Сезон дождей

      Даже сквозь несколько слоев мокрой одежды Камило чувствовал тепло руки Бруно, что обнимала его за плечи. Будь они в какой угодно другой ситуации, то он бы уже давно поспешил оттолкнуть дядю от себя, и убежал бы в комнату, в очередной раз не справившись с нахлынувшими от спонтанной близости эмоциями. Но сейчас ничего такого не было. Камило все еще ощущал себя достаточно ужасно, чтобы думать и чувствовать. Его состояние правда чем-то походило на алкогольное опьянение. Голова также кружилась, а ноги подкашивались. Но он из последних сил старался держаться.       Камило понимал, что они, пробираясь сквозь колючие заросли кустов, идут домой. Наверное, ему стоило возмутиться, ведь в лесу он оказался только по причине того, что хотел сбежать. Однако он не испытывал ничего. Разве что желание прекратить все, как можно скорее. Абсолютно все. Камило отмахнулся от любых мыслей, решив, что обдумает все позже, и просто разрешил себе окончательно перестать хвататься за тонкую связь с разумом. Надеялся, что завтра станет лучше. Завтра, ему получится сбежать, а сегодня можно вернуться и просто немного отдохнуть.       Отдых — Камило его по-настоящему не хватало. Жаль только, что, находясь в Энканто, он никак не мог его получить. Это чудесное райское место будто давило со всех сторон. Иногда Камило казалось, что кто-то непрерывно смотрит ему прямо в душу, видя все его грязные тайны. Конечно, это не так, Камило понимал, что подобное чувство — лишь игра воображения, но лучше от этого все равно не становилось.       Почти стемнело. Только в моменты, когда молнии пересекали небо, становилось светло, почти как днем. Благо вдали уже показались тусклые огни городка. Значит, они не останутся на ночь в лесу, уже хорошо.       Всю дорогу Бруно что-то говорил Камило. Кажется, пытался успокоить, правда, непонятно кого: племянника или все же себя. Ситуация пугала его почти до ужаса, но Бруно был рад, что смог вернуть Камило домой до того, как с тем успело произойти что-то по-настоящему страшное. Только вот какое-то назойливое предчувствие подсказывало ему, что страшное еще впереди. Произошедшее сегодня — только начало пути.       Камило, сквозь пелену бреда, окутавшую разум, все же смог понять, что они подошли почти к самой Касите. Липкий страх подсказывал, что если кто-то их увидит, то все станет хуже. Однако Камило попытался себя убедить, что это совсем неважно, ведь он все равно покинет Энканто завтра. Когда придет в себя, и когда дождь закончится. Правда, он обещал длиться еще долго, но ничего, Камило что-нибудь придумает. Сейчас хотелось только оказаться в своей комнате и без сил упасть на кровать.       То, что их никто не заметил — всецело заслуга Бруно. Годы, что он прожил в этом доме, скрываясь, сделали свое дело. Он прокрался к двери комнаты племянника, продолжая придерживать того за плечи. Казалось, что если он отпустит, Камило просто раствориться в воздухе.       И все же отпустить пришлось.       Когда руки Бруно потянулись к пуговицам на рубашке Камило, последним овладело странное чувство. Сперва это была радость и даже некое предвкушение, но они очень скоро прошли, словно их и не было. Почему-то в этот момент, чувства, что возникали у Камило, стоило дяде подойти ближе, не появились. Никакого возбуждения и желания. Правда странно. Должно быть, дело в пережитом стрессе, или еще в чем-нибудь. Впрочем, плевать.       Плевать было ровно до тех пор, пока Камило не осознал. В каком бы состоянии он не находился, понимание того, что он актер, а мир вокруг — театр, никогда не оставляло его. Оно стало с ним единым целым, такой же его частью, как рука или нога. Перестать притворяться — сродни тому, чтобы перестать дышать. Наверное, иронично, что за этот день он на какое-то время успел позабыть, как делать последнее.       Камило попытался улыбнуться. В каком-то смысле это говорило о том, что ему стало лучше, и он смог взять себя в руки, но, на самом деле, лучше могло стать лишь тогда, когда он наконец прекратит спектакль. То есть никогда.       — Ч-что ты делаешь? — спросил он.       