Кровь и золото

      Лишь спустя пару улиц юноши поняли, что все их предосторожности, связанные с комендантским часом, оказались бессмысленными: в городе готовились к празднику. Лань Ин фыркнул, мол, один раз их посещение фестиваля Чунъян едва не закончилось трагедией, потому что он выпил, так что и теперь ничего хорошего ждать не стоит. Но надо было признать, что праздничные убранства в том городке на границе с Не ни в какое сравнение не шли с тем, что они увидели здесь: повсюду вычурные фонари, огни, флажки и гирлянды и почти что река из людей, которые шли ради вкусной еды и развлечений со всех окрестных сел и деревень. Юноши осторожно присоединились где-то на середине главной улице к толпе крестьян и ремесленников и двинулись в направлении площади: только там они могли затеряться настолько, чтобы их действительно не нашли Вэни — город все-таки находился на их территории, хотя до земель Гусу Лань отсюда и было всего полдня пути, а Вэнь Цин предупредила, что в связи с нестабильной обстановкой в Безночном городе проблемы с толпами стражников и серьезными досмотрами будут везде.       И хотя на воротах никаких вопросов не возникло, расслабляться точно не стоило.       Опасения подтвердились: Ванцзи заметил заклинателей почти сразу же, как только они ступили вместе с потоком людей на улицу, что была этаким преддверием к главной площади — только слепой бы не узнал столь заметные и известные бело-красные одежды. И, как и предупреждала целительница, последователи ордена Цишань Вэнь были везде: они стояли на постах, ошивались у лавочек, заигрывали с местными девушками и просто помогали поддерживать порядок на празднике. Но Вэй Чжаня не покидало чувство, что нет-нет, а кто-то косо взглянет на них и все, пиши пропало — никто не обещал, что остальные вэневские псы будут столь же невнимательны и великодушны, что и стражники на входе.       — Так что будем делать? — толпа остановилась, потому что в главном месте проведения праздника уже просто не хватало места для всех желающих насладиться обещанными представлениями и уличной едой. Пробираться сквозь бесконечную толкучку становилось все труднее. Лань Ин, задавший вопрос, еще плотнее приник к Вэй Чжаню, потому что рядом с ним упорно лезла вперед какая-то уж очень напористая большая семья.       — Комендантский час наверняка отменили. Но нам все равно нужно будет как-то добраться до реки и перейти ее ночью, в самый разгар пиршества или после него. Оттуда до границы недалеко, а все сухопутные тракты и торговые пути тщательно охраняются, так что придется уходить тайком. — Ванцзи прошептал это на самое ухо Усяню, и тот кивнул. А Вэй Чжань продолжил пристально смотреть на постовых, что цепкими, острыми взглядами пронизывали толпу, то и дело останавливаясь на стороне юношей. От нервозности его речь снова ускорилась, и Лань Ин успокаивающе сжал его ладонь, которую так и не выпустил из своей.       — Сейчас десять, у нас еще пара-тройка часов в запасе… Что будем делать? Вечно стоять на месте мы не можем, а гостиницу снять сейчас точно не получится.       — Давай двинемся в сторону площади. Насколько я понял Вэнь Цин, там прямо по дороге можно дойти до пристани, а в толпе к нам будет меньше вопросов, — прямо на этих словах постовой, который выглядел самым жестким и требовательным на вид, остановил какого-то молодого парня и что-то потребовал. Юноша побледнел, заметался, полез в сумку, а стоящая рядом с ним девушка — видимо, его пара или подруга — затряслась и попыталась уйти.       — Да, пойдем, — пробормотал Лань Ин, явно смотрящий в ту же сторону, и потянул Ванцзи за собой.       И если город был украшен просто дорого и вычурно, то вот на площади размах у празднества оказался почти императорский — от ярких красок, музыки и криков, танцев и ревущей рядом с какими-то игровыми полями толпы зарябило в глазах и заложило уши. Вэй Чжань удивился про себя тому, насколько же богатым оказался какой-то провинциальный городишко, пусть и важный с точки зрения речной торговли. Не в каждой ставке ордена можно увидеть подобную красоту, ведь далеко не у всех имелись деньги на столь помпезные празднества, что уже о многом говорило.       Стало немного противно из-за того, что даже простой вэньский люд жил на широкую ногу, соответствуя хозяевам этих земель — не чета бедным крестьянам и исхудавшим, посеревшим горожанам в орденах Цзинь и Чан.       Они с Лань Ином почти час прошатались туда-сюда, стараясь держаться друг друга и не расцеплять руки, что в толпе удавалось не всегда. У них даже получилось неплохо изучить местность. Вэнь Цинь оказалась права: сразу от главной площади вниз шел прямой спуск к реке, где тоже было полно народу. Соответственно, и Вэней там стояло множество, так еще и все окрестные улицы, которые могли бы выйти к на берег, оказались тупиковыми, поэтому нервозность из-за очевидной мысли — а вдруг ничего не получится — возрастала с каждой минутой, проведенной на празднике, но даже так они оба не теряли надежды.       В любом случае, они могут попытаться выйти из города и обогнуть его, чтобы пересечь реку ниже или выше, но так их могут обнаружить со сторожевых башен, которых на границах явно стояло немало, особенно у Вэней. Или они просто слишком сильно боятся и слишком много думают…       Еще и мороз начал усиливаться, да настолько, что юноши, не игравшие в игры, не наедавшиеся горячих закусок и не танцевавшие под народные мелодии, были вынуждены скромно пристроиться у жертвенных чаш, стоящих рядом со сценой, внутри которых горели костры — Ци применять даже для обогрева было опасно, а холод был лютый, даже грязные потрепанные повязки на лице успели покрыться инеем и неприятно липли к лицу. Ланец аккуратно стащил свою и что-то тихо пробормотал, Вэй Чжань же решил потерпеть, боясь быть обнаруженным и узнанным.       Ванцзи отвлекся всего на секунду, засмотревшись на красивые движения танца какого-то молодого парня, и вдруг понял, что потерял Лань Ина. Место рядом с Вэй Чжань уже заняла какая-то женщина.       Паника тут же удушливой волной подступила к горлу. Звать по полному имени было просто нельзя — фамилия «Лань» говорила больше, чем следует, а на «Вэй Ин» он мог и не отозваться. Да и кричать, привлекая к себе лишнее внимание — опасно. Юноша заозирался, попытался разглядеть что-то в толпе — бесполезно, и когда уже собрался прорываться вперед, услышал совсем рядом гогот нескольких мужчин, громкий и раздражающий. Чисто по инерции обернувшись на звук, Ванцзи обомлел: Усянь стоял, окруженный несколькими пьяными заклинателями из Цишаня, и нервно сжимал замершие руки в кулаки.       — А я же тебя зна-а-а-аю! — нараспев выдал самый худощавый и противный на вид. — Ишь ты! Ик! Ты же висел у нас… Ик! На стенах на плакатах! — Усянь молчал. Пьяные захохотали снова. — Эй парни! Может, его… Ик! Того… Сдать?       — Конечно сдать! Их с-с-с-с таким упорством искали, ме-е-е-е-е-естных допрашивали! — вторил ему еще один Вэнь. Этот выглядел довольно неплохо — молодой, высокий и ладный — но вот его руки уже тянулись к чужому лицу…       На котором бледнела лента Гусу Лань — доули, одолженное у Вэнь Нина, с него уже кто-то стащил.       Вэй Чжань выругался про себя самыми грязными словами, которые только знал. Да как, да почему у этого идиота открыто фамильное украшение, где его старая повязка, гуй возьми?! Думал же еще, что не надо снимать повязки с лица, Лань Ина даже пьяный вдрызг урод узнал, ну!       «Плохо дело!», — Ванцзи взглядом пробежался по окружению и понял, что единственный способ вызволить Усяня из «плена» — учинить переполох, хотя бы потому что рядом, буквально в паре десятков шагов, находилась еще одна большая группа Вэней, которых в любой момент могли привлечь действия соклановцев. Худощавый заклинатель вцепился в чужое плечо и начал дергать Усяня из стороны в сторону. «Очень плохо!».       Ванцзи, больше не мешкая, отпихнул в сторону какого-то ребенка, в два шага приблизился к ларьку, у которого стояла вся эта шайка, окружившая Лань Ина, и что есть силы пнул одну из опор шатра. Напуганный продавец вскрикнул, Вэни обернулись, и Вэй Чжань повторил свои действия, вложив еще и немало Ци в удар. Дерево, понятное дело, не выдержало и рассыпалось, расписной полог полетел вниз, сшибая не только товары, но зазевавшихся пьяниц, а Лань Ин отшатнулся в замешательстве, но, взглядом зацепившись за знакомую фигуру, быстро понял, в чем дело.       — Ты сумасшедший! — с видимым облегчением в голосе воскликнул Усянь и протянул руку. Ванцзи машинально схватился за нее и потащил юношу за собой.       — Идем!       Они резво нырнули в толпу празднующих — сзади ожидаемо раздались возмущенные крики и приказы, отчего обстановка резко накалилась: куда ни глянь, всюду были будто бы одни только Вэни. Лань Ин торопливо натягивал на лицо повязки, пытаясь закрыть и рот, и лоб (и все-таки, как он, дурень, повязку обнажил?!), но получалось плохо. И хотя преследовать их не начали — вряд ли вдрызг пьяные заклинатели могли рассказать что-то вразумительное о беглецах — стоило бы поостеречься.       Но Вэни, возможно, были быстрее, или их просто было слишком много, потому что впереди замелькали их мерзкие опостылевшие бело-красные одежды, сулившие новые проблемы и беготню…       Где-то рядом громко заиграла музыка. Ванцзи, обернувшийся на звук, увидел толпу танцующих людей, которая лихо отплясывала совсем недалеко от пристани и улицы, идущей вдоль реки.       — Стой!       — Ты чего? Нам бежать надо отсюда! — раздраженно выдохнул Лань Ин и попытался теперь уже двумя руками затянуть повязки. Шикнув, Вэй Чжань помог ему, после чего обхватил чужие запястья — ланец так и замер от подобной наглости.       — Танцы! Спрячемся там, где они нас точно не найдут! — лицо Усяня вытянулось. Пьяные крики преследователей раздались где-то в отдалении, почти в том же месте, откуда они только что убежали, но были понятно, что еще немного — и их обязательно найдут.       — Ну уж нет! Это глупо, мы ведь…       — Лань Ин!       — Нет!       — Черт с тобой, пойдем другим путем! — рявкнул Ванцзи и потащил Усяня прямо к стоящему посреди «съестного» рынка прилавку с кувшинами, в которых, очевидно, хранилось вино. Идея была отвратительной, тупой, его потом могли просто четвертовать и похоронить где-нибудь под столом Циженя — но да, сейчас самым адекватным путем казалось просто споить Лань Ина и потащить его к танцующим. А заодно стащить с него все эти дурацкие тряпки, и ленту эту его убрать и засунуть за пазуху, чтобы не привлекать лишнего внимания, и…       — Что ты… М! — воспользовавшись тем, что продавец говорил с другими покупателями, он взял один из сосудов, откупорил и требовательно посмотрел на Ланя. Тот покраснел от злости и собрался уже что-то сказать, но Ванцзи оказался быстрее: он просто схватил Усяня за шиворот и дернул на себя, заставив приникнуть к ободку кувшина. Ланец сделал глоток и закашлялся; часть вина разлилась и потекла струйкой по подбородку юноши, который уже… Вырубился?       Гуй возьми, так быстро?!       И действительно, Лань Ин буквально повис на Ванцзи, а тот, чувствуя, как одним этим поступком испортил все и вся и ни в какие Облачные Глубины они не вернутся, сам сделал несколько крупных глотков вина и довольно выдохнул. Напиток оказался довольно приятным: терпким, с необычной кислинкой, но с непонятным послевкусие. Однако сейчас это было не самым важным.       — Эй, эй! Вы не видели здесь… — Вэни пробирались к прилавкам через толпу людей, и Вэй Чжань, распускавший себе и Лань Ину волосы — чтобы хоть как-то запутать преследователей — обозлился: уже и сюда добрались, собаки! Нахмурившись, он подтянул Усяня поближе к себе, после чего двинулся вместе с ним на руках к толпе, которая стихийно образовалась вокруг лихо отплясывающих крестьян. Вэнь, задавший вопрос и не получивший ответа, вразвалочку двинулся дальше, пройдя мимо. Следом за ним показались еще двое. И уж они, явно более трезвые, пронизывали толпу своими цепкими взглядами куда активнее, чем их предшественник.       Страх сковал все тело Ванцзи. Он втиснулся вместе с бессознательным Усянем в первые ряды зрителей и судорожно облизнул пересохшие губы, страшась того, что их вот-вот обнаружат… Один из Вэней обернулся и посмотрел прямо в глаза Ванцзи.       Время остановилось.       Заклинатель поднял руку, пытаясь потрогать спутника за плечо, будто желая сказать: кажется, мы их нашли.       — Ты совсем идиот?! — внезапно раздался звонкий голос совсем рядом, и Вэй Чжань аж подпрыгнул от ужаса. Усянь, не церемонясь, забрал у него кувшин, где плескались остатки вина, и залпом опрокинул в себя. — А-ах! Ну кто, кто оставляет вино недопитым? Это же такое расточительство!       Ванцзи хватанул ртом воздух и собрался что-то сказать, но Усянь внезапно прижал палец к его рту и улыбнулся. Юньмэнец замер, снова ощущая какой-то неприятный, почти жуткий диссонанс из-за того, что его спутник, пребывая в пьяном состоянии, начинает вести себя как совершенно другой человек. Лань Ин хитро взглянул на Вэней, которые пристально следили за ними, а в следующее мгновение кувшин, описав красивую дугу, прилетел прямо в лицо одному из заклинателей. От удара тот рухнул прямо на прилавок с какими-то игрушками. Раздались крики.       — А теперь — танцевать! — у Ванцзи волосы встали дыбом из-за такой опрометчивости Лань Ина, а тот уже схватил его за руку и потащил в центр, ближе к самым лихим плясунам. Крестьяне, ставшие свидетелем прилетевшего в лицо Вэню кувшина, одобрительно засвистели и загоготали, и, к немалому удивлению ошарашенного Вэй Чжаня, сомкнули ряды настолько плотно, что Вэни при всем желании внутрь не протиснулись бы.       Из оцепенения Ванцзи вывел болезненный тычок в бок.       — Ну быстрее, быстрее, чего стоишь?! Там скоро новая мелодия начнется! Давай-давай, идем!       — Лань Ин… — пораженно прошептал Вэй Чжань и тут же вскрикнул, потому что бесстыдный ланец просто схватил его за грудки и потащил за собой, двигаясь спиной прямо в толпу танцующих. Растрепанные волосы и счастливая-пресчастливая улыбка на румяном лице, которое так мало походило на обычно молчаливого и бледного Второго Нефрита.       Сердце Ванцзи сделало какой-то предательский кульбит в груди, а ладони сами собой скользнули на грудь, чтобы ловким движением отцепить чужие руки и переплести пальцы вместе в каком-то чересчур интимном, отчаянном жесте. Лань Ин тут же как-то особенно кокетливо ухмыльнулся и потянул Вэй Чжаня на себя вновь.       Ванцзи, ощущая, как жар расползается по телу, подумал, что уже устал восхищаться этим праведным негодяем.       Принаряженные девушки и женщины, стоявшие в первом ряду, захихикали, когда Лань Ин, почти силком втащивший-таки Вэй Чжаня в самый центр танца, повис на юноше и гордо поднял их переплетенные ладони вверх — кажется, даже музыканты заулыбались такому зрелищу. Ванцзи мысленно умер от переизбытка чувств в своем несчастном юношеском сердце, которое не выдерживало этих безрассудств с чужой стороны, а потом, под хохот и одобрение толпы, Лань Усянь тряхнул головой, отстранился, отлип наконец от остолбеневшего юньмэнца и… Опустился на одно колено перед Ванцзи в самой что ни на есть благопристойной позе, заведя левую руку за спину и предлагая ему правую.       Чувствуя, как от стыда покраснели даже щеки, Вэй Чжань аккуратно вложил свою дрожащую ладонь в чужую.       Сумасшествие.       Первый аккорд звонкой лютни раздался как гром среди ясного неба.       Толпа тут же зашумела и засмеялась, захлопала в ладоши, а танцующие лихо двинулись одним единым движением по кругу — довольно известная мелодия для простенького танца северных земель, который был достаточно известно под небесами. Но знать музыку — это одно, а вот заставить свое одеревеневшее тело двигаться — другое. Поэтому Вэй Чжань дышал через раз, слишком взволнованный происходящим и безумно стыдящийся собственной неловкости и заторможенности.       Почему он вообще подумал, что спрятаться в кругу танцующих — хорошая идея?       Должно быть, они ужасно смотрелись вместе: Лань Усянь танцевал ловко, умело, почти страстно, полностью отдавшись ритму и своему гибкому телу; он двигался плавно, но быстро, постоянно крутился вокруг себя и вокруг Ванцзи, задирал их сцепленные ладони вверх, падал всем телом на протянутую им же самим руку Вэй Чжаня и хохотал, смеялся, не переставая, будто пытался наверстать все те годы пристойного тихого поведения, которого требовал от него орден; а сам Ванцзи еле успевал переставлять ноги, чтобы не падать и не заваливаться на партнера каждые пару мгновений, и никак не мог подавить счастливую улыбку на лице, от которой уже болели мышцы.       Они определенно ужасно смотрятся вместе.       Но каким же счастливым сейчас себя чувствовал Вэй Чжань.       Музыка все играла, играла, ее мотив сменился на более чванливый и медленный, и Лань Ин умудрился после очередного разворота буквально вытечь незаметным ловким движением из рук Ванцзи и выцепить из толпы высокую пожилую женщину, что со смехом позволила себя увлечь в новый танец. Вэй Чжань, чувствуя себя самым настоящим идиотом, что вот-вот умрет от переизбытка чувств, резко развернулся и схватил одну из протянутых девичьих рук, будто специально выставленных для него. Девчонка запищала и страшно покраснела, ее подружки завизжали в восторге тоже, явно страшно завидуя счастливице, но Ванцзи, уже устроившему свою широкую ладонь на узкой девчачьей талии, было все равно.       Он хотел танцевать. Хотел наслаждаться самым странным и ярким моментом своей жизни, который никогда не повторится.       Хотел забыться в этом незнакомом безумии, когда каждую секунду времени сюда могли вломиться Вэни, могли схватить их, могли заколоть их обоих на глазах празднующей толпы или утащить в Безночный город и пытать, пока они не отдадут свои души предкам.       Хотел быть хоть немножко похожим на хохочущего юношу, который уже поменял третью партнершу и стоял, выводил неизвестные и сложные движения с девочкой лет десяти, что, наверное, умирала от восторга сейчас, как и сам Ванцзи.       Хотел наблюдать. Наблюдать, как взлетали и опадали черные непослушные волосы, как сияли серые глаза, в которых отражались огни праздника, как кружили то там, то здесь рукава черных простых одежд, и как безумно счастливая улыбка не исчезала с прекрасного лица.       Как же сильно Ванцзи хотел забрать такого вот настоящего Лань Ина из Гусу Лань, чтобы никогда больше не возвращать его туда.       Прошло еще два танца, прежде чем юноши столкнулись вновь. Стыдно признаться, но сердце Ванцзи снова пропустило удар, когда разгоряченное ловкое тело само скользнуло к нему в руки и прижалось так близко, что касание ощущалось почти неприличным. Лань Ин же, ожидаемо никого и ничего не стесняясь, положил одну ладонь на чужую талию, а вторую — на плечо, после чего тут же с головой нырнул в ритм новой мелодии. Ванцзи оставалось только судорожно вздохнуть и последовать за ним.       Конечно же, их, молодых господ великих кланов, обучали шести искусствам: каллиграфия, игра на музыкальных инструментах, стрельба, бой на мечах… Танцев в этом списке не было, однако мадам Юй в какой-то момент времени, чересчур радуясь заключенной помолвке дочери, взялась за «танцевальное» обучение двух увальней. И Ванцзи очень не хотел вспоминать, насколько убогими выглядели его и Цзян Чэна попытки связать воедино непонятные сложные движения и как они, отчаянно краснея, отдавили все ноги своим шимэй, которые еще пару месяцев отказывались общаться с ними и всячески избегали встреч.       Ванцзи вспоминал, как неловко и нескладно он танцевал в самом начале, когда только-только начал поддаваться безумию праздника.       А сейчас тело двигалось само по себе, легко и с каким-то непонятным, незнакомым наслаждением, которое не хотелось прерывать. Может быть, они слишком много выпили, может, вино было крепким или просто ударило в голову на голодный желудок — но Ванцзи, не отрывая взгляда от лица напротив, умудрился поднырнуть под дернувшегося от неожиданности Лань Ина, обхватить его бедра и ловким движением поднять на руки, прижимая к себе. Толпа радостно взревела.       — Вэй-гэгэ, смотришь на меня так, словно сейчас прямо тут и сожрешь. — Лань Ин рассмеялся и… Черт возьми, его пальцы, игриво скользнувшие вверх по судорожно вздымающейся груди, опалили жаром вообще все тело. Горло Ванцзи сжалось от восторга, потому что чужая запрокинутая голова, широкая улыбка и хитрый-хитрый взгляд вызывали стойкое ощущение чего-то… Сладкого, трепетного и такого приятного.       Красивый.       Бог мой, какой же Усянь все-таки красивый.       Кажется, от любви к этому юноше Вэй Чжань рано или поздно сойдет с ума.       — Все может быть. — тихо произнес Вэй Чжань. Брови Усяня взлетели вверх, а сам он тут же смущенно дернулся. И вскрикнул, испуганно вцепившись в чужие плечи, потому что Ванцзи с довольным смешком крутанулся вокруг своей оси, что совпало с последними аккордами очередной фривольной мелодии. Люди вокруг свистели, кричали, что-то вопили именно им, но Вэй Чжань проигнорировал всех и двинулся с драгоценной ношей на руках в сторону пристани.       — Звучит как обещание, — захихикал Лань Ин и начать ворочаться, желая выбраться из объятий. Ванцзи аккуратно протиснулся сквозь порядком поредевшую толпу, нашел более-менее свободный кусок земли и аккуратно спустил Лань Ина на землю. Усянь сначала благодарно посмотрел, потом резко опустил взгляд в землю, неловко помялся, осторожно осмотрелся, а затем буркнул: — Сейчас… Не сопротивляйся. Вообще не двигайся. Я так больше не буду. Наверное.       — Что…       Усянь, чье лицо напоминало по цвету переспевший персик, встал на цыпочки, довольно усмехнулся и клюнул Вэй Чжаня в уголок губ. Потом, нахмурившись, полноценно прижался губами и застыл так на какое-то время.       Кажется, Вэй Чжань умер. Вот только что.       Лань Ин отстранился и открыл рот, желая что-то сказать, и тут вдруг какой-то толстый неуклюжий господин, прошедший позади ученика Гусу с высоко задранными локтями, нечаянно заехал одним из этих самых локтей по чужому затылку. Лань Ин охнул, господин, сверкая сальным пухлым лицом, рассыпался в извинениях и пошел сквозь толпу еще быстрее. Через пару мгновений оттуда, куда стремился дяденька, послышались возмущенные крики и ругань — видимо, мужчина пришел кого-то забрать с собой. Следом за деловитым толстяком семенили слуги, неумолимо оттеснявшие Ванцзи и Усяня прочь.       — Мгх… — Лань Ин, поморщившись, несколько раз тряхнул головой и поднял на Ванцзи растерянный взгляд. Сейчас юноша выглядел… Как обычно. Спокойный, собранный, немного взвинченный и немного ошеломленный. — Вэй Чжань… Почему… Почему мы еще в городе?       Все медленно начало возвращаться на круги своя. Праздничное безумие растаяло, как будто его и не было вовсе.       Звуки песен и музыки, шум голосов, выкрики, сердитые переругивания того сального господина и какой-то женщины — все это потеряло свой блеск, свое очарование, и мир будто снова стал холодным и мрачным полем битвы между ними и Вэнями. Ванцзи понял, что все еще стоит в обнимку с Усянем, и стыд, страшный и болезненный стыд захлестнул его волной. Вэй Чжань резко отстранился, расцепив руки, и Лань Ин, тоже только сейчас осознавший их смущающую близость, отошел на пару шагов и будто бы напрягся еще больше.       Внезапно Ванцзи вспомнил о том, что Лань Ин так ничего и не спросил о случившемся в городке ювелиров, пока сам юньмэнец ему не рассказал. Помнится, тогда еще юноша удивленно хлопал глазами и отнекивался, мол, да не может такого быть, и только сейчас Вэй Чжаня настигло осознание.       А ведь тот действительно ничего не помнил о том, что творил по пьяни. Потому и не спрашивал. Выходит, и поцелуй…       — Что случилось, пока я… — пауза. — Эй, Вэй Чжань… Ты весь красный, что случилось, ты убегал откуда-то что ли?       Горели не только уши, вечно выдающие состояние владельца с головой, не только шея, которая под судорожным касанием собственных пальцев показалась почти что раскаленной, но и щеки — а лицом Ванцзи практически не краснел. Усянь, все еще растерянный, молча смотрел и ждал ответа.       — И-идем… — Ванцзи схватил ланьца за руку и потянул его за собой. Тот не стал противиться, только спросил:       — Ты дал мне выпить?       — Мгм, — интересно, можно ли умереть от слишком сильного стыда?       — Зачем? Зачем ты так сделал, я же… Гуй возьми…       — Мы спрятались в танце, — путь к пристани был коротким, а вот патрулей там все еще стояло намного больше, чем им хотелось бы. Ванцзи остановился, повернулся к Лань Ину и виновато признался: — Мы танцевали, и нас не нашли. Скорее всего, потеряли из виду в толпе.       — Мы… Танцевали? — лицо Лань Ина вытянулось от удивления.       — Мгм.       — О, боги… — Усянь пробормотал что-то еще, а Вэй Чжань, чудом не выпаливший «А еще ты меня поцеловал, ты помнишь об этом?», резко отвернулся и снова двинулся к пристани. Больше никто ничего не говорил.       Спустя время, нужное для чашки чая, последние люди покинули мостки, торопясь назад к площади — со всех сторон то и дело слышались разговоры о скором фейерверке, да таком, что «сами небеса позавидуют». Ванцзи, почему-то вспомнивший бурю, что настигла их на границе Вэнь и Не, подумал про себя — жалким всплескам пороха позавидуют разве что варвары, но никак не небесные властители, одним действием способные расколоть землю и разрушить мир.       Ушли, что неожиданно, даже Вэни, поэтому юноши молча встали у на мостке у самой воды. Даже света от множества фонарей на причале не хватало, чтобы осветить глубину поздней зимней ночи, и виднелись только черные воды у самых опор и неверный лед, который чем дальше, тем становился все толще и темнее. На другой стороне, если верить словам Вэнь Цин их ждали высокие отвесные берега, по которым не забраться одними человеческими силами, поэтому без мечей пересечь реку точно не получится.       Но лед был тонким только у мостков, так как люди здесь частенько ловили рыбу в прорубях, а вот на всей остальной реке…       Юноши переглянулись и, не сговариваясь, пошли вдоль реки сначала по пристани, а когда та кончилась — по узкому заледенелому бережку, куда им пришлось быстро и бесшумно спрыгнуть, да так, чтобы постовые, многие из которых уже покинули мостки, не увидели их — спрыгнуть и едва не упасть, потому что предательски заскользили сапоги, не предназначенные для такой погоды.       