Сезон дождей

      Камило проснулся в одиночестве. Голова предсказуемо болела. Однако, что странно, он слишком хорошо помнил прошлую ночь. Правда, он уже совсем не знал, как к этому относиться. На него навалилось столько всего, что разобраться в образовавшейся в голове каше было физически невозможно. Камило не знал, сожалеет ли он или, наоборот, радуется. Странно, по ощущениям почти ничего не изменилось. Он все также ощущал печаль и апатию. Чуда не случилось. И, даже получив желанное, Камило не смог почувствовать себя лучше. Но ему понравилось, в этом он был уверен.       Ночь все же оставила, скорее, приятные воспоминания. Камило помнил, как было хорошо. Помнил то чувство единства и близости. Как помнил и то, по какой причине Бруно согласился. Он угрожал ему. Звучало ужасно. Камило почувствовал укол стыда за свои действия, но он был недостаточно сильным, чтобы причинить настоящую боль. Почему-то он не испытывал серьезных сожалений о содеянном. Камило отнесся к этому на редкость спокойно, словно всего лишь попросил дядю о незначительном одолжении, а не прибегнул к шантажу. В конце концов, это был единственный способ, иначе между ними ничего бы не произошло.       Камило по-прежнему чувствовал опустошенность, в ней терялась большая доля сожалений. И вместе с тем он испытывал раздражение и даже злость. Тяжелый груз, что лежал на плечах, будто бы только стал еще тяжелее. Он до последнего надеялся, что, если у них с Бруно случится секс, все непременно пройдет, но ничего не прошло. Камило все так же презирал себя за то, кем он является и все так же боялся, что семья обо всем узнает.       Нужно было что-то придумать, дальнейший план действий, потому что продолжаться дальше так больше не могло. Это путь в никуда, Камило понимал. Но и какого-то позитивного исхода он не видел. Поэтому, оставив все мысли, словно позорно от них сбегая, он выбрался из постели и пошел в душ, держась за голову.       Холодная вода помогла прийти в себя, но не избавила от последствий чрезмерного количества выпитого алкоголя. Камило не отказался бы от свежей выпечки тети Джульетты. За ней он и отправился.       Весь последующий день прошел в суете. Уборка дома после праздника завершилась только ближе к вечеру. Все это время Камило вяло изображал деятельность, но, на самом деле, только ходил из угла в угол, ощущая себя как-то никак. На Бруно он старался не смотреть, но их взгляды все равно несколько раз пересекались.       Глаза Бруно были наполнены болью и даже скорбью. Камило было неприятно видеть это. Он искренне не хотел быть причиной того, что дяде плохо. Но, в ином случае, ему бы пришлось отказаться от собственных желаний, что было бы абсолютно правильно. Однако Камило не хотелось так поступать.       Когда уборка подходила к концу, на Камило свалилась необходимость поговорить с Бруно. Избегать друг друга было легко, но в тоже время невероятно тяжело. Однако, что сказать Камило не знал. Он уже ничего не знал. Единственное, что приходило на ум — повторить. Серьезно.       К настоящему моменту ему стало настолько все равно на все, что он был не против пойти на подобный шаг. Даже если это совсем не лечит душу, то хотя бы телу будет хорошо.       Подсознание подсказывало Камило, что очень скоро все закончится. Он будто чувствовал это. Но, что вызывало у него подозрение, предчувствие не было плохим. Хотя, быть может, самое понятие «конец», никак не может нести в себе ничего позитивного. Но, с другой стороны, нет ведь ничего плохого, например, в завершении страданий?       Камило было тошно от происходящего. Вся картина в целом вызывала какие-то липкие противные чувства. Это было не то отвращение, что он испытывал поначалу. Чувства казались другими и, наверное, больше всего напоминали жар и лихорадку, что наступали в начале болезни. Только симптомы эти были не внешними, а внутренними.       В любом случае, надо было что-то делать, поэтому после ужина Камило сказал Бруно, что будет ждать его в своей комнате. Дядя не мог не прийти.       Ожидание продлилось недолго, Камило даже не успел начать нервничать, как Бруно постучал в дверь. Первым делом Камило поспешил запереть ее, что вызвало у дяди обреченный вздох.       — Мы снова будет заниматься… этим? — до отчаяния печально спросил он.       