Голос предательски дрожал, выдавая то, что Камило холодно и, честно говоря, по-прежнему страшно.       — Надо снять мокрую одежду, — объяснил Бруно, правда не видя ничего зазорного в том, чтобы помочь племяннику раздеться.       Камило также опустил весь сексуальный подтекст, который непременно учел бы, будь они в другой ситуации. Но сейчас он слишком устал, был слишком слаб. Камило попытался поднять руку, и она, по ощущениям, весила несколько тонн. Ничего не вышло, поэтому он просто обессилено позволил Бруно делать все, что угодно.       А потом, когда мокрая ткань рубашки была стянута с его плеч, он вспомнил о порезах. Ужас, что окутал его, был намного холоднее любого дождя. Камило вонзил ногти в ладони, желая наказать себя за собственную глупость. Как можно было не подумать об этом раньше?!       Он сделал неуверенный шаг назад, натягивая рубашку обратно и попросил:       — Нет, не надо, не трогай.       Интонация вышла слишком напуганной и жалобной, даже голос звучал как-то иначе.       — Что такое? — спросил Бруно.       На его лице отразилось взволнованное удивление. Брови поползли вверх, а губы разомкнулись. Бруно откинул влажные волосы со лба и неосознанно потянулся к Камило руками. Он не думал о своих действиях, просто поступал так, как казалось нужным.       В комнате горел теплый свет, но даже в нем лицо Камило казалось непривычно бледным. Глаза нездорово блестели. Его плечи, будто в панике, дрожали, и сам он выглядел совсем не так, каким Бруно привык его видеть. У Камило все же не получилось прятаться за маской до конца. Она раскололась на части, и он показал себя настоящего — жалкого, никчемного.       — Надо снять одежду, ты замерзнешь и заболеешь, — сказал Бруно.       Камило спорить не стал. Ему самому хотелось избавиться от мокрой ткани, но даже в таком состоянии, он понимал, что раздеваться перед Бруно — не лучшая идея. Хотя, в другое время сделать это, наоборот, хотелось очень сильно.       — Отвернись, — попросил он, — то есть уходи, я сам.       — Я отвернусь, но… но мне надо убедиться, что ты в порядке.       — Я в порядке, — соврал Камило.       Получилось даже увереннее, чем он рассчитывал. Это не могло не радовать. Он быстро стянул с себя одежду. Вместе с ней с руки соскользнул бинт, обнажая сегодняшние порезы. Кожа вокруг них покраснела и воспалилась. Стоило обработать, но Камило сейчас было совсем не до этого. Он поспешил забраться под одеяло до того, как Бруно обернется. Повезло, у него получилось.       Камило хотел еще что-то сказать, но стоило голове коснуться подушки, как все вокруг покрылось какими-то странными белыми пятнами, а потом они плавно исчезли, погружая мир во тьму. Это не было похоже на те приятные моменты, когда засыпаешь. Скорее, это походило на потерю сознания, либо же это оно и было. Впрочем, темнота ощущалась намного приятнее, чем все, произошедшего до этого, поэтому Камило окончательно погрузился в нее.       Гроза шла еще долго. Лишь ближе к полуночи раскаты грома начали стихать.       Камило спал, но сон его был неспокоен. Сквозь бездонную темноту прорывались неприятные яркие вспышки образов, в последствии, складывающиеся в цельную картинку. Камило терпеть не мог сны. Объяснялось это тем, что у него они никогда не бывали хорошими. Только кошмары, чаще всего, один и тот же.       Однако сегодня тот самый сон несколько изменился, становясь еще более мрачным и угнетающим. Раньше его содержание включало в себя разговор с семьей, возникающий при разных обстоятельствах, но заканчивающийся одним и тем же — осуждением в глазах родных и необходимостью уйти. Сейчас же что-то изменилось. Во сне родственники все также смотрели на него, но глаза их были пусты, как у бездушных кукол. А потом Камило понял, что смотрит не на них, а на самого себя. Дальше все начало меняться с большой скоростью, от чего голова шла кругом. Камило видел перед собой Энрике и его ехидную ухмылку, потом кузин, каждая из которых горестно вздыхала. Брата и сестру — они плакали. Потом родителей. Над головой Пепы вспыхивали молнии, такие