Идти было тяжело: с одной стороны — отвесный песочно-скалистый берег, с другой — непроглядная ночь, а под ногами то лед, то камень, то какая еще дрянь, об которую споткнуться легче легкого. Хвала небесам, что отдых в доме Вэнь Цин пошел им на пользу и позволил восстановить силы, но даже так дорогу Вэй Чжань видел еле-еле. В какой-то момент и дома кончились, и исчезли последние огни фонарей, а затем берег стал куда более пологим и начался лес. За спиной вдруг раздались громкие хлопки, и на снегу замерцали цветные всполохи от большого, действительно большого фейерверка, чьи яркие языки виднелись даже из-за макушек высоких деревьев. Они оба вытащили мечи из Цянькуня, встали на лезвия (Ванцзи с непривычки едва не свалился с Суйбяня, на что меч недовольно задрожал) и заскользили у самой поверхности льда.       Река оказалась неожиданно широкой в этом месте, и им потребовалось больше времени, чем они ожидали, на то, чтобы пересечь ее. Наконец, они поднялись вверх, и Ванцзи облегченно выдохнул, когда обеими ногами встал на хрустящий снег на противоположном от городка берегу. Лань Ин приземлился рядом и, судя по звуку, убрал Бичэнь в ножны. Раздались последние хлопки фейерверка.       — Идем?       — Мгм.       — Талисманы зажжем чуть позже, потому что сейчас небезопасно… — ланец не успел договорить.       — Похвальная осторожность!       Незнакомый голос, неприятно растягивающий слова, прозвучал прямо над ухом Ванцзи, и тот отшатнулся назад, едва не сбив с ног остолбеневшего Лань Ина. Вспыхнул яркий свет простенького талисмана, и глазам юношей предстал отряд из семи или восьми Вэней. Судя по звукам, откуда-то из леса шли еще несколько людей.       Как.       Как, черт возьми.       — Жаль, вас это не спасет, сосунки, — мерзко-премерзко улыбнулся тот Вэнь, что напугал их ранее внезапно брошенной фразой, и, рисуясь, обнажил меч — но хватка на рукояти была неправильной. По телу Ванцзи прошла дрожь омерзения. До чего же смешно наблюдать за людьми, которые, получив чуть-чуть власти и влияния, начинают строить из себя злодеев и негодяев наподобие тех, что мелькают в легендах и притчах. Но не стоят при это и выеденного яйца, а выставляют себя так, будто им задолжал сам император.       — С-с… Схвати-и-и-ите их! — заплетающимся языком провыл еще один Вэнь, который буквально висел на двух крепких юношах и… Носил свадебные одежды? Что?       Ванцзи не совсем понял, для чего именно нужен был такой фарс с традиционными облачениями и зачем сюда притащили в слюни пьяного молодожена, но это не имело значения.       Куда важнее сейчас сбежать.       Лань Ин вытащил флейту, Ванцзи выхватил из ножен Суйбянь, тут же бросаясь вперед.       Один адепт никогда не сможет выстоять против толпы вооруженных и явно хорошо подготовленных бойцов, но на стороне юношей все еще имелось преимущество — большинство вэней были пьяны. Пусть они держались на ногах и не уподобились булькающему и икающему нечто в красных свадебных одеждах, однако их движения казались медленными, мечи подрагивали в руках, а кое-кто даже налетел пару раз на соседей. Про то, что вэнь, который начал «разговор», выронил свой меч после первого же замаха, и говорить не стоило.       Бросить быстро вынутый из-за пазухи талисман огня, услышать испуганные выкрики и, оттолкнувшись от земли, с наскока пронзить противника мечом — все эти действия Вэй Чжань совершал легко и как будто бы бездумно. Лезвие скользнуло по нежной коже на шее, кровь брызнула во все стороны, а юньмэнец с какой-то иронией подумал: надо же — всего несколько месяцев вне стен праведных орденов, и он уже готов перерезать горло другим, если это сохранит его собственную жизнь.       Следом за первым Вэй Чжань отправил на тот свет еще одного. Суйбянь буквально ревел, когда его лезвие проткнуло чужое сердце.       Но успешное нападение оборвалось так же быстро, как началось: все-таки среди вэней, поджидавших в засаде, были и те, кто сражался как полагается. Какой-то хмурый и слишком уж быстрый мужчина рванул вперед и одним точным ударом выбил очередной талисман из рук Ванцзи, а после всего парой движений и тычков по жизненно важным точкам обездвижил и заставил осесть на землю.       Меч выскользнул из руки, а течение Ци замедлилось. Вэй Чжань стиснул зубы.       Вот этот урод точно не пил.       Оставалось надеяться только на то, что он все-таки сумел выиграть немного времени для Лань Ина — потому что Вэнь, сумевший поставить Вэй Чжаня на колени одним движением, больше ничего делать не собирался. Он лишь отошел на пару шагов, не спуская с поверженного заклинателя глаз, и перестал шевелиться вовсе. Значит, их хотят захватить в плен, а не убить на месте. Уже что-то хорошее.       Лань Ин, кстати, куда-то исчез, потому что пьяный вдрызг юнец в свадебном наряде вялым голосом отправил несколько вэней по следу беглеца, а сам, пытаясь выглядеть пристойно (у него не получалось), отпихнул слуг в сторону и попытался встать ровно. И тут же едва не упал лицом в снег.       — Т-ты! Жалкий… Кх… — жених закашлялся. Ванцзи, чувствующий, как начинает медленно возвращаться чувствительность к рукам, остался невпечатленным. — Ж-жалкий Лань Усянь! Т-твое темное ис-с-скуство ничего нам не сделает… Со мной… Со мной Вэнь Чжулю! Вэнь Чжулю, свяж-ж-жи его! Дагэ просил д-д-д-д-доставить его ж-ж-живым…!       Вэнь Чжулю? Вэй Чжань похолодел изнутри и скосил глаза на стоящего рядом сурового, подтянутого мужчину, принимавшего из рук другого заклинателя веревку — того самого, что так легко его одолел. Если это действительно Вэнь Чжулю, то… Они с Лань Ином в большой опасности, потому что Мадам Юй уже упоминала о «Сжигающем Ядра» заклинателе, что служит ордену Вэнь и все чаще оказывается вовлеченным в распри между Цишанем и мелкими орденами. Тогда, вероятно, сильно поддатый юнец в нелепых одеждах — Вэнь Чао? Вэнь Чжулю служит именно ему.       Ванцзи почувствовал, как страх сдавил сердце и остальные внутренности, а неприятный холод распространился по телу. Наверное, именно Вэнь Чжулю был тем, кто устроил здесь засаду для них, и шансы на успешный побег стремительно таяли.       Где носит этого гуевого Лань Ина?!       Вэнь Чао с нескрываемым удовольствием и отвратительным крысиным хихиканьем принялся наблюдать за тем, как Вэнь Чжулю подошел к Ванцзи, пинком уложил его на землю и начал связывать ему руки за спиной. Хотя Вэнь Чао и являлся наследником одного из пяти великих орденов, его позиция в списке молодых господ была удручающе низкой: лицом не сильно хорош, постоянно влипает в какие-то сомнительные истории, ни в одном из шести изящных искусств не силен. И характер, как оказалось, тоже… Недостойный. Заплетающимся языком он продолжал визжать что-то о темных искусствах, о кривой дорожке; заодно приплел к этому болезнь Вэнь Жоханя, на что Вэнь Чжулю кое-как остановил разошедшегося в жалобах господина. Вэнь Чао только выругался и уже схватил было чей-то меч, явно собираясь вдоволь поиздеваться над пленником, но Ванцзи даже не обратил на это внимания.       Он почти что уже подсознательно почувствовал приближение Инь, которая после очередного выкрика от «женишка» ловко обвила лодыжку оного и вздернула его вверх.       Тут же откуда-то сверху раздалась пронзительная трель флейты, такая резкая и мерзкая, и такая знакомая одновременно, что на сердце сразу же полегчало. Где-то между деревьев замелькали трупы восставших мертвецов, и внимание пьяных Вэней переключилось на них; послышались первые недовольные и испуганные выкрики, звон мечей и рычание. Ванцзи про себя принялся восхвалять своего друга, который вернулся в самый нужный момент, и спустя всего пару мгновений услышал, как позади него кто-то легко приземлился в снег.       Веревки оказались разрублены одним точным движением клинка, а удар в спину в нужную точку снял онемение. Теплая чужая Ци, тугим всплеском «вбрызнутая» в его меридианы, была воспринята как мана Небесная.       Вэнь Чжулю — мерзкий вэньский пес — сразу же метнулся к Лань Ину, но тот легко вильнул в сторону, уходя из-под удара. Ванцзи мстительно вытянул ногу, к которой практически вернулась чувствительность, пытаясь поставить заклинателю подножку. Тот по-детски коварной ловушки избежал, а вот удара выскочившего из ниоткуда мертвеца — нет.       Раздался звук рвущейся плоти и ткани. Вэнь Чжулю даже не шикнул, а молча схватил тварь за руку и сломал ее. Силен, зараза.       — П-почему так м-много мертвецов?! — Вэнь Чао испуганно заблеял где-то в сторонке, уже окруженный со всех сторон вэнями, а Ванцзи попытался подняться, опираясь на Суйбянь — Вэни в своем пьяном угаре даже не догадались изъять его или хотя бы убрать подальше от пленника. Встать получилось только с третьей попытки, и Вэй Чжань почти сразу же ввязался в бой, игнорируя слабость: что бы там не вопил Вэнь Чао, мертвецов было не очень много, двигались они медленно и все еще проигрывали заклинателям, пусть даже и пьяным. — В-вэнь Чжул-л-лю, у-убей их!       Тот не ответил. Но его ладонь вспыхнула ярким золотистым светом, и Ванцзи замер.       Что-то ему подсказывало, что вот этот жест ни к чему хорошему не приведет.       Вэй Чжань, не думая, ударил обеими руками о землю и вложил в это движение львиную долю Ци, что у него была. Рыхлый снег взметнулся вверх, задрожала земля, и Ванцзи, прекрасно понимая, что они все еще сражаются на берегу реки, который в любой момент может осыпаться из-за песчаных почв, ударил второй раз. Раздался страшный надсадный скрип и скрежет камней друг о друга, и ровная поверхность под их ногами начала накреняться.       Кто-то из Вэней попытался ему помешать — Вэй Чжань одним размашистым ударом снес противнику голову, понимая, что тот не успеет даже уклониться, и рванул к ланьцу.       Лань Ин дрался с Вэнь Чжулю, и это выглядело в одинаковой степени кошмарно и впечатляюще: всполохи Инь и Ян, последняя из которых могла за считанные мгновения оставить соперника без золотого ядра, поднимались едва ли не до верхушек деревьев; хрустели ветви, вздымался снег и жалобно звенела флейта, которой Усянь чудом умудрялся блокировать чужие атаки.       Но Лань Ин, как бы хорош он не был, все еще оставался всего лишь адептом и не годился в подметки взрослому заклинателю с его опытом и мощью. После очередной атаки ланец отступил, и Ванцзи принял следующий удар на себя; Суйбянь задребезжал, а юньмэнец мысленно поразился той силе, что таилась в чужом теле — Вэнь Чжулю дрался голыми руками, но один его кулак явно мог раздробить кость. Стоило только вэньскому псу усилить напор, как Ванцзи упал на колени, чувствуя, как от напряжения начинают дрожать ноги и руки.       Однако откалывающийся кусок земли дернулся, заскрежетал сильнее, и весь мир уехал куда-то в сторону. Спереди раздался панический визг Вэнь Чао и всплески воды, поэтому Вэнь Чжулю сразу же рванул туда.       В следующее мгновение берег откололся окончательно и начал падать в реку, Ванцзи как можно быстрее встал на скользкий от крови меч и устремился вверх, Вэни, дезориентированные, потрепанные мертвецами и явно не готовые к такому повороту событий, устремились против своей воли вниз…       А Лань Ин, потерявший опору под ногами, не успел вытащить из ножен Бичэнь, замешкался, споткнулся обо что-то в темноте и полетел прямо в сторону Вэнь Чжулю.       Вэнец не преминул воспользоваться шансом — его ладонь заполыхала золотым.       Ванцзи каким-то немыслимым чудом успел в считанные мгновения подлететь к ним и оттолкнуть Вэнь Чжулю в сторону, но его рука все-таки коснулась Лань Ина.       Ванцзи почувствовал, как его сердце остановилось. Он только и смог что схватить ланьца и кое-как помочь ему встать на Суйбянь, что тут же просел под весом двух человек. Раздался новый крик Вэнь Чао, жалкий и хриплый, и он тут же сменился кашлем и звуком плещущейся воды, но ничего из этого не имело значения.       Лань Ин, пробормотавший какое-то непонятное заклинание, так и полыхнул иньской энергией. А потом сжался, захрипел и что есть силы вцепился в плечи Ванцзи. Раздался надсадный громкий кашель, и Вэй Чжань с ужасом понял, что его плечо буквально обожгло чужой кровью.       — Держись, прошу тебя, держись, Лань Ин, мы почти выбрались отсюда, — пробормотал он, стиснув зубы, и выжал из себя все. Меч понесся вперед на немыслимых скоростях, и от ледяного ветра заболели глаза, кончик носа и обмерзли губы, но Ванцзи игнорировал все это и сжимал чужую руку, стараясь не вслушиваться в кашель, в хриплые стоны и тяжелое дыхание.       Лишь бы ему показалось, и никакого касания не было. Лишь бы это оказалось иллюзией и Вэнь Чжулю так и не дотянулся до Лань Ина. Хоть бы, хоть бы это было так…       Только когда лезвие меча начало прыгать под ногами, Ванцзи позволил себе нырнуть вниз, в припорошенный снегом лесной массив, и практически пластом упасть на холодный снежный покров. Тело безумно болело, сражение и полет выжали из него все силы, а еще Вэй Чжань жутко замерз. Он понял, что все это время вливал Ци не только в Суйбянь, но и в дрожащего Лань Ина, который лежал где-то совсем рядом и молчал.       