Камило пожал плечами. Он прекрасно видел, что Бруно не хочет этого, что ему противно. Камило его понимал. Это нормально, когда секс с кровным родственником воспринимается, как что-то отвратительное. Ненормальным был он, ведь хотел этого.       — Камило, — начал было Бруно, но так и не нашел, чего сказать.       — Да?       — Что мне сделать, чтобы помочь тебе? — мягко спросил Бруно.       Слова прозвучали тихо и, во многом, трагично. Чем-то напоминало последнюю реплику актера в спектакле, финал которого показал гибель всех героев. На Камило произвело впечатление и он, пожалуй, впервые в жизни сам задал себе этот вопрос.       Все эти годы он хотел, чтобы стало лучше, но он никогда не задумывался о том, что конкретно должно произойти, чтобы долгожданное облегчение наступило. Резал руки, причинял себе боль, желая наказать себя, но, как оказалось, он боролся лишь со следствием, но не с самой причиной. Она крылась в чем-то другом, и Камило не понимал, в чем конкретно. Но точно не в том, что ему нравятся парни. Позже, влюбившись, если, конечно, это слово уместно, в Бруно, он начал считать, что если у них что-то получится, то все изменится, но…       — Я не знаю, — произнес Камило.       — Ты… ты правда у-убьешь себя, если я не буду, ну… ну ты понял? — осторожно спросил Бруно.       — Я не знаю.       Камило горько усмехнулся. Ему казалось, Бруно не поведется на этот шантаж. Хотя, то, что он поверил, вполне закономерно. Ему это было свойственно. Бруно в принципе легко было принудить к чему-либо. Стремясь давать семье только хорошее, он был готов на все.       Камило посмотрел дяде в глаза, словно пытаясь найти подсказку там. Наверное, лучше было поискать ее в зеркале, в отражении собственной души. Пока Камило сам не поймет, в чем нуждается, едва ли кто-то ему поможет. Особенно Бруно. Он совсем не тот человек, который правда может на что-то повлиять. Единственное, за что что Камило мог зацепиться — дядино предсказание, говорящее о том, что в будущем он будет счастлив. Но он все еще не верил в то, что оно сбудется.       — Может есть хоть что-то? — с трепетной надеждой спросил Бруно.       Да, есть. Камило смотрел на дядю и понимал, что все еще хочет его. Все еще находит его привлекательным, мечтает ощущать его прикосновения. Желает повторить прошлую ночь.       — Да, — сказал Камило, почему-то улыбаясь. — Давай повторим.       Бруно тяжело опустил голову, позволяя темным прядям скрыть его лицо. Он не видел другого выхода, кроме как сдаться. Страх, что Камило причинит себе вред не отпускал его ни на секунду. Для него жизнь племянника превыше всего, поэтому он был готов поступиться собственными принципами, и все же не мог не возразить:       — Разве тебе не кажется, что так нельзя?       — Возможно, — покачал головой Камило, — но я этого хочу, я ненормальный, да?       — Нет, конечно, нет, ты нормальный, — поспешил заверить Бруно, — может ты просто, ну… запутался?       Предположение, выдвинутое дядей, было верным, но Камило предпочел пропустить его мимо ушей. Он настолько сильно был убежден в собственной неправильности, что любое утверждение обратного, воспринималось им, как намеренная ложь. Бруно говорил это, только потому, что хотел, чтобы Камило… Успокоился, передумал, еще что-то. У него не было идей, чего конкретно дядя хочет от него добиться, но он понимал, что Бруно не хочет сексуальной связи с ним. Осознание этого должно было занять приоритетную позицию, но Камило последнее время часто сначала делал, а потом думал.       — Не знаю, но может проверим это?       На этот раз Камило не был пьян, но почему-то, так же уверенно, как вчера, подошел к Бруно и коснулся его шеи губами. Последний вздрогнул, но не оттолкнул. Рукав рубашки Камило задрался так, что свежие порезы и старые шрамы слишком сильно бросались в глаза. Он не мог допустить, чтобы на юной смуглой коже появился еще хотя бы один порез.       Бруно не ответил на прикосновения, но и сопротивляться не стал. А Камило этим воспользовался. Но, если в происходящем и было что хорошее, то это обещание, которое Камило дал сам себе. Он поклялся, что сейчас, на трезвую голову, он постарается окончательно понять, что чувствует к Бруно и к самому себе. Воспользоваться их близостью, чтобы наконец решить, как поступить дальше. Жаль только, Камило по-прежнему выбирал между побегом и смертью.       