точно не стоило. — Можешь идти сам?       — Не могу. Я… Не чувствую ногу, — тихий шепот снова еле-еле достиг его ушей, и Ванцзи вздрогнул. Там настолько серьезный перелом? Глупый вопрос, он же сам видел, что чужое бедро сгибалось едва ли не по центру, конечно, перелом серьезный. Это плохо. Вэй Чжань не был уверен, что сможет унести на себе Лань Ина далеко — в деревне оставаться точно не стоило, потому что тут все кишело Инь, а еще их могли легко обнаружить, если вдруг начнут искать — деревни буду обыскивать в первую очередь. — Б-больно…       — Я осмотрю ее.       — Не нужно, — Ванцзи фыркнул и проигнорировал чужой отказ. Аккуратно снял с чужого пояса Суйбянь и вытащил меч из ножен. — Н… Нет… Не смотри… Там…       — Нам нужно дойти. Куда-нибудь. Не могу тебя нес… Ти…       Стоило ткани порванных ранее, а теперь уже аккуратно разрезанных штанов разойтись, как стало ясно, что нога Лань Ина… Черная. Черное, грязное проклятие с красными вкраплениями, пушащееся во все стороны, на которого даже крови не было видно.       Такое же проклятие, какое было на их руках, только намного, намного серьезнее. И больше. Примерно… В два или три раза.       Вэй Чжань помнил, что его собственная рука была чистой — остался лишь тонкий шрам в виде красной линии. А и сам Лань Ин, и Не Хуайсан говорили, что проклятие уменьшить нельзя, как и снять. Разве что…       Перенести его?..       — О, небо… — Ванцзи бездумно задрал штанину повыше, игнорируя треск рвущейся ткани. Конечно же, метка уходила дальше. Кое-где насмешливо выглядывали куски еще здоровой, белой кожи, которые казались чуждыми на фоне почерневшей плоти, что захватила почти все бедро и даже дошла до голени. — Почему… Лань Ин, почему… Это ты снял проклятие у меня, да? Зачем…       Лицо Лань Ина было… Отвратительным. Таким его Ванцзи не видел никогда. Все грязное, с десятками мелких ссадин, и красное настолько, что даже смущение во время их обсуждения сборников Лунъяна рядом не стояло.       — Так моя метка теперь на тебе, да? Ты… Лань Ин, зачем ты забрал его себе?       — Заткнись… — Лань Усянь… Заплакал. Слезы потекли по его лицу, совсем чуть-чуть размывая грязь и кровь, и просто серые глаза, без единого вкрапления красного, смотрели куда угодно, только не на Ванцзи. Тот не знал, что сказать. Просто не знал. Лань Ин же скривился, как будто ему скормили что-то невероятно мерзкое, и срывающимся голосом протянул еле слышно: — Не смей… Меня ос-с-с-суждать… Я заслужил…       — Лань Усянь, ты совсем идиот?! — последние слова вывели Ванцзи из себя. Он почувствовал, как от отчаяния и злости у него окончательно сорвало все заслоны, поэтому он с силой хлопнул по чужой груди — просто плашмя ударил ладонью, ибо врезать этому уроду кулаком рука не поднималась. Лань Ин упал на скамейку и закашлялся, подавился кашлем, слезами и почти начал задыхаться. — Ты не в себе?! Какое, к гую, заслужил?! Ты мог умереть, ты в любой момент мог умереть у меня на руках, и я бы даже не понял, почему! Мне пришлось бы вернуться в Облачные глубины с твоим трупом, и что бы я сказал твоему дяде и брату?! Ты совсем идиот, скажи мне, Лань Инь.       — Замолчи! — Лань Усянь попытался крикнуть, но получился всего лишь жалкий, сиплый писк. — Н-не… Смей говорить, что это было зря… Ты… Если бы не я… Тебя бы не было тут… — он скривился снова, и едва не захлебнулся слезами. — Ты столько страдал… Столько… Столько вреда я тебе нанес… Ты и сам бы мог умереть, меня не жалко, но ты ни в чем не виноват! — и Лань Ин окончательно разрыдался, даже не пытаясь вытереть сопли и слезы — наверняка ему тяжело было даже просто поднять руки. Он попытался сказать что-то еще, подавился кашлем, а Ванцзи даже слушать не стал. Просто поднял Суйбянь, отвернулся и пошел обыскивать деревню.       Лань Ин позади него зарыдал громче.       Вэй Чжаню же показалось, что от стука сердца он даже не слышал чужих воплей.       