Небо только-только начинало светлеть на востоке, лишь тонкая серая полоска появилась у самой земли. Ванцзи в ужасе бросился к ланьцу и судорожно ощупал его. Дышит. Боги, он дышит!       Вэй Чжань и думать боялся о том, что совсем не обратил внимание на отсутствие каких-либо звуков с чужой стороны в последние несколько минут. На мгновение он уже подумал даже, что Лань Ин, он…       Нет! Он дышит, все хорошо, все хорошо…       — Лань Ин, ты как? Тебя же не задело? Вэнь Чжулю тебя не ранил?       — Н… Нет… — новый хриплый вдох. Лань Ин, бледный и с кровью вокруг рта, закашлялся. — Я… В порядке… Холодно…       — Да, сейчас, сейчас я все сделаю… — Вэй Чжань стащил с себя накидку и укутал Лань Ина, а сам, стараясь игнорировать холод и дальше подошел к ближайшему дереву, чтобы надрать и наломать ничуть не сухих веток. Руки слушались плохо, кашель, то и дело раздающийся за спиной, нервировал все сильнее, но Ванцзи упорно таскал новые и новые ветки, прежде чем решился бросить в уже приличную кучу дров пару талисманов огня. Те разгорелись не сразу, и пришлось сжечь еще пару бумажек с заклинаниями изгнания зла просто для того, чтобы пламя расползлось по влажному дереву.       Огонь согревал, пусть и не слишком сильно — все-таки мороз на улице стоял сильный, а они несколько часов летели в воздухе на огромной скорости. Язычки пламени весело плясали, потрескивало дерево, а Ванцзи что есть силы вгрызался в твердое, почти каменное вяленое мясо и постоянно бросал взгляд на Лань Ина. Тот как будто пришел в себя и стал выглядеть чуть лучше, но его состояние все равно внушало Вэй Чжаню серьезные опасения, потому что одной только истории с проклятой меткой хватило для того, чтобы понять: даже если случится что-то серьезное, этот идиот будет молчать до последнего.       В какой-то момент Лань Ин тихим голосом пробормотал еле слышно: даже если их потеряли на празднике в толпе танцующих, Вэни далеко не дураки. Наверняка та засада была не единственной в округе, и им просто не повезло нарваться именно на ту, где были Вэнь Чао и Вэнь Чжулю, хотя подобное совпадение сильно удручало. А было ли это совпадением — неизвестно, как неясно и то, почему их не догнали, почему не бросились следом.       Ванцзи впервые серьезное задумался о том, что великим орденам наверняка ничего не стоило отыскать их, и потому еще более странным казалось, что они все еще на свободе. Впрочем, до Облачных Глубин отсюда наверняка недалеко, а уж там, в ставке Гусу Лань, им обязательно расскажут, что к чему…       — Я точно ничего не сделал во время праздника, пока… Был пьян? — вдруг спросил Лань Ин. Ванцзи, пивший воду (точнее, растопленный снег) из фляги, поперхнулся.       — А?       — Ты… Кхм… — Усянь с благодарным кивком принял флягу из чужих рук, сделал глоток и продолжил едва начатую мысль: — Ты редко смущаешься так, чтобы это проявлялось внешне. А на празднике, когда я пришел в себя, ты весь был красный. Весь. Даже щеки. Но они у тебя ведь не краснеют, — Ванцзи проклял про себя внимательность этого юноши и не ответил. Лань Ин спросил снова: — Точно ничего не было?       — Мгм.       — Врешь.       — И ничего я не вру. Мне нет смысла врать, так что перестань задавать идиотские вопросы! Только не говори мне, что ты думал об этом все то время, что мы летели сю…       — А еще, когда ты врешь или нервничаешь, ты начинаешь говорить очень быстро и много, — со смешком парировал Лань Ин, и Ванцзи тут же замолчал, признавая свое поражение.       И почувствовал, как от воспоминаний о поцелуе начинает краснеть даже шея: растрепанные волосы Лань Ина, которые до сих пор были распущены, его аккуратная, но крепкая хватка на поясе, его жестковатые губы со множеством ранок, которые касались еле-еле, и…       — Вэй Чжань?       Гуй возьми.       — Мы…       — М?       — Мы… Танцевали. И ты был… Радостным. Очень. Не похож на себя обычного, — Лань Ин нахмурился и взболтнул воду во фляге. — Ты потащил меня танцевать. Ты… Хорошо танцуешь.       — И все? — Ванцзи покраснел чуть сильнее. Усянь закашлялся, но ответа ждать не перестал.       — И ты… Ты… Ты обнял меня. Поэтому… Я так смутился.       Лань Ин что-то вяло угукнул в ответ и отложил флягу в сторону. А потом размотал накидки, в которые его закутал недавно Вэй Чжань, чтобы укрыть их обоих сразу. Лань Ин подполз ближе, привалился к чужому плечу, а когда они оба оказались под теплой одеждой, внезапно обхватил чужую талию и крепко обнял ее. Ванцзи охнул от удивления.       — И все равно ты врешь, — тихо протянул Лань Ин. — Мы уже обнимались, когда были у Вэнь Цин. Но тогда ты не смущался.       — И когда ты стал таким бесстыдным… — вымученно прошептал Ванцзи, у которого от действий ланьца внутри все будто бы загорелось, и пламя это было жарче, чем в костре.       — Не расскажешь? — хмуро спросил Лань Ин, и Ванцзи, сверху вниз смотрящий на его уставшее лицо, слегка надутые от обиды губы с кучей мелких ранок, на его чуть красноватые глаза (точно, он же использовал Инь, вот почему сейчас так себя ведет)… Ванцзи сдался. Аккуратно обхватил острый подбородок пальцами, поднял повыше и быстро чмокнул Лань Ина в нос, после чего сразу отвернулся в сторону. Лицо жгло похлеще, чем охваченное странным томлением тело, но раздавшийся сбоку смущенный хнык заставил Ванцзи слабо улыбнуться.       Больше Лань Ин ничего не спрашивал.       Над горизонтом уже встало солнце, неожиданное яркое и даже будто бы чуть-чуть согревающее. Они выбрались из «кокона», затушили костер и поднялись в небо, безоблачное и холодное. Летели низко, почти касаясь лезвиями верхушек деревьев — так их сложнее заметить. Все деревни и городки облетали как можно дальше, горы старались огибать, чтобы не тратить время на набор высоты. Отраженное от снега солнце резало глаза, от холода замерзали руки и лицо, но Ци приходилось экономить — лететь все еще было неблизко. И все-таки, несмотря на усталость и неприятное обморожение, сердце билось чаще с каждой секундой. Они почти дома.       Даже если это не совсем его, Ванцзи, дом — не имеет значения. Там безопасно. Там их ждут.       Перед глазами встали как настоящие белые горы до небес, изумрудно-зеленые леса, выложенные камнем тропинки без единого лишнего листочка — все убрали — высокие традиционные постройки и пруд, у которого они когда-то давно говорили с Лань Ином.       Вэй Чжань чуть увеличил скорость. Ему не терпелось.       Им пришлось дважды остановиться: сначала из-за Усяня, который резко начал терять высоту и уже на земле признался, что его Ян иссякла, поэтому Ванцзи придется нести их обоих, а после — чтобы спрятаться от пролетающих мимо заклинателей. Все остальное время они медленно, но верно продвигались на юг, безмолвно наблюдая за бесконечными заснеженными лесами, припорошенными белым горами и солнцем, что неуклонно катилось к западу.       Наконец, обессиленные и замершие, они достигли небольшой деревушки, которая, по словам Лань Ина, находилась буквально в одном кэ от Облачных Глубин. Закрыв лица и купив на найденные в Цянькуне деньги (которые неизвестно каким чудом все еще были с ними) пару теплых лепешек, юноши уселись в какой-то небольшой чайной в ожидании ночи. Ноги уже не держали, слипались от усталости глаза, и все-таки лучше было вернуться в орден после девяти — меньше вероятность того, что их увидит кто-то лишний.       Чайник так и остался стоять неиспользованным, ни Лань Ин, ни Вэй Чжань не сделали и глотка: со стены в чайной на них смотрели их же собственные портреты, и потому повязок с лица они не сняли, чтобы не подвергать себя опасности. Но за чай заплатили как полагается, проигнорировав удивленный взгляд служанки.       Лишь когда последние посетители покинули ресторанчик, они вышли на улицу и двинулись в сторону Облачных Глубин. Лань Ин вернул повязку на лоб, и спустя столько дней без нее он выглядел как-то… Чужеродно и странно. Во многом из-за одежд, которые ничуть не подходили по цвету ослепительно белой ткани. Они поднялись по скользкой дороге, обогнули странной формы скалу и вышли к главному входу, перед которым находились сразу два защитных барьера.       Лань Ин с отсутствующим выражением лица вытащил из Цянькуня нефритовый жетон и аккуратно приложил его к первому магическому полю. Тут же во все стороны пошла красная волна, и ланец с тяжелым вздохом опустил руку.       — Мгм?       — Они давно поменяли защиту, мой жетон устарел, — Лань Ин устало привалился к чужому плечу, и Ванцзи машинально приобнял его рукой. — В любом случае, они уже получили известие о том, что сюда пытались проникнуть самозванцы. Скоро придут. Подождем.       — Мгм.       И точно: спустя всего ничего зажглись фонари у главных ворот, раздались крики, а потом два адепта в белом рванули к барьеру, преисполненные негодования и желания поквитаться с нарушителями, и замерли, словно каменные изваяния.       — Ла… Лань Усянь? — неверяще прошептал один и сделал маленький шаг вперед. Лань Ин наконец-то оторвал голову от чужого плеча и кивнул. Второй адепт опустил дрожащий меч.       — Позовите брата. Скажите, что я вернулся, — хриплым голосом попросил Лань Ин, и тот, первый адепт, судорожно дернулся раз, второй, а потом развернулся и что есть мочи понесся назад в Облачные Глубины. Юный заклинатель, оставшийся их сторожить, долго молчал, прежде чем убрал меч в ножны и спросил:       — Зачем это было? — его глаза необычной формы будто искрились в темноте обидой и печалью. Лань Ин не ответил. — Все волновались. Зачем ты спелся с этим… — взгляд, обращенный на Ванцзи, из грустного превратился в полный презрения и ненависти, и по телу Вэй Чжаня прошла дрожь отвращения и совсем чуть-чуть страха — настолько сильными и явными были чужие чувства. Лань Ин снова промолчал, лишь предупреждающе посмотрел на ученика и аккуратно закрыл собой юньмэнца. Теперь дрожь казалась иной — сладкой и приятной.       Будто поняв, что Лань Усянь от своего не отступится, адепт отвернулся и затих. Прошло еще немного времени — его бы не хватило, чтобы выпить и чашки чая — как к воротам подошел Лань Сичень в сопровождении убежавшего ранее адепта. Старший брат Лань Ина был белым, словно снег, даже белее снега — а его покрасневшие глаза, из которых вот-вот были готовы пролиться слезы, говорили сами за себя.       Лань Сичень ничего не говорил. Просто стоял и смотрел на беглецов без каких-либо эмоций на лице, а потом в пару-тройку шагов достиг их и обнял Лань Ина. Крепко, очень крепко, если судить по судорожному и болезненному хрипу Усяня, но и сам Лань Ин стиснул брата руками ничуть не слабее. Вэй Чжань тихо отошел на пару шагов, не желая мешать братьям, но и взгляда от двух высоких фигур — белой и бело-серой — не отрывал.       Тишина зимней ночи была громче любых слов, которые так и не прозвучали.       Наконец, Первый и Второй Нефрит расцепились. Лань Сичень откашлялся и бросил виноватый взгляд теперь уже на них обоих и глухо произнес:       — Нам придется изъять ваше оружие и все личные вещи. Таковы правила ордена в отношении… — он замолк, а Лань Ин улыбнулся.       — В отношении преступников, я знаю, — Вэй Чжань не мог не поразиться тому, как сильно исказилось в отчаянии и ненависти лицо Лань Сиченя после чужих слов: казалось, что еще немного, и оно начнет рассыпаться на куски от боли. Впрочем, и стоящие рядом адепты скривились не меньше. Лань Ин же, проигнорировав их всех, снял с пояса Цянькунь, достал Бичень, какой-то талисман, мятый и сырой, и протянул их брату. Вэй Чжань последовал его примеру.       — А-Ин, я… — Лань Сичень попытался что-то сказать, но Усянь покачал головой.       — Не надо оправдываться. Или брать вину на себя или что-то в этом духе. Мы сами виноваты, мы прекрасно это знаем, и мы готовы предстать перед судом заклинателей, — Лань Сичень тут же хватанул ртом воздух, побледнев еще больше, но спустя пару долгих мгновений его лицо вернулось к прежнему пустому и блеклому выражению — чувств в темных глазах старшего наследника было столько же, сколько в стене трех тысяч правил, находившейся совсем рядом.       Он ничего не сказал. Лишь молча развернулся и быстро двинулся к воротам, а юные адепты, такие же бледные и взволнованные, как и их старший ученик, забрали их с Усянем мечи, мешочки и связали им руки вервием бессмертных, которое ланец, бегавший за Лань Сиченем, достал из наплечной сумки — раньше он, кстати, стоял без нее.       Вэй Чжань не до конца понимал, что он чувствовал в тот момент, когда он вошел внутрь барьера и оказался в Облачных Глубинах. Теперь прекрасные виды завораживали не всеми оттенками зеленого и голубого, а блистали белым, серебристым и грязно-серым — если говорить о скалах вокруг. Снег звонко хрустел под ногами, звезды бледно мерцали на иссиня-черном небе, и Ванцзи с болью в сердце оглядывался вокруг, пытаясь угадать в незнакомых очертаниях знакомые ему места: пруды, мостик, с которого они частенько смотрели на жирных перекормленных карпов, раскидистое дерево, ныне стоящее лысым и посеребренным, а еще учебные комнаты где-то вдали, гостевые дома для приезжих…       Вэй Чжань, несмотря на то, что будущее было туманным и пугающим, слабо улыбнулся. И все-таки, кажется, он ощущал… Спокойствие. Тихое и светлое, такое же, какими были Облачные Глубины.       