И, когда все закончилось, он был почти готов выбрать смерть.       Потому что ничего не изменилось.       Он лежал рядом с Бруно на собственной постели, пытаясь отдышаться. Все прошло почти, как вчера, разве что ощущалось уже не так ярко. И все же его фантазии воплотились в реальность. Но вместо ожидаемого счастья, Камило чувствовал лишь бессилие и отвращение. Стоило немного прийти в себя, как он перестал хранить в памяти то, как хорошо было. Мысли вернулись к семье, к тому, что Долорес могла что-то услышать. А еще он подумал о том, как же все-таки ужасно поступил по отношению к Бруно.       — Знаю, ты меня не простишь, — тихо сказал он, вглядываясь в темноту потолка.       — Я не…       — Не говори ничего, — перебил Камило, будучи не в состоянии ничего выслушивать.       В какой-то момент осознание стало окончательно явным. Как бы Камило не пытался переубедить себя, он чувствовал, что, получив желаемое, он так и не обрел долгожданный покой. А, собственно, на что он надеялся? Что у них с Бруно будет любовь до гроба, как в тех детских сказках? Что они поцелуются, а потом сыграют свадьбу? Нет, он никогда не мечтал о таком. До Камило почему-то дошло лишь сейчас, что с самого начала все ограничивалось низменными потребностями. Он искренне верил в то, что любил Бруно, но правда крылась в том, что любви не было никогда. По крайней мере, такой любви. Наверное, Камило тянуло к Бруно потому, что он, во многом, видел сходства между ними: оба отвергнуты семьей, не такие, лишние. Эта тяга переросла в привязанность, но между привязанностью и любовью никогда не стоял знак равенства.       «Я не люблю его» — мысль, что не отпускала Камило. Она одновременно была шокирующей и очевидной. И мерзкой. Но значит ли это, что все было напрасно? Нет, наверное, ведь не опустись Камило до этих ужасных аморальных действий, он никогда бы так и не понял.       Камило закрыл глаза, проваливаясь в тревожный сон. Бруно остался рядом, хотя никто не мешал ему уйти. Лишь под утро Камило услышал, как скрипнула кровать.       За завтраком Бруно выглядел подавленным и виноватым. Впрочем, так он выглядел всю последнюю неделю, отчего одно изменение было заметно особенно сильно. Глаза Бруно панически блестели. Причина этого стала ясна, как только Бруно удалось подловить момент остаться наедине с Камило.       — Ты только не нервничай, все в порядке, — начал он, — просто…       — Что? — прервал Камило.       — Сегодня, когда я выходил из твоей комнаты, я встретил эм… твоего отца.       Сердце Камило сорвалось куда-то вниз, а кончики пальцев поледенели. Он почувствовал страх и какую-то безысходность, пусть Бруно толком ничего и не успел объяснить. Когда первый шок прошел, Камило испытал злость к себе за то, что действовал слишком неосмотрительно.       — Но я ему ничего не сказал, то есть, он и не спрашивал. То есть, — Бруно запинался, — он заметил, что с тобой что-то случилось и спросил об этом, а не… ну… о нас. Но я сказал, что все хорошо, и он отцепился от меня.       — Не мог с этого начать? — возмутился Камило, облегченно вздыхая.       Хотя, поводов для облегчения не было. Если ситуация и была когда-нибудь максимально ужасной, то это сейчас. Камило понимал, что Феликс не оставит его в покое, необходимо было срочно что-то придумать. Однако, к сожалению, придумать ничего Камило так и не успел.       Он встретил отца, поднимаясь к себе. Феликс стоял, облокотившись о перила и смотрел прямо на сына, как бы намекая, что им придется поговорить. Сердце Камило вновь пропустило несколько ударов, но он, не подавая виду, продолжил подниматься по лестнице.       Феликс взял его за руку, когда он оказался на самом верху. Крепко сжал запястье пальцами, не давая и шанса вырваться.       — Пойдем, — твердо сказал он, ведя сына в направлении их с Пепой комнаты.       Очутившись внутри, Феликс запер дверь. Оказывается, не только Камило обзавелся крючком. Он подвел сына к кровати, жестом приказывая сесть, после чего сам опустился рядом.       — Я мог бы начать издалека, — сказал Феликс, — но я спрошу напрямую. Что с тобой происходит?