В селении действительно не осталось людей. Вообще. Вэй Чжань почему-то вернулся в тот самый первый дом, отупело посмотрел на труп, который его недавно напугал его до изнеможения, опознал в нем старую полную женщину, и на этом его знакомство с жителями кончилось. Он даже не удосужился похоронить несчастную или удостовериться в том, что ее душа не обратится злобным духом: на первое не было времени и сил, для второго ему не хватало Ян и талисманов. Потом Вэй Чжань медленно обошел главную улицу и пару боковых, пытаясь найти подходящую телегу, ведь Лань Ин сам идти не мог, а на спине его далеко не утащить — слишком тяжело.       Этот Лань Ин, чтоб его, все еще сидел на скамейке и жалобным взглядом провожал бродящего туда-сюда Ванцзи, изредка поскуливая и всхлипывая. Вэй Чжань не знал, чего он хотел больше — успокоить этого идиота или прирезать его к гую, и дело с концом.       Мелькнула мысль о том, что еще нужно раздобыть что-нибудь для перевязки. Еду и воду тоже нужно взять, если, конечно, они остались и не подверглись поражению Инь. А еще одежда…        «Да простят меня эти добрые люди», — с издевкой в адрес самого себя подумал Ванцзи и одним ударом сломал хлипкий замок на двери одного из домов на окраине. Внутри было чисто и сухо: жилая комната с детской кроваткой в углу, с самой необходимой, потрепанной временем мебелью, с нетронутой кухонной утварью с развороченным сундуком, внутри которого царил хаос. Наверное, жильцы торопились уйти отсюда и собирались в спешке, хватая все самое необходимое. Ванцзи в который раз проклял и себя, и ланьца, который плакал там где-то на скамейке, и принялся обследовать дом.       Судя по живой еще траве под окном, всплеск Инь этот край селения не задел, но безопасным это место точно не было. Не церемонясь, Вэй Чжань открыл несколько ящиков и, найдя самые дешевые лечебные травы, мешок риса и кувшин с молоком, одним махом сгреб их себе в Цянькунь. Потом отрыл в сундуке женское белое исподнее и кое-как разрезал его на куски — раньше мог бы и просто разорвать, но сейчас даже на то, чтобы просто встать с пола, ушла уйма сил. Детские вещи не тронул, а вот мужские одежды кинул в мешочек тоже.       Внезапно снаружи раздался крик — нет, скорее, рев. Ванцзи вздрогнул и впустую махнул Суйбянем, после чего увидел через окно… Осла.       Гуй возьми, а он-то тут каким боком остался?       Осел, видимо, почуял присутствие чужака, поэтому снова заорал так, что заныла голова — животина оказалась привязана к крепкому столбику рядом с дешевым хлевом, а потому его вопли было слышно просто восхитительно. Солома в сарае пожухла — видимо, опять влияние Инь — и потому осел недовольно мотался из стороны в сторону, силясь дотянуться до последней травки.       Усянь не сможет идти сам. А с ослом и телегу, которую еще неизвестно, получится найти или нет, не придется тащить.       В хлеву нашлись съедобные еще на вид, пусть и слегка увядшие яблоки с морковью, которые сохли на полу на старом сером полотенце, и мертвая корова — а семья-то оказалась зажиточная, если так посмотреть. Ванцзи, игнорируя ослиный рев, вернулся в дом, осмотрел все еще раз. Больше тут брать было нечего. Даже бумаги для талисманов не нашлось.       Вот насколько низко пал наследник ордена Юньмэн Цзян. Опустился до того, чтобы обворовывать чужие дома, так при этом еще высказывать недовольство тем, что награбленное ему подходит мало. Смешно, если так подумать. Смешно и горько.       Животное, увидев в очередной раз бродящего туда-сюда Вэй Чжаня, вновь недовольно взревело. Но стоило юноше достать из Цянькуня яблоко — все крики сошли на нет, осталась только голодная заинтересованная морда и нервно бьющий по бокам хвост. Отвязав осла, Ванцзи скормил ему половину яблока и потащил на привязи за собой, думая о том, как же не хочется есть самому. От вида спелых плодов мутило так же сильно, как от разложившегося мертвеца, а мысль о том, что все здесь было отравлено Инь, и вовсе отбило желание отправлять в рот хоть что-нибудь.       Ванцзи покосился на довольно жующую тупую морду. Оставалось надеяться, что скотина, пережившая трагедию, не издохнет где-то по дороге.       Вторую половину яблока пришлось отдать где-то посередине пути, потому что дальше упрямая животина идти отказалась. Хорошо, что яблок было достаточно, как минимум пять ли протянут, если правильно эту сволочь погонять.       — Ну и скотина же ты, Яблочко, — при взгляде на довольную сытую морду осла кличка вырвалась сама собой. Осел, словно поняв, что ему сказали, недовольно заржал, но Ванцзи было уже все равно. Он нашел взглядом темную тощую фигуру на скамейке, и двинулся вместе с импровизированным конем к ней. Тучи заволокли уже все небо, и темнота казалось столь плотной, словно уже был поздний вечер. Вспомнились рассказы о Луаньцзань, где никогда не наступал день, потому что небеса были столь же черны, что и царящая Инь…       На их появление Лань Ин просто не отреагировал. Он пустым бесчувственным взглядом уставился куда-то вперед, только изредка еле слышно мыча, когда суетящийся Ванцзи задевал больную ногу. Вэй Чжань нашел несколько палок, привязал их к поврежденной ноге разорванным платьем, стараясь лишний раз не думать о черном месиве, в которое превратилась чужая конечность, а потом настало самое сложное: нужно было как-то погрузить этот живой ланьский труп на осла.       — Лань Ин.       — Я думал, ты совсем ушел, — тихо пробормотал тот и закашлялся.       — Что-то я не помню, чтобы собирался тебя бросить тут, — Ванцзи легонько пихнул юношу перед собой в живот и с тяжелым вздохом сказал: — Я тебя уже не подниму. Нужно, чтобы ты сам. Я помогу. Давай.       — М-м. Сейчас, — Усянь не стал брыкаться, разыгрывать драму в духе «оставь меня здесь умирать» или хоть как-то сопротивляться. Он просто подтянул к себе здоровую ногу, а после выставил вперед руки и замер, расстроенно и жалобно смотря на юньмэнца. Все. Дальше его силы и возможности кончались, потому что поврежденную ногу согнуть он не мог, подняться сам — тоже, и Вэй Чжаню пришлось с очередным тяжелым вздохом поднимать чужое тело и пытаться поставить его на скамейку — иначе бы на «коня» Лань Ин не залез. Еще и осел, тупая скотина, как она есть, сопротивлялся, брыкался, из-за чего Лань Ин едва не упал. Пришлось пожертвовать еще одним яблоком, дабы успокоить осла, кое-как уложить, даже не посадить на него Усяня, привязать вновь потерявшего сознание юношу длинными лентами, оставшимися после перевязки ноги, взять животное под узду и пойти.       Куда-нибудь. Главное — подальше отсюда.       Деревня быстро осталась позади, и снова начался лес, то и дело перемежающийся невысокими горами, холмами, пустыми полями — урожай уже собрали, до зимы ведь рукой подать — или выжженой Инь землей, что была чернее ночи. Еле слышно шелестела жухлая осенняя трава, уцелевшая после разрыва барьера, фырчал осел, смирившийся со своей судьбой, и доносился с темных низких небес гром. Усталость, шок, потеря сил, избиение, побег, правда о проклятии, утаенная Лань Инь — все это дало о себе знать словно бы одномоментно, потому что в голове царила блаженная пустота. Вэй Чжань переставлял ноги, ни о чем не думая, и даже на самую простую мысль вроде «надо бы оглядеться, вдруг найду убежище на ночь» он потратил столько времени, что по итогу весело хрюкнул и забыл, о чем только что размышлял.       Все болело. Вообще все. Но теперь желание упасть в начавшую замерзать грязь и умереть исчезло без следа, потому что на осле тихо-мирно спал человек, о котором никто, кроме Ванцзи, позаботиться не мог.       Вэй Чжань достал какие-то украденные из сельского дома тряпки и накрыл ими Лань Ина. Юньмэнец сам не мог объяснить, почему столько думает о другом человеке, почему так о нем заботится, почему ставит его благополучие и жизнь выше своего, но от этих незамысловатых действий у самого на душе становилось тепло и легко, и Вэй Чжань продолжал делать все то же, что и до этого.       Как будто бы ланец, сам того не ведая, стал каким-то якорем для Ванцзи. А тот только и рад.       Разве что побить бы этого идиота за перенос метки. А если ногу не вылечить? Если вдруг окажется, что уже плоть заживо гнить начала, и Лань Ин на всю жизнь останется одноногим калекой? Ванцзи подумал о том, что в таком случае будет таскать его на спине, сколько потребуется, а потом испугался и смутился собственных же мыслей. Откашлялся неловко, поправил одежды на спящем ланьце и пошел дальше. Только теперь уже осознанно высматривая место, где они могли бы спрятаться.       