***

      «Извини. Я знаю, это глупо, но я самостоятельно решил ненадолго уйти, чтобы помочь ордену Гусу Лань с ночными охотами. Я не один. Дома не знают. Говори, что не знаешь, где я. И меньше злись».       «Извини. Я знаю, это глупо, но я самостоятельно решил ненадолго уйти…».       «Извини. Я знаю, это глупо…».       «Извини…».       «Извини…».       «Извини…».       Извини.       Извини?       А может быть, все-таки надо было сказать это лично, стоя лицом к лицу и до того, как исчезнуть без следа по неизвестной причине? Как будто «помочь ордену Гусу Лань с ночными охотами» являлось достаточным поводом для того, чтобы сбежать с гуевым Лань Усянем не пойми куда, чтобы в итоге…       Цзян Чэн резко проснулся и быстро сел на кровати, пытаясь отдышаться. Не то что бы его мучили кошмары, видения и каждую ночь снился брат, нет, таким он точно не страдал — и брата у него теперь тоже нет, кстати — потому что сон, наоборот, никак не шел. Засыпал Ваньинь тяжело и долго, просыпался, что странно, быстро и легко, и сонливость его почти не мучила в течение дня. Куда больше хлопот доставляли вот эти вот резкие пробуждения ночью без причины — будто кажется, что ты падаешь с большой высоты, и когда уже вот почти касаешься земли и разбиваешься насмерть, выясняется, что все это сон. Так и Цзян Чэн: стоило только заснуть, как проходило всего ничего, и он просыпался снова.       Наследник Юньмэн Цзян раздраженно рыкнул и упал на кровать, мысленно радуясь тому, что деревянную подушку убрал, и шея его осталась целой. В комнате с… С середины осени, когда Вэй Чжань ушел, почти ничего не изменилось. Половина бра… Половина Вэй Ванцзи осталась совершенно нетронутой: Цзян Чэн там даже пыль не вытирал, и та тонким, еле заметным слоем лежала на всем, на кровати, на столе, на полу…       На его собственной части комнаты разве что добавилась зимняя форма приглашенных учеников, которая аккуратно висела на стуле, и несколько новых тетрадей и свитков с домашними заданиями.       Все.       В один день он мог считать, что он уже и думать забыл о брате, и ему стало легче, и вся эта мутная история с побегом — не более чем фарс, какая-то неудачная шутка, что он сможет жить дальше. В другой день Цзян Чэну казалось, что еще немного, еще хоть одна мелочь, еще хоть одна неудача — и он пойдет и просто сбросится с ближайшей скалы, которая позволит ему убиться насмерть. А в третий день он просто не думал ни о чем и бессмысленно смотрел в стену, не выходя за пределы комнаты даже для того, чтобы поесть.       От этих перемен в настроении хотелось выть, рыдать, но Цзян Чэн держался, не зная уже, что ему еще надо сделать, чтобы прийти в себя и успокоиться. Он не знал, просто не знал, что ему теперь делать.       Вот что ему теперь делать…       Не Хуайсан только сочувственно вздыхал и таскал, игнорируя все запреты, «Улыбку императора» из Цайи своими руками или руками других учеников — что роли не играло — и заваливался без спроса в комнату к Цзян Чэну с парой-тройкой кувшинов. Младший Не был человеком недалеким и добрым, а еще очень прилипчивым, и все-таки даже ему хватало мозгов никогда ничего не спрашивать и не рассыпаться в утешениях, бесполезных и неискренних.       Когда Вэй Чжань сбежал — нет, тогда Цзян Чэн еще думал, что это просто несмешная шутка — Ваньинь почувствовал себя преданным и брошенным. Как? Как он мог куда-то уйти, подорваться вот так вот без предупреждения в поисках непонятно каких приключений, и без него? Как он мог уйти из Облачных глубин без разрешения старших, как мог подвести всю семью, весь их орден, опозорить и себя, и его, Цзян Чэна? Как он мог оставить после себя пустоту и жалкую записку, которая все еще лежала на подоконнике, нетронутая и чуть выцветшая под осенним солнцем?       Да где в поступках Вэй Чжаня, гуй возьми, хоть какой-то смысл?       Сначала Ваньинь не принимал действительность от слова совсем. Игнорировал чужие колкие и ехидные взгляды, уходил от любых попыток расспроса и ждал хоть чего-нибудь, хоть какого-то подтверждения, что все происходящее — бред.       Когда буквально всего через две недели по всей Поднебесной разнеслась ужасная весть о гибели «наследника» ордена Цзинь, Ваньинь едва не выблевал от отвращения и страха все то, что сумел запихнуть в себя на обеде. На Цзинь Цзысюаня было страшно смотреть: бледный, растерянный и задерганный. Он тоже ничего не знал, ничего не понимал, а по слухам, которыми полнились покои приезжих адептов — как будто правилами можно было ограничить любовь людей к собиранию сплетен — отец павлина отказался отвечать на какие-либо его вопросы и просто приказал тихо сидеть в Облачных глубинах и прилежно учиться. Цзян Чэн посмеялся над этой нелепой ситуацией вместе со всеми перед занятиями, а потом заперся в комнате и едва не разгромил ее всю к гуям. Убийство? Его брат убил человека?! Видели, как кто-то использовал энергию Инь?!       Что за бред, что за поспешность со стороны главы Цзинь в признании непонятно как сдохшего ублюдка, что за мерзкие тупые разговоры, пересуды и попытки очернить его брата?!       Не Хуайсан провел тогда у него в комнате всю ночь. Сидел рядом, подливал вина в быстро пустеющую чарку и молчал, а Цзян Чэну большего и не требовалось. Он напился, как свинья, не пришел на утреннее занятие, получил свое наказание и затих, замер, оцепенел, будто камень — у него будто не осталось сил и чувств на то, чтобы действительно переживать из-за происходящего и пытаться набить морду тем, кто мерзко хихикал и постоянно что-то говорил о его брате.       На следующий день он сцепился с какими-то адептами, он даже не помнил, с какими. Но до неотвратимого дело не дошло: Цзинь Цзысюань — кто бы мог подумать — и пара его прихвостней разняли дерущихся, и хотя в итоге наказали всех, и наказали сурово, это все еще было лучше, чем просто вылететь из Облачных Глубин. Потому что любое насилие на территории ордена каралось крайне сурово. Цзян Чэн не помнил ни того, из-за чего он вообще полез в драку, ни того, как его пороли ферулами, и вообще он пришел в себя только тогда, когда к нему перед самым отбоем подошел Лань Сичень собственной персоной и передал письмо.       От сестры.       От бумаги пахло чем-то легким и неуловимым, будто летний чай, только-только заваренный и еще не успевший раскрыть свой аромат. Так пахла А-Ли, и Цзян Чэн написал ей ответ так быстро, что заболела рука. Иероглифы вышли кривыми, кое-где тушь смазалась, но это было неважно. Главное, что сестра получила его ответ, узнала правду о происходящем и разделила это горе с ним.       На занятия он пришел невыспавшимся из-за бессонницы, но спокойным, собранным и будто бы… Легким. Не Хуайсан, хихикая, сказал, мол, Цзян Чэн первый раз с середины октября выглядит не как свеженький мертвяк, а как человек, вон, даже улыбаться начал. Ребята из других орденов согласно загоготали, прыснул даже Цзинь Цзысюань, который после занятий подошел и принес извинения от лица своего ордена. В причастность тихого, спокойного, как скала, адепты к убийству неизвестного «наследника» не верил даже сам павлин, и это почему-то успокоило юношу.       Когда через еще одну неделю в Облачные Глубины прибыл отец, мрачный и уставший, и рассказал при личном разговоре, мол, матушка рвет и мечет, держится, как может, за оставшихся адептов и проклинает Ванцзи на чем свет стоит — Цзян Чэн не удивился, но почувствовал жуткую несправедливость по отношению к бра… Вэй Чжаню. Он попытался возразить, поспорить, сказать, что все это неправда, но отец вдруг достал колокольчик духа и показал его Цзян Ваньиню.       Какого гуя, подумал тогда Цзян Чэн и взял его в руки. Да, это было клановое украшение. Да, это было настоящее юньнаньское серебро, из которого и делались колокольчики духа. Да, это были специальные духовные нити, сплетенные из материалов высокого качества заклинателями, а не простыми ткачами — чтобы защищать от зла.       И все-таки это не было украшение его брата. Нет. Одна сторона нитей должна быть чуть короче другой, потому что в порыве чувств Ванцзи взмахнул Суйбянем с такой «аккуратностью», что лезвием едва не распорол себе бок — но колокольчик духа повредил. Одна из черт в иероглифе «Цзян» должна быть менее заметна, чем остальные, потому что ювелир, создавая подвеску, недогрел металл, но этот недостаток не повредил саму суть украшения. И веревка должна быть другой, потому что А-Ли плела им с бра… С… С братом, да, с братом, она плела им собственными руками красивые шнуры, а здесь была совершенно обычная растрепанная веревка, порванная в неизвестном месте.       Кроме того… Вэй Чжань потерял колокольчик еще раньше, да, он же искал его довольно долгое время. И так и не нашел.       Отец проигнорировал его слова и, опустив голову, наконец-то убрав эту идиотскую слабую улыбку с лица, объявил, что за свои поступки и преступления Вэй Чжань отлучен от ордена — и что-то внутри Ваньиня сломалось. Тихо, неслышно рассыпалось на куски, и вся спесь, вся его храбрость и желание отстоять доброе имя брата слетела, как слетает потрепанная бумага со старых окон при сильном ветре.       Цзян Фэньмянь ему не поверил, и Цзян Чэн не мог его переубедить своими жалкими доводами. Какое значение имеют коротковатые нити или шнур, если на самом колокольчике узор такой же, какой и должен быть у члена семьи Цзян?       Когда отец, так и не доверившись словам сына, покинул Облачные Глубины после долгого разговора с главой, Цзян Чэн почувствовал себя… Одиноким. Жалким. Брошенным. У него из всех близких людей остались только Яньли, которая была так же недостижима, как родная Пристань Лотоса, хотя и находилась всего-то через стену, и Не Хуайсан, который все это время был рядом. Вновь сидел с ним до самого утра в ту проклятую ночь, когда Цзян Ваньинь рыдал, выл, срывал свой голос, не понимая, за что. За что так обошлись с его братом? Почему все считают, что непонятно кем потерянный колокольчик — доказательство его преступлений? Зачем родители, которым они оба так верили, которые взяли этого угрюмого молчуна под свое крыло, которые воспитали его наравне с собственным сыном, так легко отреклись от почти что родного ребенка? Чем они думали, когда так поступали?       И он снова погрузился в глухое, пустое оцепенение. Нельзя сказать, что Цзян Чэн настолько преисполнился печалью, что перестал вставать с постели, есть, спать и только угасал с каждым днем, нет. Он просто застыл в каком-то одном состоянии, когда вроде бы живешь, дышишь, чувствуешь — и не понимаешь, что происходит, не помнишь ничего из прошедших дней. Он все так же злился на ужасные шутки Не Хуайсана, все так же мученически стонал, когда им угрожали очередной контрольной, ругался с другими адептами из-за слухов, ел пресную еду в столовой и глотал одним махом зеленый чай, но все это казалось…       Ненастоящим.       Будто каждый его поступок был совершен только для того, чтобы не думать о Вэй Ванцзи, его нынешнем статусе и собственном одиночестве, чтобы не показывать никому, как на самом деле ему больно и тяжело держать в себе всю эту боль, все это отчаяние человека, который ничего не может сделать при виде того, как рушится его собственная жизнь.       Так прошел почти месяц. Уже давно выпал первый снег, уже полысели все деревья, уже нельзя было, как раньше, выбежать на улицу в одной нижней рубахе, если тебе нужно в соседний гостевой домик. В Облачных Глубинах зимы были снежные и холодные, тренировки превратились в настоящее испытание, после которого они возвращались в покои, мокрые насквозь, и кое-как сушили одежду у жаровен или с помощью Ци — тут уж кому как хватало сил после боя. И хотя по календарю холодное время года еще не вступило в свои права, однако теплее от этого в открытых учебных павильонах не становилось.       Когда бледный и взволнованный Не Хуайсан пришел ночью перед первым днем зимы и рассказал о том, что случилось на территории его собственного ордена, Цзян Чэн вскочил с постели и выслушал друга с таким вниманием, с каким не подслушивал полгода назад разговор матери и А-Ли о женитьбе последней. Он слушал, вслушивался и мрачнел все сильнее. Каким бы увальнем не был Не Хуайсан, Не Минцзюэ ему доверял. Бил, ругался, кричал, отнимал веера и заставлял тренироваться с саблей до потери сознания — но все-таки доверял брату почти как себе. И потому в письме откровенно рассказал о том, что они почти схватили Лань Усяня и Вэй Ванцзи, нет, они их даже поймали. Но те сбежали сразу после разрыва странного и никем раньше незамеченного барьера, из которого Инь хлынуло столько, что на многие Ли вокруг исчезло все живое.       