же жуткие, как сегодня на небе. Последним образом стала бабушка       Альма. В ее руке был зажат тот самый нож, которым Камило вот уже два года подряд резал себя. Она подошла ближе. Взгляд ее был опущен, но Камило казалось, что если она поднимет голову, то он увидит в ее глазах две кромешно черные бездны. Альма медленно подходила к нему. Вокруг сгущалась тьма. На мгновение Камило показалось, что он видит проблеск света, а в нем силуэт Бруно, но очень скоро все исчезло. Осталась только бабушка и ее рука с ножом. Холодное лезвие коснулось шеи. Камило хотел попросить Альму не делать этого, но, посмотрев на бабушку, увидел не ее, а себя, стоящего перед зеркалом. Это именно он прижимал нож к собственной шее. Камило ничего не мог сделать. Надежда проскользнула в нем, когда он отвел руку в сторону, но она была обманом. Жест предназначался для того, чтобы с размаха пронзить шею. На зеркало брызнула темно-бордовая кровь, ей же пропиталась рубашка. Камило чувствовал на языке ее мерзкий солоноватый привкус, она текла дорожками из уголков губ. Боль пришла не сразу, но была сильной, а потом…       Камило проснулся. Резко вскочил на кровати, хватаясь рукой за горло. Сон. Всего лишь сон.       Понадобилось время, чтобы понять, что все хорошо. Однако зажженная свеча, стоящая на прикроватной тумбочке, сразу привлекла к себе внимание. Камило вздрогнул от неожиданности, когда увидел Бруно, сидящего на стуле возле его кровати.       — Я подумал, что тебе лучше не оставаться одному сейчас, — поспешил оправдаться дядя, — вот и решил побыть здесь немного.       Бруно пересел на край чужой постели и мягко посмотрел на Камило. От его теплого взгляда правда стало немного спокойнее, но лишь на несколько секунд. Камило захотелось убрать все еще влажные кудри, лезущие в глаза. Он просто поднял левую руку, чтобы сделать это. А потом осознал, что совершил одну из самых страшных ошибок в своей жизни.       Лицо Бруно резко переменилось. Он заметил.       Камило поспешил убрать руку, но Бруно осторожно перехватил ее, поднося к своему лицу, чтобы окончательно убедиться в том, что увидел. Камило ощутил, как душа медленно, но верно покидает его тело. Сейчас, впервые в жизни, он по-настоящему не знал, что делать. Отчаяние нарастало, способность дышать вновь покинула его.       — Это… это? — голос Бруно, как и его рука, ощутимо дрожал. — Т-ты сам это сделал? Но, Камило, мальчик мой, зачем? Что случилось?       В словах и интонации не было ни капли осуждения. Лишь самое искреннее беспокойство. Камило это почувствовал, даже попытался подумать, как повернуть ситуацию в шутку или что-то вроде того, но стоило ему попытаться начать говорить, как с губ сорвался сдавленный всхлип. Глаза наполнились горячими слезами, которые тут же бесконтрольно потекли по щекам. Ком нарастающей истерики застрял в горле.       — Я… я не могу так больше, — только и смог прошептать Камило.       А после он расплакался. Навзрыд. Благо вовремя успел закусить губу, понимая, что Долорес не должна ничего услышать. Хотя, на самом деле, уже было все равно. Все равно было даже тогда, когда Бруно притянул его к себе, крепко обнимая.       Камило уткнулся носом в дядину шею, продолжая плакать. Бруно ласково гладил его по обнаженной спине, надеясь хоть немного успокоить.       Неизвестно сколько времени прошло. Может пять минут, может двадцать. Они сидели так до тех пор, пока Камило не начал дышать ровнее. Слез больше не осталось, единственным напоминанием о них служили высохшие соленые дорожки на щеках. Внутри у Камило была пустота. Все еще не хорошо, но всяко лучше боли. Он прикрыл глаза, чувствуя, что засыпает. Теперь уже точно силы окончательно покинули его.       — Все будет хорошо, — словно откуда-то издалека донесся голос Бруно. — Я с тобой.       Камило почувствовал, как дядя помогает ему лечь, а потом сам забирается в кровать и вновь его обнимает. Рядом было так тепло. И на удивление спокойно. Камило даже на миг позволил себе поверить в то, что все будет хорошо. Но только на миг, ведь ничего по-прежнему не было хорошо.