И тут вдруг начался дождь. Даже не так — холодный осенний дождь со снегом, отчего стало только хуже. Изо рта уже вырывался пар, некоторые снежинки, долетающие до земли, совсем не таяли, и Вэй Чжань заволновался. Вот только вокруг не было ничего: ни дымка, ни огонька жилья, ни пещеры, ничего. Лишь деревья, поля, песчаные горы да черная полоса зараженной земли.       А дождь все усиливался.       Совсем скоро он превратился в настоящий ледяной ад, потому что холодная, мерзкая вода падала на землю и почти тут же замерзала. Ванцзи чувствовал, как промокает его одежда, как все кровь и грязь буквально скатываются по его телу, лицу, волосам, и идти стало труднее — теперь приходилось сквозь сумеречную темноту вглядываться в подобие дороги, чтобы не дай бог не поскользнуться. Потом дождь кончился, и пошел снег. Усилился ветер, и мокрая, влажная масса начала залетать в лицо, ограничивая все сильнее обзор, и Ванцзи в какой-то момент понял, что они сбились с пути — под ногами не было уже тропинки, и шли они в глухом лесу. Яблочко заволновался, а Ванцзи из последних сил прокусил палец и на куске подвязок, сделанных из исподнего, начертил символы света — ткань загорелась, и в ночи стали видны высокие древние деревья, блестящая поверхность замерзшего ручья, а где-то за стволами промелькнула пещера, на вид достаточно глубокая для того, чтобы они точно смогли бы спрятаться от непогоды. Талисман догорел в тот самый момент, когда они подошли вплотную к провалу в горе, и Ванцзи принялся чертить второй талисман. Кровь текла неохотно, поэтому палец пришлось укусить еще раз — от вкуса железа и грязи стало противно и дурно, но другого выбора не было.       К немалому удивлению Вэй Чжаня, пещера оказалась обжитой. Сюда явно кто-то приходил: в дальнем углу обнаружилась куча соломы, похожая на простую грубую лежанку, рядом остались следы от костра, перевернутый вверх дном котелок и какой-то мусор. Ванцзи затащил Яблочко внутрь и облокотился на стену, чувствуя, как сил не осталось совсем — но дел было невпроворот. Сначала отвязал и стащил на лежанку Лань Ина, потом взял в руки котелок и вышел под дождь снова — им требовалась вода.       Непогода разыгралась не на шутку — ветер усилился настолько, что едва не сбивал с ног, а снег вновь сменился ледяным дождем. Холодно, настолько холодно, что перестали сгибаться пальцы и заболели щеки, но Ванцзи упорно двинулся вперед через кромешную тьму, пока не уперся в ручей. Опустился на негнущиеся колени, уже почти не слушающимися руками уперся в мокрую скользящую землю и достал Суйбянь, который напитал слабой Ян и попытался разбить тонкий еще лед. Клинок обиженно, жалобно зазвенел, недовольный таким обращением, и Ванцзи одними губами пробормотал извинения, прежде чем лунка стала достаточно широкой для того, чтобы в нее получилось опустить котелок.       Неизвестно, кто так расстарался и даровал им невероятную удачу, но Ванцзи поблагодарил всех известных ему богов за то, что в пещере оказалось все самое нужное для жизни и что они вообще ее нашли в столь ужасной буре. Он кое-как поднялся, закашлялся от холода, и медленно вернулся в их убежище, чтобы увидеть, как пришедший в себя Лань Ин сполз на край лежанки, пытаясь соорудить подобие костра из соломы, каких-то бумажек и ткани.       Ланец поднял на друга виноватый взгляд и тут же опустил его в пол. Импровизированный костер все никак не разгорался, но хотя бы освещал пещеру в достаточной мере для того, чтобы они видели друг друга.       — Прости, — прошептал Лань Ин тихо и кое-как кинул новую тряпку в чадящее слабое пламя.       — Мгм. Я принесу ветки, — пришлось выйти снова, но благо, что нужные «дрова» нашлись быстро. Мокрые, покрытые наледью ветки горели плохо, но общими усилиями и капелькой Ян они высушили их настолько, чтобы огонь разгорелся должным образом и начал не только светить, но и греть. Лань Ин так и остался лежать гуй знает как на своей соломенной подстилке, и Ванцзи, несмотря на слабое сопротивление, подтянул его вверх.       Они по очереди выпили ледяной воды, закашлялись, но хотя бы утолили многочасовую жажду. Все, что осталось, поставили в котелке прямо в костер, потому что сил сооружать какое-то крепление и подвешивать посудину над пламенем не было. Вэй Чжань отрезал приличный кусок ткани от одной из украденных одежд и опустил руки прямо в воду, с удовольствием ощущая, как те постепенно отогреваются.       — Разденься, — хрипло попросил Ванцзи Лань Ина, стараясь не думать о том, что воды, наверное, хватит на одного Усяня и за порцией для себя придется идти к ручью снова.       — Зачем? — раздалось такое же глухое и неприятное на слух совсем рядом.       — Нужно смыть с тебя грязь. И раны. Их много. Пока вода теплая. Давай.       Усянь не ответил. Только жестами показал, что собирается сесть, и Ванцзи тут же придвинулся ближе, собираясь помочь ему. Усадив Лань Ина, они кое-как в четыре руки стащили с юноши грязные мокрые одеяния, все — даже исподнее. В свете костра было видно, что ланец весь покрылся мурашками, что на его теле десятки ссадин и гематом, а сам он, несмотря на крепкие закаленные мышцы, страшно худ — под одеждой никто не видел сильный, но слишком впалый живот и проступающие под кожей ребра.       Ванцзи хотелось дать себе оплеуху, но все, о чем он мог думать — это о том, как вздымалась от участившегося дыхания чужая грудь и как волнительно дрожало тело под его слишком, слишком пристальным взглядом.       Видимо, от отравления Инь в голове совсем помутилось.       — Надеюсь, не горячо, — Ванцзи кое-как выжал все еще плохо сгибающимися пальцами самодельную тряпку и, дождавшись согласного мычания, принялся осторожно обтирать чужое тело.       Он действовал очень осторожно, стараясь лишний раз ничего не задеть и не содрать — те же запекшиеся корочки на ранах лучше было не трогать, потому что неизвестно, смогут ли они остановить кровь, ведь ни лекарств, ни чистых одеяний под рукой не имелось. Ванцзи аккуратно стирал грязь, убирал багровые разводы, подтеки, обхватывал согревающимися пальцами запястье и поднимал его вверх, чтобы удобно было отмывать бока и предплечья с ладонями. Лань Ин не сопротивлялся, только хрипло, тяжело дышал и легонько вздрагивал от каждого неосторожного касания, а Ванцзи чувствовал, что сходит с ума.       Он не хотел останавливаться, не хотел прекращать это неловкое, неудобное омовение, и он не знал, почему. Взгляд сам собой уперся в чужую грудь.       — На спине есть? Раны, — Лань Ин повел плечами. Кивнул. — Можешь придвинуться ближе?       Лучше было бы просто уложить юношу животом вниз на лежанку или хотя бы попросить его повернуться спиной к Ванцзи, но лишний раз беспокоить поврежденную ногу точно не следовало. А лечь на живот… И без того израненная грудь окажется на холодном колючем настиле, и…       Ванцзи закусил губу так, что стало больно. Какого гуя все его мысли в такой момент возвращаются к… К… К этому! Лань Ин даже не женщина, чтобы у него было, на что смотреть, но Вэй Чжань все никак не успокоится!       Гуй возьми, да что с ним такое?..       — Сейчас… — Лань Ин прикрыл глаза и неловко замер, после чего попытался наклониться вперед. Ванцзи остановил его и стащил с себя верхнее одеяние — слишком грязное — и кивнул, мол, теперь можно. Лань Ин вздрогнул сразу же, как только верхней частью тела облокотился на Вэй Чжаня, и последний шумно сглотнул.       — Холодно?       — Немного… — теперь пришлось поворачиваться кое-как назад, чтобы вслепую нашарить ставшую уже почти горячей воду, и вновь обернуться к Лань Ину. Ванцзи осторожно положил свободную руку на чужой бок, чтобы ланец не слишком дергался, и принялся аккуратно протирать чужую спину.       Поясница, слегка прогнувшаяся под его касанием. Поджавшиеся бока. Разлет острых лопаток, выпирающих под кожей. Подумать только, тело Лань Ина кажется… Почти что хрупким, холеным, а силы у него больше, чем у пятерых таких же, как Ванцзи.       Красиво.       Еще в свете костра Ванцзи видел шрамы — их было неожиданно много, и странно, что они не зажили до конца, не оставив после себя и следа. Удар от кнута. Небольшой круглый прокол, как от попадания стрелы. Странные порезы тот тут, то там, которые и не почувствуешь-то под пальцами, одна только побледневшая полоска кожи и видна. Наверное, из-за конфликта Инь и Ян телу не хватает светлой Ци, чтобы окончательно залечить старые раны.       Все еще красиво.       