Цзян Чэн был в не меньшем ужасе, чем Не Хуайсан. Если… Если их упустили, значит ли это, что его брат мог пострадать от темной Ци, мог оказаться в числе тех, кто пропал без вести из-за случившегося или…       Они с Не Хуайсаном буквально вломились в кабинет Лань Сиченя сразу же, как только кончились утренние занятия. Тот снова сказал что-то успокаивающее, надавал пустых обещаний — и Цзян Чэн не мог его обвинить ни в чем, свою роль заместителя главы ордена юноша отыгрывал превосходно. Но злость меньше не становилась, а тут вдруг Лань Сичень еще и отвлекся от разговора на какое-то письмо, совершенно не собираясь обсуждать то, что его драгоценного Лань Усяня видели гуй знает где, и…       А потом стало ясно, что обсуждение будет, но, видимо, не с ними. Не Хуайсан прошептал тихо-тихо на самое ухо: «Это печать брата на письме», а потом адепт вернулся с еще двумя письмами, которые были запечатаны оттисками Юньмэн Цзян и Ланьлин Цзинь. Лань Сичень побледнел, помрачнел, растерялся и медленно опустился в кресло. И Цзян Чэн понял, что Лань Сичень узнал то же, что и они с Не Хуайсаном, что в этих письмах — сообщение о непонятно откуда взявшейся Ци. Он не был уверен до конца в этой своей догадке, но чувство вины за столь явное проявление эгоизма заставило его мысленно извиниться перед ланьцем и аккуратно положить руку ему на плечо в знак поддержки — больше ничего Цзян Чэн сделать не мог. Он столько переживал за Вэй Чжаня, совсем забыв о том, что раздражающий его Лань Усянь — тоже чей-то брат.       Когда матушка прислала ему незадолго до первых крепких морозов, буквально через день после трагедии с появлением огромного количества темной Ци сразу в нескольких орденах, письмо, Цзян Чэн честно и прилежно его прочитал как послушный, правильный сын — хотя делать ему этого не хотелось. Вяло посочувствовал родному ордену матери, который не справлялся с потоком беженцев с северных поселений, дернулся в ужасе на рассказах о том, во что превратились озера на границе между Юньмэном и Вэнями (»…рыба сдохла в одночасье, у нас до сих пор собирают ее сетями прямо на поверхности озер и тут же сжигают — есть нельзя, она уже отравлена Инь. Все лотосы погибли, вода по цвету напоминает болото, даже просто дышать в этом месте тяжело, и…»), проигнорировал какие-то избитые, уже наизусть заученные требования и увещевания.       И сжег письмо сразу же, оставив его без ответа.       Ни слова о брате. Ни единой строчки.       Как будто в Пристани Лотоса и не было никогда человека по фамилии Вэй.       Цзян Чэн и без чужих подсказок давно понял, что за отлучением Вэй Ванцзи стояла матушка. Каким бы тихим и послушным тот не был, Мадам Юй никогда его не любила. Ваньинь не знал, не хотел знать правду о любви его отца к другой заклинательнице, о договорном браке родителей, который никогда не был счастливым (и на этой мысли ему всегда становилось обидно за себя и А-Ли), и еще меньше он хотел понимать, что для его матушки Вэй Чжань — настоящее бельмо на глазу. Неизвестно где подобранный, непонятно зачем притащенный в орден, воспитываемый наравне с ее собственным ребенком и даже превосходящий ее собственного ребенка во всем.       Ванцзи был послушнее, тише. Писал аккуратнее. Стрелял точнее. Бегал быстрее. Орудовал мечом как собственной рукой, выписывал заклятья на талисманах ровно и четко, говорил коротко и по существу, вырос сильным, стройным. Настоящий заклинатель.       Цзян Чэн знал, что со своим поганым характером, неусидчивостью, порывистостью и неумением отдаться делу полностью проигрывал сводному брату практически во всем. И где-то глубоко в душе он понимал, что Вэй Чжань ни в чем не виноват, что все колкие слова и замечания его матери не более чем выражение ее обид, попытка защитить самого Цзян Чэна и его честь от чужих посягательств.       А теперь ему было…       Мерзко. Плохо. Больно.       Потому что толку от этих внутренних распрей, если его мать уже победила, уже избавилась от того, кто был ей не мил, и теперь никто не знает даже, жив этот человек или нет…       Вот и сейчас он лежал, пусто глядя в потолок и стараясь не думать о том, что же все-таки случилось с бра… С Вэй Чжанем. Назвать этого идиота братом уже язык не поворачивался. Но мысли появлялись в голове сами по себе, спрятаться от них не получалось никак, поэтому Цзян Чэн плюнул на сон и решил встать с кровати. Он выпил холодной воды, зажег жаровню и сел за стол, принимаясь бессмысленно вертеть в руках сухие кисти. Повторяющиеся движения успокаивали, от жара горящих углей в комнате постепенно становилось теплее, поэтому Цзян Чэн слегка расслабился и по сотому, тысячному кругу задумался о случившемся.       Уже наступила зима. Весь мир замер в ожидании новостей: что будет с зараженными Инь территориями, кто виноват в случившемся, когда люди смогут вернуться в свои города и села, смогут ли прокормить ордена всех беженцев, или настанет очередь императора открывать амбары с зерном? Одни сплошные вопросы, вопросы, вопросы…       Цзян Чэн аккуратно взял письмо от Вэй Ванцзи с подоконника, а потом, подумав, сжег и его тоже, как некогда послание от матери. Может быть, не стоило этого делать, но сейчас, наблюдая за тем, как пламя пожирает один иероглиф за другим, Ваньинь чувствовал облегчение. Правильно сказал Цзинь Цзысюаню отец, их, молодых адептов, задача — сидеть в Облачных Глубинах, учиться и не возникать лишний раз. Толку возникать, если никто тебя и слушать не станет, как это было с отцом?       Раздался стук в дверь. Цзян Чэн вздрогнул.       — Просыпа… Ого. Ты уже встал? — Не Хуайсан сонно прищурился. У младшего Не сосед проникся правилами и порядками Облачных Глубин настолько, что вставал в пять без будильника, а потом шел будить всех подряд. Не Хуайсан, попадающий под раздачу первым, будил, в свою очередь, Цзян Чэна. И точно — за окном прозвенел гонг, возвещающий о начале нового дня. — У тебя что, жаровня всю ночь горела?       — Нет. Только что поджег. Иди давай, собирайся, нам уже выходить скоро, — Не Хуайсан тут же скривился и заканючил, но Цзян Чэн с усмешкой проигнорировал его стенания — привык. Но этого бездельника с саблей можно понять, никому не нравится выходить на холодную улицу из теплых спален, чтобы по темноте дойти до столовой, получить свою порцию риса с овощами и потом сидеть до победного в учебном павильоне, в свете свечей пытаясь разобрать написанное — солнце вставало лишь к началу второго урока.       Однако сегодня им странно повезло — оказалось, что Лань Цижень опять в делах, поэтому занятия с ним отменили. Особо ретивые адепты тут же повалили гурьбой к тренировочной площадке или в низину, к озерам, где были самые высокие сугробы, однако Цзян Чэн к ним не присоединился. Он пришел к одной из природных каменных террас, что находились недалеко от ворот Облачных Глубин, и принялся выискивать на краю одной из них мелкие камушки. Цзян Чэн набирал полную ладонь снега и щебня, а потом замершими пальцами другой руки брал один за другим «снаряды» и швырял их вперед, на нижние террасы. Те были покрыты льдом, потому что в них естественных образом набиралась дождевая вода, образующая красивые лазурные лужи на поверхности камня, и потому кинутый юношей щебень бесполезно скользил по замерзшей поверхности, чтобы потом затеряться в белой массе по краям.       — Молодой господин Цзян? — теперь этот мягкий и глубокий голос Ваньинь узнал бы из тысячи других — просто потому что много где и когда сталкивался с Лань Сиченем за последние месяцы. — Вы в порядке? Выглядите уставшим.       — Еще бы я так не выглядел, — вяло фыркнул Цзян Чэн и легонько кинул камушек. Тот даже не долетел до пруда. — Думаю, было бы странно, если бы я прыгал от радости, пока мой брат неизвестно где, люди сотнями гибнут от неизвестно откуда хлынувшей тьмы, а я сижу, запертый здесь, и ничего не понимаю. Или вы так не считаете, первый господин Лань? — неприкрытая насмешка и нескрываемый сарказм в собственном голосе бесили Ваньиня, но он ничего не мог с собой поделить. Просто не мог не злиться, и все тут.       Лань Сичень не изменился в лице совершенно. Вот уж кто точно станет достойным главой ордена. Аж бесит, еще сильнее, чем раньше.       — Прошу прощения за резкость, — сказал Цзян Чэн таким тоном, с которого обычно начинается хорошая такая сельская драка, но Лань Сичень снова остался вежливо-безучастным к его детским выходкам.       — Ваши извинения принимаются, — шутливо выдал вдруг старший и улыбнулся чуть более искренне, чем пару мгновений назад. Ваньинь вновь почувствовал себя виноватым. Он зло швырнул всю пригоршню камней вперед, и те веселым дождем осыпались на лед террасы. Стоять на холоде и кидаться камушками — занятие, поистине достойное будущего главы, ничего не скажешь.       У ворот вдруг показались две фигуры в белом, одна из которых держала в руках странный сверток. Заклинатели спрыгнули с мечей, показали талисманы и прошли вперед, однако все в них странным: слишком медленная походка, громкие голоса, доносившиеся аж до террасы, постоянные остановки и попытка передать неизвестный предмет друг другу. Наконец, адепты подошли настолько близко, что их переругивания стали хорошо слышны, и после очередного «Сам с ним разбирайся!» раздался вдруг еще один голос, принадлежащий… Ребенку?       — Отпусти! Отпусти меня! Нет! Не смей трогать!       — Ай-ай-ай-яй! Ты чего кусаешься, ты…       — Да отпусти ты его, пусть сам идет!       — Пустите меня, говолю!       — Что там случилось? — Лань Сичень нахмурился и двинулся вперед, явно удивленный происходящим. Ваньинь поправил ворот теплого ханьфу — он начал подмерзать, пока стоял здесь — и аккуратно спустился по лестнице следом, только чтобы через несколько пролетов увидеть перед собой до жути странную сцену: двое адептов еле удерживали истошно вопящего ребенка, завернутого в слишком большие для него одежды как рис в цзунцзы, и пытались его успокоить. Непонятно откуда взявшийся негодник брыкался, орал, а сейчас и вовсе пытался, кажется, во второй раз укусить одного из адептов. Сторожи на воротах смотрели на это с не меньшим замешательством. — Что происходит? Почему вы принесли с собой ребенка с дежурства? — оба адепта, заметив Первого Нефрита, тут же опустились на одно колено и поприветствовали его. Мальчишка, будто почувствовав близость земли, затрепыхался активнее.       — Мы нашли этого ребенка в сторожевой башне на границе с орденом Чан, — быстро и без запинок доложил один из приветствующих и поднялся. — У него с собой была записка о том, что его срочно нужно доставить в Облачные глубины, а также украшение для меча и колокольчик духа ордена Юньмэн Цзян, — на последних словах Цзян Чэн крупно вздрогнул. Его тут же охватило странное предчувствие… Чего-то.       — Кто подбросил это дитя в башню? — Лань Сичень, тоже поняв, что не все так просто, нахмурился и подошел ближе.       — Неизвестно, — отозвался второй. А потом исправился, странно отводя взгляд в сторону: — Точнее, кхм…       — Если верить мальчику, в башню его привел Лань Усянь.       Цзян Чэна как под дых ударили. Он судорожно вздохнул и уставился на трепыхающегося мальчишку не то как на врага народа, не то как на величайшее сокровище в Поднебесной. Тот же, будто почувствовав что-то, затих и настороженно уставился на Ваньиня и Сиченя.       — Лань Усянь? — глухо и пусто отозвался Лань Сичень. Адепты, чуть помедлив, кивнули. И протянули какую-то бумажку, мятую и исписанную большими крупными иероглифами, что просвечивали на солнце. Прочитав написанное, будущий глава Гусу Лань судорожно вздохнул и поднял на прибывших болезненный, растерянный взгляд. — Лань Усянь… Отпустите ребенка.       — Да с удовольствием! — если бы не правила ордена, воспрещающие всякую жестокость, покусанный адепт явно кинул бы ребенка на землю, еще и вниз головой, чтобы наверняка. Но так поступать было нельзя, поэтому незнакомого мальчишку просто поставили на землю и грубовато толкнули вперед.       — Мне нусен Лань Сичень! — громко и недовольно проговорил тот, будто бы совершенно никого не боялся. Лань Сичень сделал шаг вперед. Мальчишка тут же подсобрался. Нет, все-таки нервничает.       — Лань Сичень — это я, — ребенок недоверчиво прищурился, присмотрелся, а потом, поразмыслив и придя к каким-то выводам, кивнул и протянул вперед руку с непонятным свертком. Лань Сичень развернул его и чуть не выронил содержимое на землю.       Как и говорили адепты. Внутри кривого обреза дешевой ткани покоилась серебряная подвеска с фиолетовой кисточкой и похожего стиля серебристая лента с такими же особыми нитями вокруг, что и на колокольчике духа.       Цзян Чэн громко сглотнул. Он смотрел на фиолетовый с золотым шнур, на чуть менее выпуклую черту иероглифы «Цзян» и чувствовал, как от радости и гнева у него все кипит внутри.       — Это брата, — прошептал он. — Я уверен, это его.       — Позовите дядю, скажите, что дело не терпит отлагательств, — хриплым голосом отдал приказ Лань Сичень, и адепт, один из тех, что стояли на воротах, быстро поклонился и быстрым шагом двинулся в сторону главных зданий ордена. Те же, что пришли с границы, со сторожевой башни, остались — понимали, что им придется многое рассказать и объяснить.       — Я тоже иду! — выдавил Цзян Чэн и бросил умоляющий взгляд на Лань Сиченя. Тот отрешенно кивнул, явно пребывая мыслями где-то далеко отсюда. Он бесконечно наглаживал самыми кончиками пальцев ленту и еле заметно шевелил губами, и Ваньинь почти физически ощущал его боль как свою.       — Да… Да, пойдемте. Нам… Нужно идти, — он глубоко вздохнул и аккуратно завернул сверток, как есть. Мальчишка поправил сползающий наземь край одежд и спросил.       — А я? Меня мосно всять с собой? Я тосе могу расскасать про Лань Усяня!       — Да, ты тоже идешь, — Лань Сичень, ничем не брезгуя, взял ребенка на руки. Тот покопошился слегка и затих, не забывая при этом во все глаза рассматривать Облачные Глубины.       Лань Сичень с мальчиком, Цзян Чэн и двое ланей только-только подошли к зданию, куда обычно не допускались пришлые адепты — а совет старейшин, как оказалось, уже ждал их там. Мудрейшие заклинатели Гусу Лань теснились рядом друг с другом, все в белом, почти все седые и абсолютно точно все встревоженные. Цзян Ваньинь, отдавая дань уважения старшим, заметил, что далеко не все подушки для сидения оказались заняты, но даже так человек в главной зале набралось около десяти.       Молодые Лани быстро зажгли благовония, убрали лишние циновки и принесли чайник, который медленно грелся сейчас на отдельном столике в окружении чашек. Мальчишка с интересом осматривался и то и дело пытался почесаться, поковыряться в носу — это было понятно по жестам — но потом тяжело вздыхал и опускал сжатые в кулаки руки на колени. В своем нелепом облачении он напоминал какого-то уродливого шелкопряда.       — Итак, — Лань Цижень, тоже присутствовавший здесь (а как же дела?) сурово кивнул в сторону адептов. Те тут же сложили руки в приветственном жесте и отчеканили:       — Лань Суй.       — Минюэ Ли.       — Откуда взялся этот ребенок и почему у него подвеска А-Ина? — низким, гулким голосом протянул один из старейшин. Адепты выпрямились. Тот, что назвался Минюэ Ли, объяснил:       — Около двух с небольшим недель назад мы вдвоем дежурили на сторожевой башне между Гусу Лань и Чан. Внезапно сработали охранные талисманы и из леса вышли несколько темных тварей, не слишком сильных, но мы справедливо напряглись, поэтому я отправился обследовать лес в поисках источника темной Ци. Ничего не нашел. Вечером же, вернувшись в сторожевую башню, я спустился на склад и обнаружил там этого ребенка.       — Еще мы недосчитались пары зимних плащей, — тут же добавил второй. Лань Суй, кажется…       — Да, но это мы обнаружили позже. Этот ребенок представился, подошел к нам и протянул записку, которую вы держите сейчас, — все тут же посмотрели на Лань Сиченя, который, уже заняв свое законное место, аккуратно, трепетно разгладил записку на столе. — Там говорилось, что ребенка необходимо отправить в Облачные глубины, а за…       — За… — и оба замолчали. Потом Лань Суй, откашлявшись, пробормотал: — За кражу вещей ордена Лань Усянь обещал отчитаться потом.       — И все?       — Да.       — Но это было почти три недели назад… Почему так долго? Здесь буквально два дня пути полета на мече, — неосознанно вмешался в разговор Цзян Чэн и тут же прикусил язык, чувствуя, что за такую дерзость ему и ферулами может прилететь. Судя по недовольному взгляду Лань Циженя — да, могло, и сюда его явно пустили только из уважения к тому, что его брат пропал вместе с Лань Усянем. Стало мерзко от происходящего.       — Я саболел, потому сто про меня сабыли, и я самерс, — пробухтел ребенок. А потом неуклюже встал и поклонился, едва не запутавшись в том, какую руку надо класть сверху. — М-меня совут Сюэ Ян. Сюэ Чэнмэй! Лань Усянь и его друк спасли меня и отправили сюда, потому сто я не хотел в приют, там таких, как я… Кха-кха! — под страшным взглядом Лань Суя Сюэ Ян стушевался, закашлялся, но продолжил, так и не закончив предыдущую мысль: — Но я саболел, почти две недели меня лечили в одной ис деревень рядом с басней. Лань-гэгэ скасал, что я обясательно долсен отдать подвеску Лань Сиченю. И что здесь мне помогут. Вы се… Вы не выгоните меня насад на улицу?       Над столом повисла тишина. Стали понятными и манеры, достойные разве что босяка, и неправильная речь, не всегда даже понятная слушателю, и нелепые одежды, в которые его явно замотали адепты — а ведь эти двое наверняка заставили ребенка вызубрить ту речь, которую он сейчас произносил, потому что во взглядах юношей промелькнуло облегчение и даже гордость.       — У него была страшная лихорадка, он заболел сразу же, как мы забрали его в башню, а наша смена еще не кончилась, — пояснил теперь уже… Ну вот тот, который не Лань. Цзян Чэн никак не смог вспомнить его имя. — Поэтому мы отнесли ребенка к лекарю и попросили позаботиться о нем. Когда пришло время меняться и прилетели Лань Гусин и Лань Бишань, мы вернулись к лекарю, чтобы забрать Сюэ Яна. Лекарь заявил, что ребенку невероятно повезло и его привели к целителю вовремя. Пояснил, что лихорадка была даже не самой страшной из проблем, потому что Сюэ Ян вел… Сюэ Ян сирота, и образ жизни не позволяет ему питаться, как следует. Ослабленный организм с трудом перенес болезнь.       — Я Сюэ Чэнмэй, — тут же возмущенно пискнул мальчишка.       — А как ты познакомился с Лань Усянем и Вэй Ванцзи? — с ласковой, теплой улыбкой на лице спросил Лань Сичень, а Сюэ Чэнмэй удивленно хлопнул глазами.       — Вай Вансы? — ребенок нахмурился. — А, это второй, он всегда молсит! Они… — Сюэ Ян остановился и задумчиво вздохнул. — Глава Сан… Нет… Ч… Чан! Сан Сяну, который самый главный в насем городе, ну вы его тосно снаете, вот он попросил меня отнести васное письмо. Обесал дать консет! — лицо ребенка исказилось в страшной злобе, почти ненависти. Лань Цижень и старейшины нахмурились, а Лань Сичень неосознанно подался вперед, будто боясь пропустить хоть одно слово. — Но он нисего мне не дал. Вообсе! Он толкнул меня в лусу, а потом, а потом…       — Сюэ Ян, — Лань Суй тут же оказался рядом. Аккуратно сжал плечо ребенка, и тот, тяжело дыша, пробормотал что-то очень нецензурное себе под нос. Лань Сичень в ответ на такое крепкое словцо только озадаченно моргнул глазами, а Лань Суй страшно покраснел и несильно хлопнул мальчишку по спине, будто прося его быть повежливее. — Давай. Только… Не ругайся, пожалуйста.       — Хоросо… — ребенок скривился снова, но продолжил куда спокойнее. — Он толкнул меня в лусу. Я упал. Потом он ударил меня… Кнутом и ногой Много рас. Я уже не покасу, лекарь все вылечил…       — Деревенский лекарь сказал, что на теле было очень много синяков, а кое-где даже треснула кость, неизвестно даже, как он вообще столько дней ходил с такими травмами. Лань Усянь и Вэй Ванцзи, вероятно, не пытались его вылечить, а сам он ничего им не рассказал, — Лань Суй снова толкнул ребенка в спину, и тот недовольно фыркнул. У Цзян Чэна нехорошо сжалось горло: Чэнмэй мог молчать о том, где болит, потому что боялся, что его…       Выкинут. Бросят. Скажут, что он не нужен, и…       — Продолжай, Сюэ Ян, — тихим безэмоциональным голосом попросил Лань Цижень. Мальчик от такого тона вздрогнул, опустил голову и уставился в пол.       — Потом он… Усел. Я встал и побесал за ним, потому сто я очень хотел есть. А он обещал консеты. Много консет… Но… Он только сел в свою телегу, а потом кнутом ударил лосадь, и она поехала на меня. И Вэй Вансы меня спас! Он прыгнул под телегу, прямо вот так! Всу-у-ух! — Сюэ Ян поднял обе руки вверх и сложился пополам, будто пытаясь показать, как именно Вэй Чжань метнулся под колеса телеги.       Цзян Чэн почувствовал, как от абсурда происходящего к горлу подкатывает тошнота. Избить бездомного сироту? Попытаться переехать его лошадью? Мерзость. Почему-то главы именно мелких орденов всегда мнили о себе больше, чем кто-либо.       С другой стороны, внутри затеплилась гордость за брата, спасшего ребенка.       — Потом они ругались, и Лань Усянь говорил много страшных вещей, и все на улице тосе поняли, сто этот жирный ублюд…       — СЮЭ ЯН! — тут же прогрохотал тот-который-не-Лань, и мальчишка аж подпрыгнул на месте от испуга. И дальше заговорил тише, спокойнее…       — Все поняли, сто глава С… С… Ч… Чан плохой селовек, а потом присли мертвецы. Нет. Он был один, но мы сбесали ис города, и он нас не насел. Вот.       — А как вы оказались в сторожевой башне? — спросил один из старейшин, и мальчик только-только собрался ответить, но Минюэ Ли принялся разливать чай по чашкам, разносить их по кругу, и Сюэ Ян вцепился в свою с такой жадностью и с таким нескрываемым восторгом в темных глазах, что Цзян Чэн, как горло сдавило еще сильнее. Так, что стало тяжело дышать.       Он уже видел этот взгляд, и много раз. Вэй Чжань тоже ведь был… Уличным босяком. И состояние его в тот момент, когда отец принес его в Пристань Лотоса, мало чем отличалось от того, что представлял из себя Сюэ Ян. Весь в синяках, с огромной царапиной в половину спины, молчаливый, грязный, нелюдимый и никому не доверяющий. Он прятался по всем углам, куда только мог забиться, никогда не выходил играть ни с сестрой, ни с самим Цзян Чэном, а еще никогда не доедал. Он торопливо запихивал в себя половину порции, а остальную утаскивал в комнату несмотря на все запреты, крики и споры. А когда Цзян Чэн презрительно спросил, мол, кто ж так делает, тебя что, дома не кормили нормально, Ванцзи честно ответил:       — У меня нет дома. Если не оставлю еду, умру от голода. Я не хочу умирать.       И все.       Больше Цзян Чэн не пытался с ним говорить или играть, страшно расстроенный и напуганный пустым взглядом чужих глаз и тем, что у кого-то не было дома.       И это длилось долго, где-то год или два, прежде чем Ванцзи начал оттаивать, наедаться за столом и даже ходить с Цзян Чэном и А-Ли на прогулки. Он все еще молчал, но теперь уже не пытался никуда спрятаться и не пытался убежать, если с ним заговаривали, но какая-то неуклюжесть в общении с ним все равно присутствовала.       Помнится, все эти неловкость, непонимание и недосказанности разрушил всего один случай, по-своему идиотский: Цзян Чэн, игнорируя запрет матери, ушел в лес на охоту, потому что почувствовал себя слишком взрослым для десяти лет, и, конечно же, потерялся. Нашел его, как ни странно, Вэй Чжань. Весь грязный, с красными от усталости и слез глазами, опухшими щеками и вроде бы разбитой скулой — в темноте чащи ничего разглядеть не получилось. Он же, Вэй Чжань, кое-как привел юного наследника Юньмэн Цзян домой, отчаянно хромая и упорно таща Цзян Чэна на себе, потом успокоил всех взрослых и… Свалился в обморок — просто рухнул на пол, как камень, и отключился.       Потом Цзян Чэн и Цзян Яньли еще неделю навещали его в лазарете.       Вэй Ванцзи самым первым понял, что брат пропал, и бросился его искать самостоятельно. Но во время поисков в мрачном и заболоченном кое-где лесу умудрился сломать левую кисть, разбить лицо об камень и сильно поцарапать ногу. И ничего этого не показывал до самого конца, мужественно и глупо терпя боль.       — Зачем?! — пустая миска из-под супа валялась брошенная на полу, а бульон некрасивой лужей разливался по половицам. Цзян Чэн, только что швырнувший посуду со всей дури, стоял и трясся, как умалишенный, не понимая, зачем человек, в упор его не замечающий, так жертвовал собой. Вместо ответа Лань Чжань вспыхнул своими слегка оттопыренными ушами, отвернулся и до треска сжал одеяло здоровой рукой. Тишина звенела всем своим существом, а невысказанные слова вылились в…       — Мадам Юй разозлилась бы, — тихо прошелестели со стороны кровати.       «Я боялся, что с тобой что-то случится», — эти слова так и не прозвучали, но они им двоим были и не нужны.       Слезы мигом высохли. И как только Ванцзи поправился, они начали приходить в покои друг друга, чтобы провести время вместе, начали вместе охотиться на фазанов, вместе забегать на обед и ужин в перерывах между суровыми тренировками и играми, наконец-то научились находить общие темы для разговора, интересоваться одними и теми же вещами и в конце концов пришли к той степени дружбы, что могли закончить чужое предложение, сказанное меньше, чем наполовину, или по одному только повороту головы или скольжению взгляда понять, что хочет сделать второй, или доверить свою жизнь без оглядки, зная, что брат не подведет.       Странно, что это вспомнилось Цзян Чэну сейчас, ведь нервный, сквернословящий и словоохотливый Сюэ Ян, закутанный гуй знает во что, очень мало напоминал хмурого и нелюдимого Ванцзи в детстве, который смотрел на всех дикими глазами из темного угла. А с другой стороны…       Надо ли искать отличия между этими двумя, большим и малым, когда самое главное то, что их спасли? Что Цзян Фэнмянь много лет назад притащил ребенка своих друзей откуда-то с северных краев Юньмэна, за что едва не вылетел из ордена, третируемый мадам Юй, что сам Вэй Чжань отправил в Гусу Лань коротышку в нелепых одеждах, чтобы дать ему шанс на лучшую жизнь — разве не это важнее всего?       Цзян Чэн опустил взгляд в пол, как это совсем недавно делал Сюэ Ян. Глаза жгло. Про себя он пообещал если не добиться разрешения оставить пацаненка тут, то хотя бы найти способ отослать его в Пристань Лотоса.       — Лань Усянь отнес меня туда, в басню, и скасал, сто я обясательно долсен сделать, как он говорит. Я не хотел в приют, поэтому я слусался его, чтобы меня не бросили.       — И про болячки свои он из-за этого тоже не говорил, поэтому и заболел так сильно, — с явным осуждением в голосе протянул Лань Суй, и мальчик покраснел. Но отрицать не стал.       Цзян Чэн закусил губу едва ли не до крови, чувствуя, что его догадка подтвердилась. От злости и бессилия хотелось выругаться, как Чэнмэй недавно. Они с Вэй Чжанем очень, очень похожи.       — А ты знаешь, куда они пошли дальше? — Сюэ Ян нахмурился. Неловко встал и явно попытался что-то вспомнить. Потом пробормотал: — Карта… Они на карте много всего смотрели. Тоски ставили. Я не умею читать или писать, но я помню тоски. Я могу… Попробовать… Нарисовать. Как они. Но…       — Две недели, даже больше прошло, ты уверен? — Лань Суй напрягся. Сюэ Чэнмэй покачал головой, нервно поджимая губы.       — Нет. Но тоски сирные были, больсие…       Адепты с границы переглянулись и молча достали карту Поднебесной со всеми орденами и основными городами. Потом принесли кисть, тушь, отдельный столик, и Лань Суй, усевшийся перед ним с Сюэ Яном, вполголоса начал объяснять ребенку, как правильно надо кисточку держать, как аккуратно писать, и вся эта идиллия немного развеяла напряжение в зале. Впрочем, полагаться на способности пятилетки к запоминанию никто не собирался, поэтому старейшины, тихо похвалив усидчивость и терпеливость Лань Суя, принялись обсуждать услышанное и сопоставлять это с последними новостями.       Цзян Чэн вежливо встал со своей циновки и отошел подальше, понимая, что это не его ушей дело — тем более что Минюэ Ли принес ширму, явно предназначенную для сокрытия важных разговоров от чужих глаз, потому что как только предмет мебели встал на место, так все голоса стихли. Ваньинь подпер спиной стену и принялся наблюдать за мальчишкой, который разве что язык, как собака, не высовывал от усердия — но видно было, что он страшно рад возможности держать в руках кисть и рисовать ей.       Он встретил Лань Усяня и брата три недели назад… Это ведь так давно. Еще до распространения Инь. И неизвестно, что с Вэй Чжанем сейчас, как и почему их потом нашли на границах с орденом Не, как так вышло, что они якобы убили цзиньского «наследника»…       — Мне касется, я все неправильно нарисовал, — тихим голосом, полным отчаяния, поделился Сюэ Чэнмэй. Ланец только похлопал его по голове.       — Даже так ты можешь очень нам помочь, — Сюэ Ян, явно расстроенный собственными художествами, только нахмурился сильнее прежнего, а потом пробурчал что-то насчет еды. Лань Суй тяжело вздохнул и аккуратно подошел к ширме, чтобы через пару мгновений нырнуть за нее, а потом выйти и унести Сюэ Яна куда-то.       Минюэ Ли, оставшийся в комнате, вполголоса произнес:       — Молодой господин Цзян, я думаю, обсуждение будет долгим, поэтому вам лучше дождаться новостей в другом месте.       — Д-да. Я понимаю, — Цзян Чэну не слишком хотелось уходить, и карты нарисованной он не видел, но этикет и правила поведения говорили, что задерживаться тут не стоило. Удивительно даже, как это его пропустили вообще сюда, на совет ланьских мудрецов…       Он вышел из главного здания и тяжело вздохнул. Но не успел он толком обдумать услышанное, как из-за угла выбежал Не Хуайсан и потащил его куда-то за собой, не слушая вялых возражений. Слово за слово, и вот уже пролетело за прогулкой время, уже раздался звон гонга, зовущего на обед, уже успели подпихнуть ему, Цзян Чэну, вторую порцию риса, потому что «Лянь Минхуа себя плохо чувствует и не может все съесть, а тебе стоило бы подкрепиться ешь!». Цзян Чэн даже не знал, как на это реагировать, потому что не ожидал, что остальные адепты поведут себя… Вот так.       Еще и без причины.       Он съел свою порцию и под пристальным взглядом ланьца, следящего за порядком в столовой, принялся за вторую. Не то что бы он так уж сильно хотел есть, но чужое внимание оказалось приятным и немного отвлекло его от мрачных мыслей о брате и беспризорнике, судьба которого теперь тоже была под вопросом.       И снова — стоило ему отставить пустую миску в сторону, как младший Не тут же принялся щебетать о чем-то своем, о каких-то последних сплетнях, новостях, о своих дурацких запрещенных книжках и выпивке, и мало-помалу, уже на выходе из столовой, подключились адепты, и Цзян Чэну полегчало. Абсурд — но впервые за эти долгие два месяца он ощутил покой, он понял, что не так одинок, как ему казалось.       Даже если это всего лишь иллюзия дня, даже если его брат так и не объявился, даже если ночью он опять проснется и больше не уснет от того, насколько много мыслей его в голове — неважно.       Здесь и сейчас, на одной из заснеженных полян Облачных Глубин под холодным зимним солнцем, ему все-таки стало легче.

***

      Лань Сичень смотрел на карты перед собой так долго, что уже наступил вечер, в комнате стало темно, и ему пришлось встать, зажечь свечи и жаровни, прежде чем вернуться назад к столу. Придвинул свечу поближе, разгладил складки одеяний, выпил давно остывший чай.       Карты. Точки. Разрывы неизвестных барьеров, потому что при тщательном обследовании территории в эпицентре «взрыва» потом нашли храмы и затворяющие камни, исписанные кровью. Древнее и мощное заклинание, не выпускающее и не впускающее ничего и никого.       Так почему…       И храмы.       Гуевы брошенные и оскверненные храмы.       На южных территориях Гусу Лань его брат и Вэй Ванцзи обнаружили именно храм со странным алтарем, неизвестно кому принадлежащими телами, и заработали себе неснимаемое проклятие — еще одна головная боль, из-за которой у Лань Сиченя пропадал аппетит и становились чаще головные боли.       «…что твой брат и молодой господин Вэй устроили настоящее сумасбродство, потому что сначала Лань Усянь напал на Цзинь Гуаньшаня, который до сих пор не в себе после случившегося, потом напал еще и на дежурного адепты из Цзиней, едва не забив его до смерти…».       В следующем письме Не Минцзюэ рассказал о давно заброшенной из-за плохого фэншуя горной деревне, в которой раньше добывали известняк, и о храме, из которого, по его словам, Инь и вырвалась — узнаваемое по форме и расположению строение почти искрилось тьмой, да так, что ничего и тронуть было нельзя — можно заработать себе отравление темной энергией. А внутри — какие-то кучки пепла и кривой, непонятно каким слепцом наспех сколоченный алтарь, стоящий в центре непонятных письмен на полу. Храм.       «…давно позабытая всеми деревушка, затопленная весенними водами, на самых подступах к реке Гоцзы, что ведет прямиком к Вэньским территориям. Не наберется и двух десятков домов, но имеется и гостиница в два этажа, и маленький храм, и даже, кажется, лекарский домик, если верить тому, сколько внутри нашлось лечебных трав, пусть уже сгнивших от времени…».       Цзян Фэнмянь вместе с Пурпурной Паучихой бился на границе, не жалея сил. Юньмэн Цзян пришлось тяжелее, чем остальным — от Инь пострадали озера и реки, и зараза расползалась все дальше от необитаемых, глухих территорий, заходя на населенные людьми земли.       Храм.       «Ходит слух, что Вэнь Жохань на грани смерти, но подтвердить это не может никто — город совсем закрыт, людей расселяют, внутрь не пускают, но даже так я чувствую темную энергию. Она везде, она сильна, и я не могу не думать о Луаньцзан, где даже небо чернеет от Инь, совсем как здесь, в Безночном городе…».       Лань Шунхуа, их шпион в ставке Вэней, тоже докладывал о распространении Инь, ничем не обоснованном и еще более неожиданном, потому что столько тьма, да в Безночном городе? Да ни в жизни…       Храм…       Потому что вряд ли столица Цишань Вэнь могла обойтись без святилища.       Везде храмы. Брошенные, оскверненные храмы, окруженные барьерами, что рухнули в одночасье и извергли из своих внутренностей столько Инь, что…       На его собственной карте было пять точек: на границах между Цишань Вэнь и Юньмэн Цзян, Цишань Вэнь и Цинхэ Не, Цишань Вэнь и Яо (письмо от заносчивого и всем недовольного главы пришло с сильным опозданием), Гусу Лань и Мэшань Юй. И пятая, совсем слабая, в Безночном городе.       Еще две он так же легко, еле заметно, поставил на границе Юэян Чан и Ланьлин Цзинь и между Ланьлином и Гусу Лань. Обе подсказала ему криво, жирно исписанная карта пятилетнего беспризорника, которой не было никакой веры, и точки мальчишка ставил даже не на границах — рядом или просто где попало.       Но Лань Сичень был достаточно умен для того, чтобы увидеть закономерности. Он проставил еще несколько на границах между другими орденами, большими и малыми, однако никакой фигуры у него составить не получилось, ни о каких храмах, барьерах и атаках Инь из тех краев не писали, а потому он сдался.       И машинально бросил взгляд на край стола, где в обрезе ткани лежали колокольчик духа и подвеска для Бичэня.       Подвеску он помнил, как свою собственную, что висела на его Шоюэ. Длинная белая лента из того же материала, что и их налобные ленты, и кисть из духовных нитей, вместе с лентой крепящаяся к серебряным бусинам, на которых вырезаны иероглифы «Ян» и «свет». Подвеска была настоящей. Такую не подделать.       И колокольчик духа ордена Юньмэн Цзян… Если молодой господин Цзян говорил правду, то что же тогда предоставил на обозрение публики Цзинь Гуаньшань? Чей тогда колокольчик он отдал Цзян Фэнмяню, чтобы доказать преступления его приемного сына? Лань Сичень был юн, но он уже хлебнул достаточно горя, чтобы понять — Цзинь Гуаньшань не так прост. Даже этот фарс с наследником ордена, которого вытащили словно из-под земли, был придуман с какой-то конкретной целью — знать бы, с какой.       А-Хуань устало простонал и просто упал головой на сложенные руки. Он устал. Устал от давления, от неизвестности, устал решать срочные вопросы в количестве «бесконечно», устал ждать новостей о любимом брате и натягивать на лицо улыбку, чтобы никто не видел его настоящих переживаний…       Он так устал…       Пальцы нежно и трепетно коснулись ленты. Нежная, прохладная ткань, чуть выпирающие вышитые заклинания защиты и изгнания зла — тонкая ручная работа. Холодный металл и приятная круглая форма, которую удобно перекатывать в руке, когда задумаешься. Сердце ныло, болело, но продолжало биться, жизнь продолжала идти вперед, как и весь мир вокруг, и никто не собирался ждать, пока Лань Сичень найдет в себе силы отпустить брата и смириться с тем, что того не удержат в узде никакие стены, никакие правила и запреты.       — А-Ин… — сорвалось тихое с губ, и Лань Сичень прикрыл глаза, не желая ничего видеть. Всего меньше двух месяцев — а он уже сходит с ума от беспокойства, вины, боли, терзаний, одиночества… — А-Ин, где же ты, маленький…       Слеза неприятно защекотала щеку.       В кабинете главы все еще пахло османтусом и болью.