Волосы у Усяня совсем немного вились от влаги, особенно сейчас, когда их длина достигала только начала плеч. Вэй Чжань аккуратно поднял левую ладонь и обхватил ей коротковатые пряди, чтобы удобно было протирать шею и верхнюю часть плеч. Это было совсем необязательно, но Ванцзи хотел. Хотел чуть дольше касаться чужой кожи, чужих волос, какими бы грязными они сейчас не были, и потому не мог остановиться. Он хотел вжать это молодое, но уже такое израненное тело в себя и не отпускать, но это было бы совсем странно.       Пришлось отстраниться и швырнуть не глядя тряпку в котелок — тут же раздалось недовольное шипение костра. Последними крохами Ян Вэй Чжань высушил краденое крестьянское ханьфу, игнорируя вялое сопротивление со стороны ланьца, и укутал его в эти одежды, думая о том, что потом надо будет достать лечебные травы и посмотреть, что там есть.       Лань Ин, теперь облокачивающийся на стену, благодарно и устало смотрел на Ванцзи, и этот осоловелый взгляд блестящих в свете пламени глаз распалил юношу донельзя.       Да что с ним такое, в самом деле. На улице холод, а все тело горит так, как будто он только вылез из Диюя… Ванцзи вновь прикусил губу, отводя взгляд.       — Сейчас вернусь, — хрипло выдавил он и, схватив горячий котелок с грязной водой, вышел из пещеры вновь.       Под ногами хрустела замерзшая трава, покрытая льдом, над головой стенали и дребезжали такие же заледенелые ветки, которые, кажется, то и дело обламывал ветер. Ванцзи не чувствовал холода — у него внутри все пылало от стыда и еще чего-то, чему он боялся дать название. Ручей юноша искал уже просто по памяти, потому что не видел ничего — ночь, глухая ненастная ночь, и только тихое журчание воды подсказало Ванцзи, где находилась выдолбленная им во льду лунка.       Узкая, но сильная грудь, которая так трогательно вздрагивает от каждого движения, поднимается, опускается и снова вздрагивает.       Вэй Чжань гневно зашипел и в ярости пустил по льду заряд Ци — тот тут же лопнул, и юньмэнца обдало ледяными каплями.       Волнительная дрожь облокачивающегося на него тела, выгнутая в пояснице спина и тихое дыхание у самой шеи. Если бы Лань Ин совсем немного повернулся, он бы наверняка коснулся бы губами его, Ванцзи, кожи.       Юноша опустил голову в воду, желая хоть сколь-нибудь остудить эти мысли, что жгли его раскаленным огнем. Не помогло. Ледяная вода затекла за шиворот, намочила только-только начавшую высыхать ткань, но Ванцзи ничего не чувствовал. Ничего, кроме желания.       Ему жутко хотелось подтянуть Лань Ина к себе, но не затем, чтобы обтереть, а чтобы… Чтобы…       Вспомнились… Сборники Лунъяна. Как раз та картинка на всю страницу, достаточно подробная и бесстыдная, на которой один юноша бессовестно приспустил ханьфу до локтей и уселся на чужие колени, пока второй приник к его груди.       Хо… Хотелось.       Только когда от холода застучали зубы и перестали в которой раз за день сгибаться руки — только тогда Ванцзи понял, что пора возвращаться. Иначе он замерзнет тут насмерть.       Хотя после всех его бесстыдных помыслов утопиться в ручье казалось лучшим выходом из ситуации.       Не забыв набрать полный котелок воды, он притащил свое окоченевшее уставшее тело назад и кое-как устроил посудину в центре костра, жалея, что не притащил побольше дров. Лань Ин все еще сидел у стены, но теперь он смотрел тревожно и недовольно.       — Заболеешь же, — прохрипел он, пока Ванцзи трогал его лоб. Ничего необычного и вместе с тем ничего хорошего — Усянь горел. Он обязан был заболеть после всей той чертовщины, что они пережили, и теперь оставалось уповать лишь на травки, взятые из сельского дома, и на слабое тепло от костра.       — Мгм. Ты тоже.       — И ты, — бессмысленно буркнул Лань Ин и чуть шевельнулся. — Это лекарственные травы?       — Мгм. Узнаешь? — Усянь вяло посмотрел на куцый букетик, который поднес ему на ладони Ванцзи. Кое-что полезное они все-таки нашли, поэтому пришлось дождаться, пока нагреется вода и разварятся в ней лечебные сухоцветы. Молоко в кувшине оказалось прокисшим — неудивительно — и потому его пришлось вылить, сосуд — кое-как прополоскать дождевой водой, которая налилась туда, пока варился чай на костре, и лишь после этого они вдвоем кое-как перелили отвар в глиняную тару и принялись пить горько-кислую жижу.       Неизвестно, вылечит ли она их, но согреться точно поможет.       Пока они возились со всем этим, брошенные вокруг костра накидки если не высохли, то хотя бы перестали быть насквозь мокрыми. Лань Ин, отвернувшись, предложил как-нибудь улечься рядом и завернуться в них, чтобы согреться, и Ванцзи, не глядя на собеседника, согласно замычал.       После… Всех его непонятных… Фантазий — иначе это бесстыдство не обозвать — находиться столь близко друг к другу казалось издевательством, но Лань Ин был прав. Так они согреются быстрее и ночь переживут легче. Хотя бы потому, что как минимум Ванцзи будет жарко из-за затапливающего все тело стыда.       Вэй Чжань кое-как устроился под чужим боком, а Лань Ин укрыл их обоих двумя или тремя накидками, замотав их в такой клубок, что пошевелиться даже было тяжело — да и делать это совершенно не хотелось. Тут, в ворохе из тряпок и их горячих от лихорадки тел, было тепло, более-менее сухо и очень хорошо. Усянь, чуть поворочавшись, устроил свою голову на плече Вэй Чжаня и затих, а тот, жутко смущаясь, приобнял руками ланьца и притянул его поближе — последний не возражал. Буря продолжала завывать снаружи, костер, в который они скинули грязную рваную накидку и еще пару притащенных напоследок Ванцзи палок, потрескивал и шуршал, и это было хорошо.       Очень тепло, уютно и хорошо. Вэй Чжань прикрыл глаза и тяжело вздохнул.       — Зачем ты… — Ванцзи откашлялся — в груди нехорошо тянуло как при простуде. — Зачем ты забрал метку?       — Все тебе надо знать… — недовольно пробормотали сбоку и снова пошевелились. — Это… Это моя вина с самого начала, — тихо просипел Лань Ин, еще плотнее приникая всем телом к Ванцзи. — Я заметил, что чувствительность пропадает, первым, потому что на мне из-за культивации Инь метка расползалась быстрее, и я почти сразу перенес ее на ногу, так легче, — Лань Ин хрипло закашлялся. — А потом я понял, что она растет все больше и…       — Мы виноваты оба. Оба же на это пошли. Хватит так говорить, — устало протянул Ванцзи и воровато ущипнул чужой бок. Лань Ин тихо ойкнул.       — Зато сейчас я почти рад, что моя нога потеряла чувствительность, — внезапно признался ланец. — Без этого мне было бы очень больно.       — Мгм. Все равно опасно. Ты рисковал.       — Знаю, — снова недовольное копошение рядом. Ванцзи силой воли подавил растущее в нем умиление из-за неловких действий Усяня.       — А как ощущается темная Ци, когда ты ей управляешь? — вдруг спросил Ванцзи, сам не особо понимая, зачем. — Есть отличия от светлой? Они сильные? — видимо, Лань Ин удивился такому вопросу не меньше, потому что поначалу ответом была лишь удивленная тишина. Потом — аккуратное уточнение:       — Зачем спрашиваешь?       — Хочу… Понять? — Ванцзи аккуратно провел по чужому плечу и тут же себя остановил. Не надо лишнего. — Это опасно. Запрещено. Тяжело. Это разрушает тебя, ты очень сильно страдаешь. Но все еще продолжаешь.       — Ты первый, кто спросил меня об этом, — прошептал Лань Ин и съежился. — Разница, конечно, есть. Светлая Ци… горячая. Она неохотно собирается в теле, нужно время, чтобы накопить ее достаточно. Еще ей тяжело управлять поначалу. Требуется много тренировок, чтобы научиться правильно ее использовать.       — Мгм.       — Светлая Ци дает силы. Много сил. С ней забываешь о том, что ты тоже обычный человек. А Инь… Она словно холодная, липкая или расплывающаяся в руках масса, которая не укрепляет меридианы, как Ян, а разрушает их. Она легко копится, легко извлекается из окружения и легко контролируется, будто сама ложится в руки. С ней ты вообще забываешь о том, что значит быть человеком, быть… Живым, — Лань Ин замолк ненадолго. Ванцзи вновь поймал себя на том, что гладит чужое плечо, но в этот раз останавливаться не стал. — Каждый раз, когда используешь ее, ощущаешь, как она волной из холодных губительных лезвий проходит по телу, повреждая его. Но к этому привыкаешь. На третий или четвертый раз уже не было — уже все равно.       — Но твое… Ядро, — Ванцзи помнил все те разы, когда передавал ланьцу Ци или просто пытался исследовать его организм — внутри чужих меридиан царил сущий хаос, и неизвестно вовсе, как вообще тело Лань Ина могло выносить такие нагрузки?       — Мои меридианы повреждены темной энергией давно, еще с детства. Я из-за этого не могу правильно культивировать Ян. Я считаюсь сильным заклинателем, но это мне далось годами боли и вынужденных тренировок, прежде чем стало понятно, что без Инь я просто не проживу.       — Не проживешь?..       — Слышал про дурманы, которыми балуются иногда в кварталах удовольствий? Очень похожий случай. Один раз попробуешь прибегнуть к помощи Инь — и не сможешь отказаться, — тихий хриплый шепот ланьца убаюкивал, а его слова заставляли сердце леденеть от ужаса. — Я был глупым и очень гордым, и думал, что все это просто сказки. Поэтому постоянно прибегал к помощи Инь, когда мог. А потом стало поздно. Мое ядро одинаково напитано Инь и Ян, они вечно конфликтуют между собой, и, если у меня будет долгий перевес одной из энергий, мое ядро разрушит само себя.       — Это… Нельзя вылечить?       — Уже нет, — Лань Ин закашлялся. — Слишком поздно. Старейшина Ву, наш целитель, говорит, что нужно потратить несколько лет на то, чтобы полностью изгнать из моего тела Инь, но это… Долго. Я могу делать то, что не могут делать другие. Я могу убивать мертвецов быстрее, могу легко разобраться с проклятием или, если нужно, его наслать. Я смог перебрать очень много свитков о темном искусстве и правильно распределить все знания о нем. Мало кто признает эти сомнительные заслуги, кроме, пожалуй, брата, но… Но…       — Мгм?       — Это… Тайна моего ордена. Большая. Потому что все наши старейшины знают, что я культивирую Инь. И они… Некоторые из них одобряют это.       Ванцзи показалось, что он ослышался.       — Что? Ты шутишь?       — Да. Да, и это… Самое отвратительное, что со мной случалось, — Лань Ин сжался еще сильнее, снова закашлявшись, а Ванцзи оставалось только обнять его покрепче. — Они, старейшины, столько разглагольствовали о злодеяниях адептов Иного пути, столько осуждали посвященные ему свитки и книги в Отделе запрещенных книг в библиотеке, предлагали даже сжечь ради безопасности потомков… А потом резко появились защитники, отстаивавшие мое право культивировать Инь. Это так смешно. И глупо…       — Это бред, — только и смог выдавить глухо Ванцзи. Лань Ин сухо усмехнулся.       — Да. Я тоже так думаю. А дядя… Он… Он слишком остро реагирует на мое нездоровое увлечение темными искусствами. Он больше всех возмущался на обсуждениях моей судьбы, но его заткнули, и он остался ни с чем. Дядя не смог пойти против всех старейшин разом, поэтому окончательно разочаровался во мне и стал больше внимания уделять брату.       Замолчали. Ванцзи пытался осознать всю невозможность и бредовость происходящего: подумать только, великие заклинатели из ордена, что больше других требовал чистоты помыслов и действий, одобрили изучение Лань Ина Иного Пути! Они же буквально сломали Усяню этим жизнь, потому что все его меридианы повреждены, его ядро может разрушиться в любой момент, а его сознание и тело страдают от малейшего перевеса энергий. Как же…       Отвратительно.       — Вэй Чжань… — внезапно Лань Ин зашевелился. — Я… Вспомнил. Кое-что важное.       — Мгм?       — Цзинь Гуаньшань… Он сказал, что Юньмэн Цзян отрекся от тебя.       Треск костра, шум ливня и громкое сопение спящего у выхода осла. Ванцзи показалось, что он слышит не это, а то, как рассыпается его собственная жизнь.       — Не… Не может этого быть, — прошептал он, и Лань Ин прижался к нему плотнее.       — Да. Я тоже надеюсь.       — Нет, я… — сердце заныло. — Почему они отреклись? Цзинь Гуаньшань не стал бы врать, он…       — Мы потом обязательно узнаем, в чем дело, — Лань Ин захрипел и подавился кашлем. Ванцзи в каком-то трансе слабо похлопал его по плечу, не зная, что сказать.       — Если… Если орден Цзян отрекся от меня… — Ванцзи зажмурился, стараясь не думать о том, каким могло бы быть продолжение у его слов. Но потом все-таки выдавил: — Если они отреклись от меня, то мне даже некуда будет вернуться… Понимаешь?